Часть 2. Интерлюдия
25 июня 2023 г., 18:03
Шиын после уроков остановился у школьных ворот, наблюдая за небом. Это была безоблачная серая полоса, окутавшая школу удушающим одеялом серости. Было слишком холодно для поздней весны или раннего лета. Он не мог вспомнить, когда в последний раз было так холодно в конце года.
Он ненавидел то, что скоро наступит лето и школа закончится. Это было таким четким разграничением жизни. Тем временем он был прикован к прошлому, как призрак. Однако сейчас было много вещей, которые он ненавидел. Неумолимый бег времени на перевернутых страницах календаря и грохочущее небо. Маленький ресторанчик барбекю на углу перекрестка в пяти кварталах отсюда. Человека с унылыми глазами, который смотрит на него в ванной каждое утро.
Вокруг него толпились школьники, выходящие из здания. Они цепляли его рюкзаками, когда волнами выходили на улицу. Море тел, разбитых его неподвижной фигурой, словно одинокая зазубренная скала, выступающая из воды.
— Смотри, кто тут.
Он рухнул на землю, когда кто-то сильно толкнул его плечом.
Подняв глаза, Шиын увидел отвратительную ухмылку Чон Тхэ, когда тот смотрел на него сверху вниз, а его друзья кричали и подзадоривали его.
На лице Шиына было безразличие. Он так долго затачивал это всеми любимое выражение лица и вернулся к его ношению в Ынджанге теперь, когда рядом не было никого, кто мог бы снять с него маску. Каждый день он вбивал ее себе в лицо ржавыми гвоздями, прокалывающими кожу по швам, пока тихая агония и ярость разрывали его горло.
Единственной вещью, нарушающей эту идеальную иллюзию спокойствия, была его левая рука, сжимающая упавшую шариковую ручку так, что побелели костяшки пальцев. Шиын медленно опустил взгляд на руку, как будто она была чужой. Он с небольшим удовлетворением наблюдал, как едва зажившие порезы на костяшках его пальцев трескаются, а из них сочится кровь.
Он медленно взял себя в руки, его разум постепенно успокоился в блаженном белом шуме. Тогда он встал в стойку и сжал кулаки, почувствовав пьянящий и сладкий прилив адреналина в крови.
— Я уже сказал тебе оставить меня в покое.
***
С тех пор, как Шиын перевелся в другую школу, он был словно в тумане. Надоедливые придурки в Ынджанге, его часы в Хагвоне, новая темная квартира, в которой он жил один — ничто из этого не казалось реальным. В любом случае, ничто из этого не имело значения. Кроме единственного человека, на которого ему не было насрать, избитого и прикованного к постели. Шиын все еще ходил на занятия и учился, хотя бы для того, чтобы цепляться за какие-то остатки своей прошлой жизни. Однако, бывали дни, когда он почти надеялся, что не проснется, и что кровать может просто поглотить его целиком. Несмотря на все его знания в области биологии, начиная с запоминания нервов и мышц человеческого тела в мельчайших анатомических деталях, Шиын не знал, что тело может чувствовать такое оцепенение. Он мог перечислить все клапаны и камеры сердца, но, похоже, не мог почувствовать свои собственные. Не раз он задавался вопросом, не сломалось ли что-то в его мозгу, может все его сенсорные нейроны умерли без его ведома? Большую часть дней его тело казалось чужим, которое он случайно позаимствовал, когда управлял жизнью на автопилоте. Одним из единственных способов вернуть ему хоть какую-то оживленность — это уйти из школы с окровавленными кулаками. Он никогда не провоцировал драки и не собирался опускаться так низко. Но эгоистичные одноклассники были обречены, Шиына не волновала иерархия в школе. Вездесущее отсутствие ощущений было хуже, чем боль. Люди не были созданы для того, чтобы справляться с небытием. Люди не были созданы для того, чтобы справляться с потерей всего.***
