Хронология одинокого человека

Неясно, до скольки досидели бы Присцилла и Северус, если бы их не окликнули. За тот в меру длинный промежуток времени, за который Присцилла успела рассказать примерно три лишних истории о всех преследующих её в приёмных семьях несуразицах (однажды она на спор забралась на широкую каменную ограду одного из её новых домов, и даже умудрилась пройти почти по всему периметру участка, пока её нога предательски не соскользнула; в другой раз она полезла за мячом в соседний двор, но не ожидала, что он с концами заброшенный и является обителью для дюжины бродячих собак; а буквально спустя два года её так и забыли на ярмарке, что пришлось идти до соседнего города пешком), в столовой уже убрали весь чай и несколько раз незначительно поссорились. Нет, Бёрнса ни в коем случае не устраивала произошедшая в приюте ошибка, и он, казалось, всё ещё крайне недоумевал, как же так ситуация вывернулась. На протяжении пятнадцати минут он безуспешно призывал жену хотя бы написать письмо в этот самый приют для выяснения обстоятельств подобного случая. Вскользь он упомянул, что, разрешив этот случай, стоит сменить ребёнка, и все останутся довольны. Агата картинно-картонно и явно волнительно пыталась успокоить его и отложить все эти невероятно срочные вещи на потом, в то время как Диана оставалась крайне безучастной, что лишь запутывало в разы больше. Эйлин сидела напротив этой троицы с явной ленцой напополам с интересом. Она нервничала из-за последующего за настоящим дня, и из-за того, что так и не вернула пиджак, и осознавала, что лучше бы ей откланяться перед всеми, до одури вежливо извиниться и уйти к себе, но её словно приковало к месту. — Слушайте, — произнесла Эйлин, привлекая к себе всеобщее внимание. — Уже заметно так поздно. Вы, — она кивнула на сидящих перед ней, — все с дороги, день сегодня муторный. И волнительный. Мне кажется, всем лучше пойти спать и обсудить все вопросы завтра. Она, не зная, чем бы ещё дополнить сию ни в единой мере не вдохновляющую речь, слегка пожала плечами. — Ну так, просто предлагаю. — Это даже не твой ребёнок, Эйлин, — вдруг заметил Бёрнс. — А ситуация важная. «Хорошее замечание, — подумала Эйлин и поджала губы, — просто улёт». Ей вдруг вспомнился последний допрос, на котором она присутствовала. Ксавьер, один из самых пока что близких ей следователей, не наблюдал за всем происходящим, стоя где-то справа (а так обычно и бывало, Эйлин никогда не понимала, от чего или от кого он пытался охранять её в абсолютно пустой комнате наблюдения в поздние часы), а сам проводил допрос. Видеть его в маленькое квадратное окошко было также странно, как и слышать, что его голос становится всё выше и выше, и в нём начинают проскальзывать какие-то гневные, острые ноты. Ксавьер в её видении был самым что ни на есть преспокойным человеком в участке. Подозреваемый, сидящий напротив него, казался подозрительно расслабленным, и, видимо, очередным своим встречным и театрально-развязным вопросом вывел Ксавьера из себя. Эйлин со стороны наблюдательницы услышала от него только что-то между набором крепким ругательств и довольно агрессивным предложением навсегда заткнуть рот (пасть, т.е.) и предпочтительно сдохнуть между мусорками за заброшенной заправкой. Не видя, Эйлин аккуратно пошарила правой рукой по столу и с сожалением нащупала пальцами только мягкую, повидавшую ещё её первый день рождения, скатерть. От своей кружки она избавилась одной из первых после Присциллы и Северуса. В голове промелькнуло даже нечто, похожее на сожаление: как же хотелось бы взять сейчас её кружку, перехватить покрепче, и отправить прям промеж глаз Бёрнсу! «Открыл рот впервые за вечер в сторону хоть кого-то, кроме жены. Нашёлся, чёрт бы его драл…» — Да, нечто мне подсказывает, что не мой. Но это не отменяет того, что им обоим лучше уйти спать, — Эйлин резко встала и старалась не смотреть на лица остальной компании. Жар прилил к её по обыкновению бледным щекам, и, сжимая спинку стула, она ощутила, что руки у неё чуть дрожат. — А еще это не отменяет того, что если вы вдруг решите настолько поспешно сдать девчонку обратно, то вы только подтвердите: весь сегодняшний вечер был зря. — с поднимающейся внутри волной ужаса она заметила, как Бёрнс придвинулся ближе. «Не стал сидеть мешком, решил спорить?» — И я не про потраченные на готовку часы. Может это и не мой ребёнок, но, правда, спокойно смотреть и слушать, как ты — конкретно ты, — предлагаешь как футбольный мяч чисто гипотетически, «если что», «отпинать» Присциллу к другой семье после того, как вы её, между прочим, привезли, — Эйлин начала загибать пальцы и искренне пыталась сдерживать громкость своего голоса, — накормили, заболтали по дороге, после того, как Диана, простите Господи, но пёрлась, иначе это не назвать, с незапамятных далей сюда, и как именно на неё одну вы спихнули все доверенности, документы и расходы на дорогу… Она тяжело выдохнула и развела руками. — Короче, я считаю, что это всё немного неправильно. Судя по ней, она семей десять сменила, и мне кажется, что это минималка, — Эйлин сделала шаг назад. — Да, произошедшая ошибка — и правда нелепая. Не отрицаю. Но «кидаться» вот так живым, между прочим, ребёнком — в конкретно моей картине мира неправильно. — И что ты предлагаешь мне сделать с этим, Эйлин? — Голос Бёрнса звучал так, будто он по-настоящему интересовался решением этой проблемы. — Выяснить, почему так вышло. Но оставить. Полюбить, зауважать и воспитать. — Но это не мальчик, Эйлин… — Ты нашел не того человека, которому можно вот так пожаловаться на эту проблему, — уже смягчившись, покачала головой Эйлин. — Северус тоже не очень-то и планировался оказаться мальчиком. Кроме того, он не планировался оказаться слепым и глухим в таком раннем возрасте, и, кроме данного, я лично не ожидала, что мне придётся сидеть в Мунго дни и недели и наблюдать, как ему шьют из отбросков кожи новое лицо. Не перетягиваю одеяло страданий на себя, но просто стараюсь утвердить схожий случай. Воцарилось завершающее, вполне удовлетворительное для Эйлин молчание. Она нервно глянула в сторону, и сердце у неё кольнуло: мать была ей довольна. Вот-те на. — Бёрнс, я очень верю в то, что мужчины — сильный пол. Да, что-то явно пошло не по плану, но вместе с тем я верю: если у меня вышло полюбить сына даже после факта того, что да, внезапно — он не родился девочкой, то и у тебя всё выйдет. Я не сомневаюсь, что за твоей каменной рожей найдётся хоть капля сочувствия для этого существа. — Я также хочу в это верить. На том они и разошлись: Агата буквально рывком затащила мужа на верхний этаж, заранее получив от Эйлин сердечное согласие на то, что да, пока у них разборки, она не без лишнего удовольствия отправит детей в постели. Мать подмигнула ей и в свою очередь принялась хлопотать с Дианой: увела её в сторону гостевых комнат, в одной из которых любезно оказались оставлены её вещи. И лишь тишина осталась Эйлин спутницей. *** Северус впервые спал с раскрытой дверью. Да, может его с Присциллой, пусть и заметно сонных, в порядке живой очереди послали сначала в ванную, а затем по кроватям, но они оба чувствовали, что дом не спит: было слышно, как на нижнем этаже Диана сетует Эдит на долгую дорогу и грохочущие поезда, как через всего-то одну комнату от них за закрытой дверью активно и громко нечто обсуждают Агата и Бёрнс. И в комнате Присциллы, и в комнате Северуса приоткрыли окна, и теперь ледяной сквозняк нёс из одной комнаты в другую свежесть ночи, чьи часы уже заметно заступили за