Нойелроде

      Ближе к вечеру меня разбудила оживлённая болтовня в гостиной. Встав и поправив на себе одежду, я направился туда, чтобы узнать, что происходит. По смеху матери было понятно, что беспокоиться не о чем и серьёзного ничего не случилось.       На диване, где пару часов назад лежала Дороти, уже непринуждённо сидели подруги матери, вечная троица: миссис Грент, Холли и Мейзел. Они снова играли в карты на мелочь. — Ох, а вот и Ру проснулся, — отвлёкшись от какого-то разговора, заметила матушка, и махнула в мою сторону рукой, — посмотрите – весь расцвёл! — Ты, Ру, небось уже от девушек отбиваешься? — посмеялась миссис Холли, в который раз заводя со мной этот опостылевший разговор.       Меня всегда раздражало панибратское отношение со стороны матушкиных подруг. Конечно, они знали обо мне почти всё, — даже если не допытывали меня лично, матушка сама не упускала возможности что-нибудь им рассказать, — и поэтому относились ко мне как к какому-нибудь собственному племяннику, но с их стороны это в любом случае было грубовато.       Я знал о маминых подругах лишь из их разговоров, которые я ненароком подслушал, или с редких слов матери. Вот, скажем, миссис Холли была ровесницей матушки, но выглядела моложе. Она хвасталась тем, что за жизнь ни разу не работала; и говорила, что если жизнь прожита в удовольствие, то она прожита не зря. Миссис Холли с лихвой пережила своего первого мужа — по словам матери, он был почти на полвека старше её. Он умер в семьдесят с лишним, и завещал молодой миссис Холли своё огромное состояние, которого ей до сих пор хватает, чтобы не работать. Потом она выскочила замуж ещё за какого-то бизнесмена, помоложе — но и он не продержался долго — умер. В компании подруг она говорила об этом в полушутливых тонах, за что Грент ехидно прозвала её чёрной вдовой.       Зато третий муж держится довольно долго. Лет как десять уже женаты, рассказывает всё о нём. Мол, ветеран войны, накрыло взрывом, пробило осколком ногу, теперь она отнимается, и приходится ходить с костылём. Чудаковатая женщина. — Красавец, красавец! А невеста есть? У меня вот дочка-то холостая.. — подхватила миссис Грент..       Она постоянно пыталась пропихнуть её кому-нибудь в жёны — не представляю, как её дочери, бедной, живётся. Основной кандидат в женихи был я — иногда, в детстве, мы с её дочкой вместе играли. А потом она упала с велосипеда и расплакалась, ей из-за этого стало стыдно, и мы больше не разговаривали. Иногда перебрасываемся парой слов, когда случайно встречаемся на улице.       А вообще, миссис Грент представляла из себя заядлую сплетницу. Она говорила громче и чаще всех, но это редко было что-то полезное. Ей нравилось болтать без умолку, выбалтывать всё до последней ненужной крупицы информации, распускать слухи, и не нравилось слушать. Ну что же, пустые бочки громче звенят. Не понимаю, как она могла влиться в эту компанию. — Ой, Мэлли, перестань! Вечно ты пытаешься её кому-то сосватать... но всё же, Ру, не хочешь познакомиться? — подключилась и матушка. От этих разговоров только болит голова. — Не стоит.. всё само придёт — я натянуто улыбнулся и сразу прошмыгнул коридор.       Женщины что-то бубнили, поддакивая, услышал я за спиной. Только миссис Мейзел промолчала — она, в отличие от миссис Грент, зачастую лишь слушала и очень редко говорила. Это вошло у неё в привычку. Я знал о ней меньше всего. Только обрывками — трагичная история. Муж её недавно, как она говорила, «перешёл Иордан» — погиб на фронте. Зато она перестала носить длинную мешковатую одежду — не нужно больше было скрывать следы побоев.       