Рубиновая душа

Я бежала по черно-белому городу, словно нарисованному грифелем на огромном листе бумаги. И края этой бумаги резали мою кожу. Каждый шаг в этом мире отдавался болью во всем теле, будто сам воздух наносил мне сотни крошечных порезов. Я вспомнила, как в детстве мама любила читать мне Андерсена, и как моё нежное детское сердечко каждый раз страдало за Русалочку, что обменяла хвост и свободу в море на ноги и боль на земле. Теперь я сама стала Русалочкой, только вот боль не была моим добровольным выбором. Всюду вокруг меня летали обрывки. Бумаги ли? Этого грифельного мира? Чьих-то рукописей? Обрывки горели, и я задыхалась от жаркой, едкой гари. У нарисованных домов кричали и плакали нарисованные люди, а нарисованная я зажимала уши, чтобы не слышать криков, но всё равно слышала, они проникали сквозь кожу. А над нарисованным городом царствовала Смерть. Она тянула ко мне свои скрюченные пальцы. Я стояла на площади, боясь пошевелиться. Пока я не двигаюсь, Она не видит меня. Но мне нужно вперёд, туда, мимо развалин нарисованных домов и трясущихся от страха людей, где меня ждут. Вот только я и сама трясусь от страха. Я безоружна и беспомощна, как никогда. Я не помню ни как сюда попала, ни кто ждёт меня впереди. Но пути назад нет. Смерть раскидывает когтистые лапы, и площадь заполняется чёрным дымом, из которого проступают силуэты в плащах. Окинув напоследок цепким взглядом свои владения, Она скрывается за горизонтом, оставляя свои порождения присматривать за городом. Я делаю бесшумный вдох и начинаю медленно красться вдоль многочисленных фигур в черном. Тихо, осторожно. Это не игра, второго шанса не будет. Каждое движение требует нечеловеческих усилий, я будто продираюсь через плотную паутину страха, окутавшую меня. Шаг за шагом я оставляю мрачные фигуры позади, забиваюсь в укромный угол между ещё целой стеной дома и высокой изгородью и падаю без сил. Меня бьёт дрожь, горло сдавливает так, что я почти не могу дышать. А впереди ещё одна улица, полная дыма, криков и зловещих силуэтов. Нужно встать и идти дальше, но ноги не слушаются. Сжавшись в комочек я лежу на нарисованной мостовой и собираю остатки сил по крупицам. Вдруг за спиной раздаётся шорох, и я оглядываюсь. Надо мной стоит черная фигура. За капюшоном я не вижу её лица, да и не знаю, есть ли у неё вообще лицо, но чувствую на себе взгляд. Тяжёлый, давящий, будто ещё сильнее пригибающий меня к земле. Фигура медленно поднимает руку и откидывает капюшон. Что ж, лицо у неё всё-таки есть. И это лицо Себастьяна. «Тьма не может существовать без света, но и свет не может без тьмы». Я успеваю уловить какую-то неправильность в его словах, как Себастьян поднимает палочку и уверено произносит: «Круцио!». И нарисованный мир рвётся. Сквозь марево боли я понимаю, что мои глаза всё ещё открыты, и я не отрываясь смотрю в лицо моего мучителя. А за спиной Себастьяна вижу, как над городом поднимается Смерть. Я кричу.

***

— Руби! Что вопишь как резаная? Громкие слова проникают в моё сознание, и я открываю глаза, пытаясь собрать по кусочкам реальный, не нарисованный мир: тёмно-синий балдахин кровати, льющийся из окна утренний свет, совиный насест и поддон с парой писем возле него, удивлённо-недовольное лицо моей соседки. — Прости, дурной сон. Сон, в котором сплелись третье испытание Хранителей, с таким трудом пройденное мной накануне, слова профессора Фицджеральд и Круцио от Себастьяна, полученное во время нашего исследования Скрипториума Салазара Слизерина. — Тебе тут почта, держи, — Саманта бросает на одеяло один из конвертов. Я протягиваю руку, но пальцы останавливаются, не коснувшись бумаги. Слишком свежи впечатления ото сна и ощущение тонких порезов на коже. — Боишься, что укусит? — подтрунивает надо мной соседка. — Что-то вроде этого, — тряхнув головой, я отгоняю от себя остатки страха и беру бумагу в руки. И понимаю, что несмотря на наш последний разговор, на Круцио и на мой сон, напомнивший об этом, я больше всего хочу, чтобы письмо было от Себастьяна.