полночь. Они разговаривали так, будто были друзьями долгие годы, но трагически расстались, а теперь встретились вновь и как в прошлые времена буднично и легко обсуждали планы на завтра. Присцилла — громко и непринужденно, умостившись меж подушек в белых наволочках как среди снежных сугробов, глядя в потолок и параллельно думая, что ей нужно немного месяцев — и она выпросит краски, выпросит разрешение, и отметит на видимой ей с кровати части потолка созвездия, сделает их, как было в её прошлом доме; Северус — непривычно и осторожно, переложив подушки в изножье кровати, ибо так было и удобно слушать, и разговаривать, одновременно поглаживая ждавшую его всё это время в комнате сову. — Здесь неподалёку есть маленькая деревня, за холмами. Их видно из окна в столовой. — Ты там когда-то был? — Был, — Северус зевнул. Ему приходилось определенным образом держать голову, чтобы минимально касаться левой стороной лица подушки. Крем ещё не впитался. — Там хорошо, все люди приветливые, но кроме жилых домов почти ничего нет. Церковь вроде есть. — А этот город ты хорошо знаешь? — Достаточно. — Пойдём гулять? Северус подумал лишь миг, прежде чем ответить: — Конечно. — А затем, подумав, сразу добавил: — Только если тебя отпустят. Где-то там, через пару стен от него, захихикала Прис. — Так или иначе, я найду способ! И оба замолкли, каждый в своих думах: что было для Присциллы самым регулярным и нормальным актом взаимодействия с миром, для Северуса оказалось волнительно и из-ряда-вон приятно. — Ну тогда, спокойной ночи! — Спокойной! Зашуршали одеяла, сова ухнула и, скрежеча когтями, уселась на подоконнике, зажмурившись от обуявшего её свежего воздуха. Северус заворачивался в одеяло и готов был вот-вот нырнуть в благодатный сон, как из соседней комнаты донёсся ещё один вопрос: — Северус, ты во сколько встаёшь? — Обычно до восьми утра, если рано надо проснуться. — Разбудишь меня, если встанешь раньше? — Конечно. И засыпая, Северус в первую очередь думал о том, что всё не так уж плохо обошлось. Он не знал, как себя чувствовать и что думать, но в голове у него всё-таки засела мысль такого толка: что ни сделалось, то к лучшему. Завтра они наверняка пойдут гулять. И как бы было хорошо, если бы не палило солнце!.. *** Как только все жильцы, старые и новые, на пару с гостьей заснули самым что ни на есть разным сном, Эйлин, кряхтя и потягиваясь, наконец-то вылезла из-за рабочего стола. Ей всё ещё желалось бодрствовать несмотря на тонну бумажной работы. В крайней мере она пожелала себя в данном убедить: в самом-то деле она нервничала и до сих пор боялась, что что-то точно пойдёт не так. Её комната была приткнута между пространством кухни и коридором с комнатами для гостей, причем последние для всякого впервые прибывшего оказывались поразительно похожи одна на другую, а первое ввиду своей формы делало отведённое для Эйлин место помещением неправильной, престранной формы, имеющем схожесть с надкусанным прямоугольником. Широкая кровать, массивный стол ещё из отцовского кабинета, табуретка, зеркало, шкаф с книгами и длинный ковёр на полу — вот и всё убранство. На кровати — не застеленное ещё с утра бельё, на столе же бумажный бардак, а про строгую иерархию, которую так любила время от времени мать, относительно книжного шкафа можно было с удовольствием забыть. Вынь одну бумажку — на тебя посыпятся пять дополнительных в компании с увесистой книгой. В её спальне было лишь одно узкое вертикальное окно, схожее с такими, в какие смотрятся принцессы в старых сказках в ожидании принца, пока томятся в высоченных башнях, поросших диким виноградом и густой травой. К сожалению, Эйлин довольствовалась природой снаружи лишь с невероятной высоты первого этажа, но не сказать, что дико жаловалась: просто она не оказалась в рядах ценительниц, и в последнее время разнотравье Англии интересовало её крайне скудно. Маленькие часики на полке шкафа, чуть погнутые с одного бока, своими ярко-красными стрелками показывали два часа ночи. Эйлин надо было оказаться в зоне доступа автобусной остановки через четыре часа, и она не думала о том, чтобы лечь спать. Дверь, которая вела из кухни в старый яблоневый сад, на ночь оставили приглашающе-раскрытой. В кухне тлел полумрак, доносился слабый, еле слышимый скрип, а за порогом клубилась тьма, пустая и шуршащая бесконечным множеством пышных старых яблонь. Будучи ещё юной, до учёбы в Хогвартсе Эйлин иногда также блуждала по спящему, тёмному дому. Ей нравилось стоять на пороге своей комнаты и ждать, пока глаза привыкнут к темноте, слушать любой звук, какой соизволит подкинуть ей поместье, и различать хорошо знакомые силуэты в тусклом лунном свете, если такой и был. Её и тогда ещё тянуло сидеть в кресле в гостиной в тишине и смотреть в одну точку; думать о планах на завтра, разглядывая запертых под стеклом бабочек в рамках, или фантазировать о том, что бы она хотела съесть на завтрак, болтая ногами в абсолютном безмолвии. В гостиной Слизерина ей не удавалось так развлекаться: погруженная куда-то в свои мысли, тихая и недвижимая, она пугала сначала своих соседок, случайно проснувшихся среди ночи, а затем и студентов других курсов, если пересаживалась в пространство гостиной факультета. Темнота такими темпами перестала быть её основным страхом; пережитые в Коукворте дни в холоде и отсутствии электричества, когда она уже не могла сидеть на месте, а обязующий её великий долг материнства вынужденно толкал Эйлин на самую разную деятельность, лишь поместили эту фобию под замок. Со временем Эйлин начала бояться совсем иного. И тем не менее, когда она увидела какое-то движение в черноте старого яблоневого сада, то всё равно вздрогнула и инстинктивно отступила назад. Несмотря на надетый еще в комнате тёплый свитер, она вмиг ощутила, как по телу пробило волной холода. Пачка сигарет, как бы невзначай удерживаемая ею в руке, с тихим стуком упала на порог, между расхлябанными кроссовками Северуса, уже приобретшими статус домашних тапок, и низкими здоровенными сапогами с широким голенищем, служащими универсальной уличной обувью для каждого случайного гостя. — Бёрнс! — Эйлин порывисто выдохнула и помотала головой, словно явно раздосадованная (а так оно отчасти и было) подобной встречей. — Ты меня до кишок испугал, я думала, здесь никого нет. — Извини, Эйлин, я не хотел тебя испугать, — донеслось с покосой скамьи самым что ни на есть извиняющимся тоном. Это точно был Бёрнс, но он даже не повернулся. Сидел там, скрюченный и с опущенной головой. Эйлин, уже забросившая куда подальше все планы на «рабочий перекур», осторожно подошла к нему сбоку. Ей казалось, что яблони в непроглядной темени подступают ближе и окружают её со скамьей и сидящим на ней человеком. Сидеть вот так ночью было для Бёрнса неправильно и непривычно: Эйлин как основной «полуночник» поместья чудесным образом это знала, и не то, чтобы была в восторге от пополнения рядов в данной неловкой роли. — Честно говоря, я хотела может как-то перехватить тебя утром, ну, если вы проснётесь, — торопливо начала Эйлин, присаживаясь на противоположный край скамьи. То, что она только-только прокручивала в тишине собственной комнаты и никогда не думала сказать вслух, втолкнулось в голову, преобразовалось в речь и воспроизвелось почти механически. Она склонила голову, пытаясь разглядеть лицо Бёрнса, и нервно выводила на поверхности сигаретной пачки узоры большим пальцем, сама еле осознавая, чем заняты её руки. Она снова вздрогнула, когда он всё-таки взглянул на неё. Здесь, вне желтого освещения