Когда она рассказывала о своей семейной жизни подругам, они лишь разводили руками, говорили крепиться, мол, бьёт — значит любит, так и должно быть; и советовали прятать детей, когда он напьётся, мол лучше, если он побьёт тебя одну, чем семерых детей.       Когда я подошёл к входной двери, до меня донеслась по обыкновению громкая речь миссис Грент: — Слышали же про новых соседей? Не нравятся мне они! Жуткие такие... и в церковь ещё небось не ходят!.. Хотя старший сынок у них очень хороший мальчик; попросила его на днях, помогал мне, а другие вот.. — её перебили: — Оставь их в покое, Мэлли. Они просто привыкают к новому месту, дай им обжиться.       Пустые слова, впрочем. Миссис Грент — человек старой закалки, и ей очень сложно осознать, что какие-то люди могут просто так взять и не пойти в воскресенье в церковь.       Я вышел на крыльцо и, достав помятую пачку дешёвых сигарет и спичек, осторожно, чтобы не высыпать из них недосушенный второсортный табак, закурил. Отвратительные сигареты, но с ними хотя бы появляется предлог, чтобы выйти сюда, а не сидеть дома и выслушивать старушечьи сплетни. Поскорее бы они ушли. Эти три женщины уже лет как двадцать частенько захаживают к матери, пьют чай, ворчат и распускают слухи. Был я маленький, меня на этих посиделках хотя бы угощали конфетами, а сейчас — просто пустая болтовня. Не понимаю, что в этом может нравится моей матери.       Слава Богу, что сейчас мне составлял компанию только лежащий под забором бродячий кот, а они имеют свойство молчать и сплетничать не умеют. Он лениво посмотрел в мою сторону и разочарованно отвернулся, поняв, что на крыльцо вышел я, а не матушка.       Этот кот — я называл его просто Пузо — был у матери любимцем, хотя и, по сути, до ужаса бестолковым. Я во многом не понимал её вкусов. Она часто — слишком часто, — подкармливала этого рыжего мерзавца, пока он не отъел себе живот, как у беременной кошки, за что и получил от меня пренебрежительную кличку.       Вообще, при надобности он был довольно резвым — просто предпочитал не напрягаться, когда есть надёжный и не требующий усилий источник еды в виде моей матери, которая никогда не откажет; так что мыши его не интересовали.       Зато этот гад любил нервировать соседских собак на цепи, нагло и как можно медленнее прохаживаясь перед будками, зная, что они просто до него не дотянутся. А если вдруг их с цепи спускали, то при первом их рывке он тут же, как трус, пулей, убегал прочь с вытаращенными глазами; а я, наблюдая за этим, тешил себя мыслями, что справедливость и карма на свете всё же есть.       Пока я задумался о коте, прямо за забором из-за кустов выскочила маленькая девочка — на вид лет семь, не больше. Её клетчатый фиолетовый сарафан был, видимо, ещё недавно аккуратно выглаженным, но сейчас был мят и вывалян в жухлых листьях и веточках. И её когда-то белые гольфы, и чёрные босоножки стали серыми от грязи. Босоножки кое-где ещё блестели, но по большей части были уже безнадёжно потёртыми. Её белокурые волосы, как и сарафан, украшал импровизированный венок из веток и листьев.       Девочка запыхалась — то ли бежала от кого-то, то ли за кем-то гналась. Я ухмыльнулся и недовольно цокнул языком — эти догонялки будут стоить огромных хлопот её родителям. Она встала, кое-как отряхнулась и по-хищнически подозрительно огляделась вокруг, заострила взгляд на лежащем перед забором Пузе и начала медленно к нему приближаться, выставив руки вперёд. Тот тоже её заметил, вздыбился и начал шипеть. За ним она и бегала. Я вздохнул. Это, конечно, неправильно, но иногда приятно посмотреть, как дармоеды получают по заслугам.       