поместья, без извечной компании жены, всё такой же молчаливый и нелюдимый Бёрнс выглядел больным. Эйлин знала, что он заметно так младше неё по паспорту — но внешне он в этой непроглядной темноте, казалось, годился ей в дяди. Бледный, с пустым взглядом и некрасиво искривленным ртом, Бёрнс смотрел на неё как измученный горячкой на свечу на прикроватной тумбе. — Извини, что я отвлекаю. — Всё в порядке. Что ты хотела? Эйлин набрала побольше воздуха в лёгкие. Она не привыкла извиняться, а особенно тогда, когда вообще-то хотела спокойно покурить и вернуться к бумажкам. Но и упускать такую возможность ей вместе с тем не желалось. — Я хотела извиниться за сегодняшний вечер. Не знаю, что на меня нашло, я просто так вздыбилась на тебя, да и на Агату, так, косвенно… В общем, мне правда неловко за всё то, что я наговорила по поводу Присциллы. Это действительно не моё дело, только вам решать, что с ней делать. Я считаю, что была слишком вспыльчива и груба, — нужное речевое клише всплыло в её голове с потрясающей точностью. Подобное она употребляла в разговоре с кем-либо ещё во времена учёбы в Хогвартсе, когда извинялась перед деканом… — И прошу меня за это простить. К её удивлению, Бёрнс смерил её странным взглядом и лишь хмыкнул. — Эйлин, я думал, что ты скажешь что угодно, кроме этого. Она непонимающе уставилась на него. — Просто… — Бёрнс сцепил с себя очки, выудил из кармана домашних брюк тряпку и принялся вытирать уже вдоволь исцарапанные стёкла. — Я даже не обиделся на это, так что даже не думай — твоих извинений я не принимаю. Тебе просить прощения не за что. Это лишено смысла. До того, как ему смогли ответить, Бёрнс продолжил: — Вся эта ошибка из приюта лишь намекает мне на то, что где-то между Агатой и Дианой произошло явное расцепление связи… Могу я высказать тебе кое-что, если ты не против? — Я не против, только бы сходила за пепельницей. Бёрнс кивнул, и, стоило Эйлин уже посмелее сесть рядом и уставиться на него выжидающе, чуть собрался с мыслями и выдал предложения следующего характера, сказанные пониженным тоном: — Я всецело подозреваю Агату в этой ошибке. Это и впрямь странно: я никогда не подозревал свою жену в таком, а вот как всё выкрутилось… Мне сдаётся, что Диана не виновата: она была на контакте в основном с Агатой, куда уж ей в особенности до моих просьб о поле и возрасте… А вот Присцилла, — Бёрнс, как показалось, даже слегка улыбнулся. — Присциллу надо оставить. Да, может моё предпочтение об идеальной семье разбилось, но ребёнок она занятный. Что думаешь? — Болтушка она, вот что. И высокая больно для своего возраста, — произнесла Эйлин, выдыхая дым в противоположную от собеседника сторону. — Это не плохо, просто заметно. Первую часть монолога Эйлин запомнила, но решила не комментировать. Стоило кому-то (даже мужу этой женщины, вот так) упомянуть Агату в разговоре, как Эйлин тут же желала злорадствовать и язвить; уже несколько лет подряд именно Агата была причиной отчаянной головной боли для Снегг, и любая деталь из жизни или поведения этой «соседки» откровенно выводила из себя Эйлин. Рост, внешность. Образование, карьера, может быть. Семейная жизнь и то, как её воспринимали в городе. То, с каким возбуждением и доброжелательностью её окружали люди. Но не будем углубляться в эти чертоги, ответ на них повально прост: Агата не была Эйлин, и не желала даже прикасаться к её образу; а Эйлин не была Агатой, но жестоко, остро желала того же внимания, что и она, той же жизни, что и она, даже самого маленького её клочка: с удачным браком, здоровой кожей, знанием нескольких языков, друзьями-сплетниками. Без полутора лет терапии, во время которой ей нельзя было видеться с единственным ребёнком (а Северус был там, в Мунго, и ему наверняка нужен был еще хоть кто-то, кроме бабушки, почти незнакомой женщины); без сотни рабочих смен без продыху, после каких возвращаешься в полупустую, тёмную, как настоящая ночь, квартиру; с возможностью колдовать свободно и легко, потому что никто не собирается устраивать в пьяном угаре обыск их общей с мужем спальни, никто не собирается ломать напрополам её единственную волшебную палочку, запрятанную так тщательно, что и представить сложно. Никто не собирается выселять её на диван в кухне, ибо она слишком «грязная» и «мерзкая», в конце концов. — Мне наоборот было приятно услышать от тебя хоть что-то за это вечер, — Бёрнс вновь надел очки и размял руки. — Я довольно долго думал, что ты на выражение собственного мнения не способна. Это было довольно освежающе — услышать мнение, отличное от мнения жены. — Я понимаю. Что-то такое точно есть. — Но учитывая, что я слышу о тебе то тут, то там, ты не настолько робка, как мне уже давно кажется. — К сожалению, я о тебе не слышу ровным счётом ничего, так что в моём понятии ты тот ещё малоэмоциональный булыжник. Бёрнс на это хмыкнул, но околодобродушное выражение его лица ни в коей мере не изменилось. А может его мимика была просто настолько неподвижна, что обида и радость оказывались в её выражении предельно одинаковы. — Справедливо. Я осознаю это, но приятно было услышать такие слова от кого-то стороннего. Мои представления о себе подтвердились. — Надеюсь, ты в восторге. — В абсолютном. И они замолчали. — Мне кажется, что мы совершили заметную ошибку, не сдружившись, как только все вместе оказались в поместье. Эйлин пожала плечами; внутри неё поднималось это колкое, мерзкое желание говорить то, что хочется, ни в коем случае не проводя все слова через необходимые фильтры. Бёрнс побуравил её взглядом еще пару мгновений, а затем поднялся. — Если вдруг интересно: от Агаты плющит так не только тебя. Я вижу, что ты почти вся желчью при ней исходишь, это очень заметно. Возьми на заметку: все её подружки ощущают нечто подобное. Эйлин недоверчиво глянула на него снизу-вверх. — Как вечно пришвартованный к ней корабль, я знаю об этом наверняка. — Хочется верить в такое. Бёрнс снова хмыкнул, качнулся назад-вперёд, сложив руки в карманы домашних брюк. Мятое, видевшее нечто мерзкое, а не брюки, с точки зрения Эйлин. Это кардинально отличалось от всей той идеально выглаженной и потрясной на вид что домашней, что парадной одежды, качеством которой вовсю заправляла Агата. — Ну ладно, мы после обеда поедем в город. Мне ещё надо выспаться. Спасибо за компанию, Эйлин. — Не могу не поблагодарить в ответ. И они расстались; Бёрнс вскоре уже с достаточно укоренившимся в сердце решением замотался в толстое, пережившее ещё зимы в Дурмстранге, одеяло. Эйлин же ещё долго сидела снаружи, до тех пор, пока закоченевшие конечности не вынудили её переместиться в комнату. Жгучее чувство зависти к Агате, мерно сопящей этажом выше, слегка притупилось, но не отпускало её до того самого момента, как Эйлин покончила со всякой бумажной работой и улеглась в постель прям так, как была, в свитере, от которого ещё немного несло сигаретным дымом. Глядя в потолок и слушая размеренное, еле слышное тиканье часов, Эйлин копалась в себе и пыталась понять, чем она лучше. В конце концов, никакого аргумента, кроме Северуса, она не нашла. Эйлин перевернулась на бок, вновь подумала о сыне, и почувствовала ком в горле. Если уже этим утром всё завертится, как надо, им придётся видеться ещё меньше, чем весь его учебный год, и эта необходимость разорваться между материнским долгом и непоправимой, внезапной обязанностью, кажется, расщепляла Эйлин на две неравные половины. Она провалилась в беспокойный сон, так и не доведя до конца ни свою истинную, реальную тоску, ни поддерживающее обещание, что вот она покончит с этим делом — и сможет уделять Северусу столько времени, сколько только будет в сутках. Но Эйлин не знала, что это загадочное «дело» затянется надолго, что оно закончится лишь когда Северус отпразднует своё магическое совершеннолетие не в ту дату, что их обоих ждут странные, тёмные годы. Однако это было лишь огромным отрезком вероятного будущего, уже достаточно чётко очерченного самим Временем; это никак не касалось границ настоящего дня, поэтому жизнь, поколебавшись, постаралась войти в спокойное русло. И Эйлин проснулась одной из первых, и одной из первых была свидетельницей оранжево-розового рассвета, оповещающего природу о своем намерении пробудить людей, приготовить им завтраки и закрыть всевидящее Солнце облаками. *** Эйлин покинула поместье, оставив после себя заполненный до самого верха вскипяченный чайник, накрытый опрятный стол и плотно закрытую входную дверь. За ней подтянулись остальные: разминуться с дочерью около главной двери успела Эдит, по привычке рано встала Диана, а наверху, услышав звяканье посуды, подскочил Северус, а после умылся и разбудил Присциллу, как и обещал. — Как спалось на новом месте? Диана спрашивала необыкновенно ласково, и в лучах ещё юного солнца, которое не затянуло облаками, в компании Эдит, которая только могла с успехом соревноваться с ней в угрюмости, выглядела гораздо мягче и расслабленнее. Северус с удивлением смотрел на их временную гостью: её высокая причёска, закрытое и явно старомодное платье тёмно-шоколадного цвета, вечно сцепленные в замок руки и холодный, как у вороны, выискивающей заветную блестяшку, взгляд в его разуме делали её предельно схожей с могущественной и коварной мачехой из старого романа века эдак девятнадцатого. А сейчас она затаилась в подготовке очередной остроты. — Очень хорошо! — ответила ей устроившаяся, как и вчера, ровно напротив Северуса Присцилла. — А ты, Диана? Если вчера со своей юбкой с созвездиями, с молочно-розовыми заколками в светлых волосах, в простеньких туфлях, какие встречаешь только за стеклом витрины на хорошеньких куколках, Прис напоминала юную фею, то в настоящее утро она по внешнему виду заметно упростилась, но не перестала быть, кажется, самой собой: в большой футболке, в расхлябанных работой около двух семей ранее джинсах, с брякающим при любом её шаге медальоном на шее. Северус на пару с Эдит нахлопотал всем присутствующим в столовой завтрак, разлил по кружкам чёрный, чуть отдающий лимонной кислинкой, чай. — На удивление неплохо, — сухо отозвалась Диана, после этого отпив первый глоток щедро залитого молоком своего чая. Затем перевела взгляд на Эдит. — В последнее время проблемы со сном. — Зелья не помогают? — учтиво спросила Эдит с противоположного конца стола. Диана покачала головой. Она настояла на том, что просто составит всем завтракающим компанию, ибо не голодна, и в её обделенности тарелкой и вилкой проскальзывало нечто печальное. — Ни в коем случае. Лечащие врачи рекомендуют свежий воздух и прогулки, а я, видит сама судьба, освободилась только благодаря занятию Присциллой. Эдит вмиг воодушевилась, пусть и не была великим знатоком всех пролегающих троп: — Дом как раз на окраине, людей здесь мало. Оставайтесь хоть на неделю — успеете всё осмотреть. — Я подумаю. Правда, подумаю. В моих идеях не было мысли оставаться надолго… — Разве неделя — это долго? Пролетит, и мы все даже не заметим, — встряла Присцилла. Её смерили строгим, слегка поддернутым ленцой взглядом. Ну конечно, Прис только и желает, чтобы Диана осталась на подольше. — Выражаю полное согласие, — поддержала её Эдит и не без удовольствия принялась пережевывать кусок вафли. После добавила: — Никто не торопит вас из этого дома, Диана. Вы здесь на равных правах с Присциллой. Или работа?.. — Вся моя работа и её количество в настоящем полагается только на Эйлин, иных дел у меня и нет, вы уже знаете. Так что, да… Всё ещё надо обдумать, выловить её как-то… — А я не думал, что вы как-то знаете маму, — вдруг встрепенулся, оторвавшись от завтрака, Северус. — Это и вправду неожиданно. Диана повернулась к нему с полной готовностью заметить, что да, ей, как работнице отдела, занимающемся всеми смежными между магическим и маггловским миром юридическими делами, крайне необходимо сделать некоторые записи относительно его матери и её роли как одной из главных свидетельниц в грядущем деле, и именно эта задача так удачно совпала с необходимостью доставить в Бейквелл Присциллу, но Эдит за спиной мальчика одним только жестом показала: он ничего не знает. Диану будто окатило кипятком; ей хватило всего несколько мгновений, чтобы придумать добросовестную, более-менее складную ложь. — Да, Северус, дело в твоей маме. Так как она учится на преподавателя и скорее всего будет преподавать обычным детям, Министерству Магии нужно поставить её на учёт, как и многих других. Ничего срочного, с такими «смежными» преподавателями обычно по окончанию обучения проводят инструктаж, это нормальное дело. В Министерстве всех на всякий случай берут на контроль, но он довольно формальный. — Не думала, что с этим так строго, — как-то оробевше произнесла Присцилла, и вилка застыла на полпути к её рту. — Наверное очень бумажная работа, да? — Северус тут же вцепился за нужное Диане ответвление, и она со спокойствием выдохнула. Уж кто-кто, а она о подобном знала вдоволь. — Ты даже не представляешь, насколько. — Диана, а ты можешь рассказать больше? — не преминула встрять Присцилла вновь. — Ты никогда не рассказывала мне о своей работе. И, перекинувшись с Эдит взглядами, Диана окончательно смягчилась, разбавила кипятком свой почти выпитый чай, и дала полное согласие на то, чтобы стать на последующие сорок минут умелой рассказчицей. Спасибо, что её коллеги из архива, где возни и неурядиц по обыкновению дел оказывалось больше нужного, любили жаловаться ей на свою работу в перерывы, так что багаж возможных рассказанных ею тонкостей ещё ой как давно был невменяемо полон. *** Именно у Дианы Присцилла отпросилась на прогулку, ибо её новоиспеченные родители всё ещё спали, а напичканный историями из Министерства Магии разум требовал у своей обладательницы пройтись и, желательно, как следует дольше. Её пустили только с требованием надеть часы, чтобы следить за временем, и лишь в компании Северуса. Тому нарекли не уводить её шибко далеко и на всякий случай захватить в сумку зонт, ибо «снаружи подозрительно пасмурно», а также не преминули сказать, что он «не такой уж и глупый парень». Северус недоуменно ответил, что разучился вести себя глупо (он говорил чистую правду, ибо понятия не имел, какими же являются «глупые» поступки, и не помнил, чтобы он что-то такое совершал), и этот ответ вовсю удовлетворил Диану: несмотря на внешний и немного поведенческий контраст, где-то в глубине души она чувствовала, что Присцилла и Северус странные в одной и той же мере. Уже пересекая покрытый приветливо-серым куполом неба сад, Присцилла и Северус не без непонятной радости отметили, что у них одинаковые ботинки: тяжёлые и делающие их обоих чуть выше, чем есть на самом деле. — Куда ты хочешь пойти? Там, — как только они остановились за воротами, Северус указал налево, — рынок и жилые дома, в основном. Если уйдём направо, то уже к ручью и за город. Но там можно свернуть и попасть к стройке, к школе и церкви. — Давай пойдём вдоль ручья? — Конечно, давай. Округа в подавляющей своей части уже встала, но пасмурность снаружи отпугивала её от всякого взаимодействия с улицей, поэтому Северус и Присцилла