Пузо на полсекунды застыл в нерешительности — то ли бросаться на девочку, то ли рвать когти, и этих пары мгновений девочке хватило, чтобы прижать кота к земле за шею. Он начал истошно вопить и царапаться, а когти у него острые — знаю по себе. Я прищурился и встал, торопливо затушив бычок и направившись их разнимать — какой бы он несносный не был, матери он нравится, и было бы нехорошо, если бы она его задушила.       Но девочка пошла дальше. Она достала из-за пазухи нож — какой-то странный — и занесла прямо над котом. Её лицо скривилось садистской улыбкой, а в глазах заискрил нездоровый огонёк. — Эй-эй-эй, куда?! Ты чего делаешь-то? — ошарашенно крикнул я ей. Если она собиралась всадить свой нож Пузу в голову, то ничего другого, кроме как окликнуть, я бы уже не успел.       Она отвлеклась, растерянно посмотрев на меня, и рыжий, уловив момент, выбрался из её захвата. Она отчаянно попыталась перехватить его и полоснуть ножом, но было уже поздно — кот удрал. — Мамзе́р! Мамзе́р! — злобно прокричала она ему вслед и, встав, добавила, шипя сквозь зубы, будто выругавшись — Ашлахи́н!       Она повернулась ко мне и с такой же ненавистью крикнула: — Это всё из-за тебя, фаго́т! — Что из-за меня?! Кота не зарезала?! — вскрикнул я в ответ сердито, — Разве так можно?!       Я вышел за калитку. Девочка попыталась убежать, но не успела, и я схватил еë за запястье руки, в которой она держала нож. Она что-то диковато рыкнула и дёрнулась, пытаясь освободиться и резануть меня, но я лишь схватил её крепче. — Пусти, пусти, быстро! — белобрысая закричала на весь квартал, — Я всë отцу расскажу! Пусти! Насилуют!! — Рассказывай! Пусть знает, что ты котов режешь! Кто твой отец? — Не скажу тебе ничего! — она язвительно показала мне свой алый язык, а потом оскалилась, обнажив свои длинные зубы — Где живешь?       Девочка чуть помялась. Я больнее сжал еë запястье в своей руке и насупил брови, как строгий родитель. — Да рядом живу! Рядом! — я заметно ослабил хват, — вон он, голубой дом — сказала она гораздо тише.       Она указала пальцем на дом, стоявший через один от моего, тот, в который утром зашла грубая незнакомка. Ну, яблоко от яблони..       Недолго думая, я повёл её туда, как под конвоем. Подойдя к дому, мы поднялись на крыльцо, и я постучался в дверь. За ней послышались шаги. Дверь мне открыла как раз утренняя девушка. На этот раз она была одета в темно-зелёное платье с короткими рукавами и белый фартук, на котором уже виднелись красные свежие пятна. Она хмуро осмотрела меня и, заметив за моей спиной девочку, хмуро спросила у неё, где она вымазалась, а переведя взгляд на меня, будто предсказав мои вопросы, сухо сказала: — Еë отец в отъезде. Что опять натворила? — Котов резать хочет! — возмущённо ответил я и тряхнул девочку за руку.       Девушка тяжело вздохнула и, схватив юную особу за руку, притянула еë к себе. Я отпустил. — Прошу прощения. Проведу с ней воспитательную беседу. — эти слова она явно повторяла уже не первый десяток раз. — Отпороли бы её, да как следует. У нас тут один в своё время тоже повадился по воробьям из рогатки стрелять. Ему помогло. — посмотрел я на девушку так же хмуро, как она на меня.       Девушка только согласно кивнула и сразу завела девочку в дом. Сразу послышалась иностранная речь обеих. Девушка что-то ей кричала, а девочка пыталась с ней спорить и отнекивается. За язык не ручаюсь, но воспитательная беседа явно началась.       Я направился домой. Тем не менее, взгляд малолетней убийцы, когда она занесла свой нож, я из головы так и не выкинул.