брели в сторону заветного ручья в предполуденной тишине и спокойствии, какое сопровождает всякое поле, которому вскоре судьба готовит быть сокрушенным грозой. Ещё некоторое время Присцилла постояла на так заворожившем её формой и резными перилами старом мостике, заботливо перекинутом через ручей. Её смешило то, как отражение её лица искривлялось в слегка грязном, шумном, узеньком потоке прохладной воды, через прозрачность которой можно было увидеть усеянное стеклянным мусором — банками, бутылками, — дно. Ей понравились холмы на расстоянии двух вытянутых рук, и не без помощи Северуса ей удалось увидеть крыши далёкой, почти кукольной в своей идиллии, маггловской деревни. Под ногами их стелилась густая, потерявшая любые краски из-за отсутствия солнечных лучей трава, а перед глазами вскоре не оказалось ничего, кроме бескрайних и подозрительно опустелых полей, прореженных скромными маленькими лесами. Журчащий по левую сторону ручей был их вытянутым, шумным компасом. Присцилле достаточно быстро после начала их пути стало ясно, что по скорости шага они заметно отличаются. Поэтому, как только они оказались достаточно, по её превеликому мнению, далеко от поместья и от лишних глаз, она с разрешения вцепилась в Северуса крепкой хваткой; и пусть ему было в самой внутренности своего сердца как-то неловко, он не произнёс ни слова и руки не выпутал. Сколько бы раз сверстники в его школе не приравнивали нежности и сентиментальности, а уж тем более предпринимаемые девочкой, к чему-то постыдному и заставляющему покраснеть до нервов в зубах, Северус внутри себя приходил к выводу, что ему самому это не претит. И идти, взявшись за руку Присциллы, он находил полезным: его, как если бы он вдруг перевоплотился в корабль в залитом солнцем порту, не пускал куда глаза глядят «прочный, тяжёлый якорь». Проваливаясь на ходу в свои эфирные фантазии, Северус не желал больше при ком-то вписываться лбом в дверные косяки и косить в левую сторону. — Так у тебя крестик на шее, да? Присцилла вцепилась в то, что не успела спросить вчера. Она вроде бы и начала, и хотела спросить у него больше, даже выпутала свой медальон чтобы показать довольно похожую на его цепочку, но их уже окликнули… — Похоже на то, — Северус постарался говорить увереннее и не показывать, что его будто бы и вправду выбил из колеи этот вопрос. Он ожидал слов про ожог, или про семью и город, но не этих. Как-то совсем машинально свободной рукой он опять поправил крестик под одеждой. По спине пробежал неуверенный холодок; пока что Присцилла казалась Северусу безопасной, и он чувствовал робкость от одной только мысли, что он слишком быстро ушёл с кем-то, по сути, не очень знакомым за пределы участка, что он уже доверяет Присцилле и не противится тому, чтобы показать ей и весь город. Его привязанности хватило одного вечера и одной ночи, дабы наметить себе новый объект внимания и интереса, а он не знал, как на это реагировать. Если бы он хоть немного мог понять, что эти чувства взаимны, и Присцилла боится его и доверяет ему в ровно такой же степени, то многие волнения бы вмиг снизились и сошли на нет. — Да. Присцилла быстро на него взглянула и тут же смущенно отвела взгляд. Северусу показалось, что она посильнее сжала его руку. — А ты как-то к вере относишься? — Частично, — Северус смутился и приготовился говорить то, что никогда не рассказывал. Он мог бы выдать это своим уже бывшим одноклассникам еще давно, вот только, кажется, тогда он ничего не успел. — Меня не пускают в местные церкви. Ни в этом городе, ни в деревне по соседству. Присциллу это взволновало. Она вся запунцовела. — Вот так просто: не пустили? — Именно. Сказали, что мне лучше уйти, всё-таки, вот как сейчас помню. Порекомендовали учить «Отче наш» и Библию читать. Библии у меня так и не появилось: мама строго против. «Отче наш» я вроде помню, но не более. Я в последнее время совсем отошёл от этого всего. — А откуда крестик тогда? — Эдит купила года два назад. Она думает, что религия по крайней мере магглов «тянет к лучшему», и всячески помогает местной церкви, анонимно, правда. Когда она узнала о том, что меня тоже тянет к вере, то не была против. Покупать какие-то религиозные книги через неё мне неловко, вот я и не прошу. — Моя прошлая родительница всё больше становится схожа с Эдит в моей голове! — сердечно призналась Присцилла, и заулыбалась, румянец схлынул с её щёк. — Она приучала меня к церкви напрямую, но потом заболела и мы не смогли посещать её регулярно. Мне нужно было о ней заботиться. — И как там, в церкви? — У нас там красиво. Было и, я надеюсь, и сейчас также. И всегда чисто, и все приветливые. Пастор, хоть и старый, и немножко нудный, но всё равно очень мне нравился. Все к моей родительнице относились мило. Я им казалась странной, но это дело десятое. Присцилла случайно пнула один из камушков, и тот описал низкую округлую дугу в воздухе, с силой затем впечатавшись в водную гладь. Гуляющие замедлили темп, и теперь тащились по всё такому же безлюдному полю, в котором понемногу проклевывались бледно-жёлтые маленькие цветы. Маггловская деревня проплыла уже где-то позади, но крыши её домов и верхушка церкви ещё были видны. Сама предобеденная тишина, казалось, вслушивалась в витающие в воздухе разговоры. Солнце тусклым ватным диском светило через плотные, серо-голубые облака, не жгло, а просто тупо и слепо пыталось показаться миру. — Мне лучше об этом не спрашивать? — Почему же? Тебе — можно, — и, прежде чем Присцилла успела произнести что-то ещё, она вдруг резко отодвинулась, выгнула шею и устремила взгляд в воду. — Смотри! — Что? Я ничего не вижу, прости. Предмет, на который указывала Прис, оказался как раз-таки слева — вне зоны видимости Северуса. Даже когда он повертел головой, то ничего сверхъестественного не заметил. — Покажу! И Присцилла одним резким движением потянула его к ручью, а Северус ощутил себя неповоротливым и удивленным, но послушно поплёлся за ней. Они оба встали подле мелководья, как можно ближе к ручью, но чтобы и ботинки не намочить, и увидеть неприглядную находку. Присцилла с видом умудренного опытом кладоискателя, зачарованного собственным умопотрясающим открытием, уставилась на самое дно ручья. Северусу стоило бы обратить внимание на то же самое, вот только Присцилла ему почему-то показалась в разы интереснее; лишь опустив глаза он обнаружил то, что так взволновало Прис. — Мне это нужно. Ты можешь помочь мне их собрать? — Разве это не просто… — Северус замялся, подбирая подходящее слово. — Мусор, хочешь сказать? — Да. — Даже если так, то он всё равно мне нужен. Сбор особо блестящих камушков с того участка реки, где она была мельче всего, напополам с непонятно как попавшими в воду пуговицами и цельной бутылки из красивого, тёмно-вишнёвого стекла, будил в Северусе что-то странное. С одной стороны, из Коукворта у него осталось маловато воспоминаний, но он всё ещё помнит того странного безумного старика, который копался в той их мерзкой, сигаретно-серой реке, а затем выудил оттуда рваную куртку и тут же надел на себя, и это ощущалось и выглядело ужасно; и с другой стороны, ему кажется (даже сейчас, когда он на удивление аккуратно подцепляет грубыми пальцами левой руки тонкий лаковый осколок невнятно чего), что он уже делал что-то такое, и рядом с ним кто-то был, вроде бы даже тоже девочка, но он пытается обрисовать в памяти её лицо — и ох, нет, нет, нет… Всё размыто. И с третьей стороны, что он скажет Присцилле — что так нельзя? Никто не запрещал. Просто это выглядит странно. Выпрямляясь, Северус вдруг думает, что ему не впервой выглядеть странно. Почему бы ему не привыкнуть. Когда, сияя от довольства, рядом выпрямляется Присцилла, она вновь проделывает свой неловкий финт — делает один быстрый круговой поворот на месте и чуть подпрыгивает. Её длинная и вновь тяжёлая юбка снова описывает просто идеальный неровный круг. — Зачем тебе это? — Я найду применение. В подтверждение своих слов она закатывает длинный рукав блузки и показывает Северусу тонкую ручку, унизанную браслетами, в которых при более близком рассмотрении угадывается рукодельный подтекст. — А стекло куда? Северус машинально нащупывает через ткань сумки только что уложенную внутрь бутылку и проверяет на целостность. Всё хорошо. — Я могу сделать из него ловец снов, — заметив непонятный взгляд Северуса, она добавляет: — Прошлый остался в том доме. — У тебя много вещей осталось там? Присцилла вновь цепляется за его руку, и они продолжают свою неловкую прогулку вдоль ручья. Вокруг спокойно, по-тоскливому красиво и не светит солнце, только в сумке побрякивает найденные бутылка и стекляшка. — У меня обычно мало всего, но я просто не успела забрать именно ловец, — беспечно чирикала Прис сбоку. — А так-то все мои платья и книги я взяла с собой. Мне говорили, что когда я стану совершеннолетней, то смогу претендовать и на остальное, или на то, что забыла — мол, это хранится в фонде приюта. Правда, я им слабо верю, да и я даже не знаю, что такое фонд приюта… Сомневаюсь, что такие есть. А у тебя? Северус вздрогнул: ему в одно ухо влетел вопрос, которого он снова не ожидал, а из другого уха не вылетел. — Что «у меня»? — Агата сказала, пока мы ехали, что ты тоже переехал сюда, а не жил здесь с рождения. Оттуда, откуда ты приехал, ты забрал много вещей? Ой. Северус набрал побольше воздуха в лёгкие и, кажется, случайно сжал руку Прис сильнее нужного. Она разговаривала с ним так, словно он приехал из какой-то далёкой страны за морем. Коукворт и вправду ощущался как далёкий, чужеродный от всеобщего полотна городов, мирок. — М-м-м, — Северус запнулся, подбирая слова. — В основном мы перевозили мамины вещи. У меня там мало что было. При переезде мы избавились от большей части одежды — у меня ничего и не оказалось в багаже. Всё остальное — крестик, книги, и прочие мелочи я получил уже тут. И в основном он в Коукворте и носил то, что оказывалось матери мало, или то, что она перешила. Но отец вскоре куда-то дел швейную машинку (Северус знал ультимативный исход: пропил. Отец мог продать и пропить что угодно, и если мама не говорила Северусу об этом напрямую, то он постепенно узнавал о таком через сплетни и шепотки соседей или отцовских собутыльников). А потом мама вдруг резко похудела, стала выглядеть больной, а её одежда стала большой и для неё, и для Северуса уж подавно. Присцилла помолчала, замедлила шаг. — Мне не стоило об этом спрашивать? — Всё в порядке, Прис. Я впервые кому-то об этом говорю. Северус выдавил из себя настолько дружелюбный тон, какой только смог, и Присциллу это устроило и приободрило. Он не был задет, лишь застигнут врасплох и смущён. С кем не бывает? Вскоре они повернули обратно, и в уже более медленном темпе вернулись к дому, а уже оттуда дошли до школы. Шум стройки доносился здесь более отчетливо, вперемешку с шуршанием высаженных по периметру школьного двора яблонь. Северус без лишнего интереса разглядывал здание, к которому привык за три года, и ни одна деталь в нём не цепляла взгляд; не облитое солнечными лучами, школьное здание выглядело ещё угрюмее снаружи, чем было на самом деле внутри. Присцилле же очень даже понравился окрашенный в бледно-жёлтый фасад, и она не могла не прокомментировать все окна, где виднелась бумажная гирлянда или ещё какая-либо мелочь, выбивавшая именно эту оконную раму из однообразия остальных. Покачиваясь, она вспоминала свою школу. — Вон там, — она указала на узкие окошки спортивного зала, неказисто пристроенного к основному зданию, — у нас велись занятия по географии или истории, если не хватало кабинетов. — На втором этаже у нас обычно была литература. А прям по соседству — заброшенный кабинет. Иногда девочки прятались там, если не хотели заниматься и хотели пропасть на один урок. Обычно они смеялись или громко болтали в этом классе, и учителя сразу обнаруживали их, — торопливо рассказывала она Северусу, и тот в ответ только хихикал. — А на первом этаже, — Прис указала на приоткрытые окна соответствующего этажа, — у нас должен был быть новый кабинет, но его, кажется, так и не обозначили на чертежах, так что не знаю… Церковь им обоим не очень понравилась: Северуса подстёгивал его уже рассказанный Прис опыт взаимодействия с молодым пастором, а скучающий взгляд Присциллы во многом был обязан историей Северуса и собственным впечатлением о церкви в последнем родном городе. И еще долго они глазели на стройку, царившую в одном из самых застроенных крошечных районов города: вот стоят аккуратные домики с одинаковыми заборами и дверьми, а в их окружении с ужасным грохотом, руганью рабочих и фонтанами пыли возводится здание пусть и скромного по размерам, но театра! Присцилла и Северус, одинаково замершие на манер двух сурикатов и одинаково ничего не слышащие друг от друга, выглядели забавно для рабочих стройки — таких сильных, высоких и далёких, а те оказывались ровно такими же через призму взглядов этих двух детей. Поэтому домой они возвращались в преотличном настроении: Присцилла добродушно вещала о своей старой школе Северусу, он же благополучно забыл про всякую тревожность и выказал всем своим существованием тогда свою же будущую благодатную роль — роль верного слушателя. Всё у них по времени оказалось схвачено. Они ввалились в прихожую, смеясь и всё ещё наивно держась за руки, когда снаружи раздался страшный шум. То был ливень. *** Эйлин провела немного времени, топчась недалеко от своего учебного заведения: ровно рядом с ним ей показываться сегодня было противопоказано, а закоулки дальше того, где она стояла сейчас, не являлись достаточно многолюдными, чтобы чувствовать себя безопасно. Она ощущала себя на удивление бодрой, даже несмотря на абсолютно разбитое состояние с утра. Пусть тело и клонило ко сну (даже когда Эйлин просто стояла, то чувствовала, как проваливается в сновидение), разум всё ещё оставался достаточно взбудораженным будущей поездкой, оттого и заставлял организм по-всякому активничать: за полчаса ожидания Эйлин успела навернуть около пяти с половиной маленьких кругов туда и обратно вдоль улочки, оценить со всех сторон закономерно пустую с утра детскую площадку, посчитать все уличные фонари и перила, какие только попались на глаза. Когда нужная машина, дребезжа, остановилась ровнёхонько рядом с ней, Эйлин словно воссияла заново. С ощущением, словно тяжелая ноша выпорхнула напрочь из сердца, Эйлин легко и преспокойно села на переднее сиденье. — Эйлин, — вежливо и мягко донеслось с места водителя, — доброе утро. Выглядите особенно хорошо сегодня. Рады будущей взбучке? — Именно так, мистер Уилкс. Она улыбнулась и пожала протянутую ей ладонь. Детектив Уилкс довольно фыркнул. Он являл собою очень круглого и невероятно делового уже немолодого мужчину с пышными усами. В любые жару и холод — идеально выглаженные брюки, пиджак, жилет и галстук. Воротник рубашки по-старинному каменно накрахмален, а часы на широком ремешке выглядят так, словно их обладатель вышел из своей неприлично чистой квартиры с утра пораньше и просто так решил побаловать себя милой, кажется, слишком маггловской безделушкой. И машина у него была самая обычная, и жил он в самом центре густонаселенного и определенно маггловского городка далеко отсюда, но методы работы у него оказывались и впрямь волшебными. — Сразу к делу: мы не нашли в вашем старом доме улик касательно того, где может сейчас находиться Тобиас, — машина медленно тронулась с места, — но нам удалось достаточно плотно заняться самим домом. Мы обнаружили много интересного. Вам не понравится, но это может быть важно. Эйлин усмехнулась, поправляя волосы. В безупречно чистом салоне, где ей предстояло ехать еще некоторое время до Коукворта, она лишь отчётливее желала подремать. — Всё в порядке. Есть что-то ещё? — Конечно! — Тон собеседника воспринимался на слух так, словно он продавал сладости на углу, а не впутывался в очередные дрязги. — Нам необходимы свидетели. Нам не всех удалось найти, так как многие переехали либо незадолго до вас, Эйлин, либо сразу же после, но мы над этим работаем. Надеюсь, вы не против вспомнить парочку имён, если понадобится? — Конечно нет, — тяжело выдохнув, Эйлин прислонилась головой к окну. — Теперь мне нечего скрывать. — Было бы славно, если б работники Святого Мунго думали также. — Никакого отклика от них? Может, нам стоит немного подождать. Уилкс сбоку недовольно цокнул, и Эйлин посчитала это положительным ответом. Ещё около двух месяцев назад, не без помощи связей, в Мунго, а точнее в кабинет его руководства, отправилось прошение о предоставлении копий некоторых медицинских справок, связанных с делом Эйлин Принц (так оно было записано и в архиве Министерства Магии) и необходимых следствию. Спустя еще месяц, прошедший в абсолютном молчании, прошение отправили повторно, но чуть переформулировали: теперь оно касалось Северуса в первую очередь (а ведь именно он и стоял на учёте в Мунго до сих пор), однако и это не помогло. Детектив Уилкс и его команда были слишком заняты тем, чтобы получить права на осмотр бывшего дома уже бывшего семейства Снейпов; Эйлин же удалось самостоятельно хотя бы встать в очередь на личный приём у администрации лечебницы, однако её номер в очереди чуть-чуть да подсказывал: она сможет перешагнуть порог необходимого кабинета даже не после совершеннолетия сына… Эйлин задремала, а проснулась уже тогда, когда машина резко остановилась. — Мы приехали, Эйлин. Прошу покидать борт, — на удивление радостно произнёс Уилкс, а затем поправил часы на запястье, заглушил машину и вышел. Несмотря на общую плавность и размеренность своих движений, Уилкс машины не жалел, и хлопал её дверьми как в последний раз. Эйлин вынырнула в промозглую, знакомую до ужаса округу. Паучий тупик остался ровно таким же, каким был и три года назад: невзрачным, серым и грязным. Всё те же дома с жёлтыми, мутными окнами с блёклыми шторами или трещинами, вываленный на тротуар давно сгнивший мусор, переломанные уличные фонари, увядшие цветы — и Её Величество Ткацкая Фабрика, чьи трубы извергали в серое небо чернющий, прогорклый дым. Ни солнце, ни лето не могли бы спасти этот грубый пейзаж и придать ему хоть толику симпатичности, как это обычно получается у картинок на почтовых открытках. Людей и вовсе снаружи не оказалось, и висела странная, непонятная тишина, какая только может сулить предсказания о чём-то плохом или страшном, поджидающем за углом. Откормленная в родительском доме, чуть розовощёкая и уже отнюдь не настолько уставшая и больная, Эйлин теперь чувствовала в Коукворте угрозу — мнимую, скрытную, не очерченную чёткими линиями. Она как можно скорее поспешила за устремившимся к нужному дому детективу Уилксу, стараясь не глядеть по сторонам. Что-то чиркнуло позади — и отвлекло её, ибо ей показалось, что это некто из бывших соседей открыл окно, дабы посмотреть на вновь прибывшую Эйлин. Что-то зашуршало спереди — и Эйлин напряглась, готовая бежать в противоположную сторону: она всё ещё помнила, как возвращалась по этой улочке с ночных смен, и как из-за тёмного угла, шаркая, вышла пара пьянчуг… Бывший дом ни в коем признаке не мог быть сравнен с и без того беспорядочным поместьем Снеггов: перед Эйлин стояла знакомая ей простая безынтересная коробка в два этажа, снаружи с виду просторная, но внутри тесная и запутанная. Плоская крыша, тёмные окна, поломанные нижние ступени и испачканные чем то выцветшим и рыжим перила — вот и всё образцовое великолепие дома под крылом у ткацкой фабрики. Вокруг утомительно и серо: участок дома пуст, взгляд цепляется от силы за оцепленную прямоугольную яму, что занимает место ровно под окнами кухни, да за оставшиеся тут и там битые бутылки. Соседские дома стоят, словно картонные, пустые и неживые, но разум Эйлин на грани усталости разбаловался и так и подрисовывает лица соседей, глядящие прямо на них с Уилксом из полумрака комнат. — Здесь всё также уныло, — выдает Эйлин, когда Уилкс услужливо распахивает перед ней низкую, скрипучую калитку. — Так зачем я понадобилась здесь? Детектив прошествовал вперёд, ведя её ко входу в дом. — Мы обнаружили тайник и в нём скорее всего принадлежавшие вам вещи, — Уилкс с лёгкой улыбкой обернулся на свою спутницу, прежде чем начать подъём по ступенькам, и лицо его вдруг искривило выражением удивления: — Ой, погодите, Эйлин! Он сбежал вниз и неловко поправил и без того хорошо сидящий пиджак. — Тайник — это одно, я совсем забыл… Пройдёмте сначала во двор. Я совсем забыл, мне надо вам кое-что показать… Она последовала за ним, слегка озадаченная и смутившаяся. Впрочем, все эти чувства рассеялись, стоило детективу привести её к оцепленной яме. Хозяйничавшие около неё люди детектива, молодые и все как на подбор снаряженные так, будто занимались раскопками радиоактивного материала, они вмиг разошлись кто куда, как муравьи, на ходу учтиво здороваясь. Эйлин они отчего-то стеснялись смотреть в глаза. Ничего интересного: яма как яма, в длину и ширину как узкая вертикальная полка для книг, неглубокая, но наполненная каким-то непонятным тёмным мусором. Щёлкнуло, и на нечёткую груду упало ровное, идеально-белое пятно. Свет от фонарика детектива не сильно помог: Снегг всё равно увидела на дне лишь несколько бесформенных, тёмных мешков. — При осмотре дома мы обнаружили небольшой пригорок, раскопали и обнаружили вот это. Вы не заметили, как он появился, Эйлин? — Было такое, — спутница присела на корточки и вновь окинула взглядом яму. — Тобиас тогда сказал, что на дороге насмерть сбили собаку, они с Северусом не нашли хозяев, и Тобиас решил её похоронить. Мы поругались из-за того, что он не сделал этого на краю участка, но что произошло, то произошло. Уилкс странно хмыкнул у неё над головой. — Тобиас тогда был в нормальном состоянии, получается? — Именно. Он оставался трезвым около двух недель, — Эйлин подняла голову и посмотрела прямо на Уилкса, отчего-то ставшего более хмурым и задумчивым. — Примерно в это же время пропал один из его, как бы я сказала, товарищей. Плакаты о пропаже висели везде, честное слово. Тобиас протрезвел, чтобы принимать участие в поисках. — Моряк? Так «звали» пропавшего? Приевшаяся кличка собутыльника Тобиаса, которая заменила тому уже безвозмездно пропавшему рослому мужчине имя и фамилию, кольнула в самое сердце: из всей своры, собиравшейся в доме, именно Моряк выделялся пуще всех. Он довольно долгое время служил в военно-морском флоте, затем вышел в отставку и увлёкся рыбалкой — сами волны наградили его новым именем. Эйлин знала эту историю: Моряк иногда оставался у них дома (без её разрешения, конечно) после крупной попойки, и, дабы не смущать Северуса и не балаганить, отходил на диванчике на кухне — там же в кухне, до выхода на работу в две смены, зачастую хозяйничала Эйлин. Там же Моряк и поведал ей невероятно простую историю своего прозвища. — Именно он, да. Детектив снова хмыкнул, затем выключил фонарик и спрятал его в карман пиджака. Маленькое тельце этого незамысловатого предмета утонуло сначала в широких ладонях Уилкса, а затем и в его зачарованном кармане. — Как он связан с ямой, мистер Уилкс? — А вот это уже разговор не для двора. Поднимайтесь, Эйлин, и давайте пройдём в дом. Эйлин вздрогнула от того, как поменялся тон детектива. Ей показалось, что она не сказала что-то важное, и в этом крылась её наиболее излюбленное ошибочное суждение: любая подаваемая с её стороны информация играла заметную роль. Он ушел вперёд, даже не оборачиваясь, и особенно громко топоча прошёлся по и без того хлипким ступеням. Эйлин влетела в дом вслед за ним так, словно переживала большую с детективом ссору, и догоняла его, дабы извиниться. В её сердце постепенно забилось подозрительное, щекочущее чувство: кусочки паззла не складывались, но она представляла, что ни в какую райскую картинку они не сложатся. Уже внутри детектив предложил чаю, и даже после отказа Снегг всё равно выудил из зачарованных карманов чайник и две чашки. Пока Эйлин, лениво прогуливаясь, осматривала коридор и кухню, детектив заговорил с ней вновь, находясь в гостиной. Из неё прозвучало достаточно громко и чётко: — Эйлин, а ваш сын когда-то занимался работой во дворе, когда вы жили здесь? — При мне — никогда. Он для меня был слишком маленьким, я его старалась не нагружать, а Тобиас тоже такими, ну, новостями не делился, — ответила Снегг и заглянула на кухню. Грубо сколоченные тумбы, поцарапанные и сохранившие на себе следы от ударов ножом, покрытая пылью разделочная доска, побросанные в беспорядке вилки и ложки, раковина со следами ржавчины, жёлтые от сигаретного дыма стены, смятая скатерть на столе, больше похожая на половую тряпку — словом, всё встретило бывшую хозяйку неприветливо и угрюмо. Холодильник, покрытый странными жёлтыми пятнами, выглядел как самый настоящий гробик. — Один из обнаруженных нами свидетелей рассказал, что видел, как Северус закапывал ту яму, которую я только что показал, во дворе. Он подошёл поинтересоваться, судя по его показаниям, чем же занимается ваш сын, но тут из дома вышел Тобиас Снейп и отогнал его. Сказал, что мальчик просто занимается хозяйственными делами, и тут «не на что смотреть». Эйлин вмиг отвлеклась от пространного созерцания когда-то принадлежавшей ей кухни и вышла из неё, а затем перешла к детективу в гостиную. Диван и низкий столик, ничего больше не было. Голые стены оказались сплошь усыпаны дырами — следами от гвоздей, на которые вешали раньше пейзажи или портреты в рамках. Когда они еще в общем в доме имелись и могли услаждать чей-нибудь взор. Пол же скрипел как в свой последний час; казалось, что вот-вот — и твоя нога улетит в образовавшуюся дыру. — Северус мне никогда ни о чем таком не рассказывал, — ощущая подкатывающееся волнение, осторожно произнесла Эйлин. — И никто из соседей не подходил ко мне, чтобы спросить о поведении Тобиаса, если уж на то пошло. — Они игнорировали вас, Эйлин? — Скорее да, чем нет. Не зная, куда деть руки, она сложила их в карманы брюк, а сама вся напряглась как струна, готовая верить и не верить всему одновременно. И какова композиция: Эйлин у стены — вся скрюченная, не завтракавшая особо, со склоненной набок головой, недоверчиво глядит на детектива, и детектив напротив неё — пухлый, круглый, всё ещё удивительно краснощёкий в полумраке гостиной, пьёт густой, чёрный чай. Вот вам и хороший контраст. — Когда, по-вашему, пропал Моряк, Эйлин? — Примерно за пару месяцев до того, как Северус получил ожог. Я не смогу назвать нужную дату чётко. «Северус получил ожог» — это, оказывается, очень удобная формулировка. Эйлин выцепила её у врачей из Мунго и полюбила из-за универсальности. Когда Северус и получил это уродство, она тоже не знала — совсем не могла что-то сказать без записей из лечебницы перед глазами. Три этих слова довольно просто заковывали в себе сам результат случившегося; они исключали те строки из отчёта с места происшествия, согласно которым Северуса сначала ударили в затылок чем-то тупым (предмет так и не был обнаружен на месте одного из сотни преступлений), а уже затем «прижгли», и когда он вдруг очнулся от боли посреди всего действия — его удержали силком и повторили неудавшуюся попытку дважды: так образовались ожоги на голове и груди; они исключали те предложения из результата диагностики пациента после трёх недель лечения, в которых Северус, будучи в сознании, признался, что на пути в лечебницу вновь очнулся, и у него гудела голова, и он чувствовал языком, в какую кашу превратились плоть с его щеки и зубы, перемешавшиеся во «что-то одно»; три этих слова упорно делали вид, словно Северус случайно обжёгся о конфорку плиты или сковороду, и ни в коем случае не терял слух и не пережил около трёх операций на рот. Его лепили заново. Это происходило всякий раз, когда Эйлин упоминала ожог; её терапия сделала её менее агрессивной и тревожной, но никакими процедурами и инструментами из головы Снегг нельзя было выколупать все прочитанные ею ужасы, зафиксированные поначалу лишь в медицинских справках. — К чему вы клоните, детектив? Она говорила чётко и уверенно, но воспоминания начали понемногу застилать её разум, и наваждение начало отвлекать её. Возможно, именно поэтому Эйлин не очень чётко расслышала ответ Уилкса, и ей пришлось переспрашивать: — В той яме нами были найдены человеческие останки, Эйлин, а также некоторые предметы, которые могли принадлежать умершему: трубка, кружка из вашего дома, и рабочая одежда, — Уилкс отпил ещё чаю. Выражение его лица оставалось равнодушно-спокойным. — Как вы упоминали на втором своём допросе, Моряк был одним из собутыльников вашего мужа. Они работали на одном и том же заводе, Моряк часто посещал ваш дом, всё сходится. Однако конкретно «Моряк» единственным из всех курил трубку, а на найденной в яме рабочей одежде нашита бирка с его настоящим именем — Ричард Дермон. Детектив отставил в сторону чашку и посмотрел прямо в глаза Эйлин. — Исходя из показаний и вас, и некоторых соседей, можно сделать вывод, что ближе к концу своей загадочной пропажи Моряк с вашим мужем… не ладили. У них имелись определенные размолвки. А затем, как мы с вами уже знаем — Моряк исчез, под окном вашей кухни внезапно появился странный пригорок, а Тобиас Снейп так же резко протрезвел от вечной попойки и принял активнейшее участие в поисках. Эйлин помотала головой, как если бы пыталась очнуться от миража. — Вы хотите сказать, что Тобиас убил человека? Голос у неё дрогнул. Она сделала слабый шаг назад, отшатнулась, но отступать было некуда — Снегг уперлась спиной в стену. Уилкс же развёл руками. — Абсолютно так, Эйлин. Хуже того — если показания относительно работы Северуса во дворе правдивы, то ваш муж кроме всего прочего не просто убил — он попросил вашего сына закопать труп под видом «помощи по участку», а также врал тогдашнему следствию. Это в разы хуже. Уилкс деловито проверил время на своих наручных часах так, как если бы куда-то торопился, пусть ему ещё предстояло показать Эйлин тайник и, кажется, успокоить её на всякий случай. — Но мы не можем делать такие скабрезные выводы, пользуясь показаниями только одного свидетеля. Нам нужен Северус, Эйлин. В его памяти могло остаться это событие. А значит, нам надо его допросить.