Позже вечером, затратив целый час в метро в час пик, Шиын проложил извилистый путь в больницу к уютной отдельной палате, путь, столь же въевшийся в его кости, как и возвращение в свою квартиру. Он приоткрыл дверь и беспрепятственно проскользнул внутрь. Сменные медсестры давно привыкли к призрачному мальчику, который почти каждый день находился рядом с этим бедным Ан Сухо. Вид неподвижного Сухо все еще был шоком для его чувств и крутил желудок Шиына от горечи. Он должен был уже привыкнуть к этому. Кожа Сухо была почти серой, и Шиын задавался вопросом, действительно ли это из-за плохого освещения в комнате. Его волосы безвольно свисали вокруг лица, они больше не выглядели гладкими и шелковистыми, как привык Шиын. Кислородная маска, которая привязывала Сухо к этому миру, закрывала все его лицо, делая его почти неузнаваемым. Шиын сел на свое обычное место рядом с больничной койкой. Он задавался вопросом, каким глупым и слепым он был, позволив всему так плохо закончиться. Ему никогда не следовало принимать эти приглашения поесть барбекю, сходить в кафе, отпраздновать день рождение. Помимо того, что он запечатлел несколько драгоценных моментов: смех Сухо, его улыбку и его доброту, все, что сделал Шиын, это скрутил их судьбы в мертвый узел, пока Сухо не совершил нечто столь безрассудное, что чуть не привело к его смерти из-за Шиына. Из-за какого-то болезненного чувства раскаяния Шиын терпел долгие поездки на метро, чтобы провести почти все часы бодрствования в больнице. Эти небольшие дозы надежды и отчаяния в равных долях были единственным, не считая драк, что удерживало его привязанным к своему телу. Вначале он иногда оставался в больнице с бабушкой Сухо, молча присматривая за мальчиком, о котором они оба заботились. Это были дни, когда чувство вины заставляло его хотеть вылезти из собственной кожи. Он не мог вынести вида мрачных морщин на ее лице и глубоко запечатленного горя на лбу, зная, что он был тем, кто косвенно довел ее единственного внука до такого состояния. Через некоторое время он изучил график ее посещений, чтобы знать, в какое время он мог появиться и избежать ее. Он нерешительно вытащил несколько школьных учебников и открыл их, хотя знал, что в этом нет смысла. Он не мог сосредоточиться, не из-за запаха дезинфицирующего средства, бьющего в нос, а из-за единственного человека в мире, о котором он заботился, лежащего перед ним, практически мертвым.***
Все вокруг него было мягким. На сердце у него было легче, чем когда-либо. Несмотря на тягу к бодрствованию, он цеплялся за остатки этого ощущения тепла и уюта. — Привет, соня. Сильно устал? Шиын с трудом открыл глаза и тут же сощурился от рассеянного солнечного света, льющегося через окна больничной палаты. Его шея хрустнула из-за того, что он заснул с опущенной головой. Шиын поднял глаза на кровать. Свет заливал лицо Сухо золотом, нежной лаской подчеркивая остроту его скул и переносицы. Но его глаза были добрыми, когда он повернулся к Шиыну, как и всегда. Губы Сухо изогнулись в безмолвном веселье. — Прости. — пробормотал Шиын, стыд застрял у него в горле. — За что? — Просто. За все. — Грудь Шиына ныла, точно старая рана. Ничто не могло описать чувство вины, которое он испытывал. Воспоминания пронеслись в его голове со скоростью молнии, череда событий, которые привели их туда, где они были сейчас. — Ты тоже. — Улыбка Сухо стала грустной, но он выдержал взгляд. Послышался отдаленный шорох и Шиын резко проснулся. Его глаза вновь сфокусировались на спокойной и неподвижной фигуре Сухо, болезненно резко отличающейся от улыбающегося мальчика из его сна. «Глупый сон.» Взгляд Шиына отследил устойчивые пики на кардиомониторе. — Мне жаль. — Его хриплый голос надломился. Это было отголоском его сна. И хотя он знал, что этого никогда не было на самом деле, Шиын все равно остановился на мгновение, затаив дыхание, отчаянно надеясь. Ничего. Единственным звуком был непрерывный звуковой сигнал машины, монотонный гул, который продолжался, казалось, целую вечность. Шиын почувствовал, как у него заныло в груди. Он зажмурил глаза и сжал ткань брюк, откидываясь на жесткий больничный стул. Внезапно тихие звуки машины переросли в резкий визг. Кровь Шиына застыла в жилах. Он осознал, что сказал. Непрошеные воспоминания ворвались в его сознание: — Эй, только без извинений между друзьями, хорошо? В этом нет ничего особенного. — Например, что должно произойти, чтобы это было последним, что когда-либо скажет мне моя вторая половинка? И самое ужасное из всех: Я хотел бы, чтобы он был моей второй половинкой. Это было похоже на сцену из фильма. С нарастающим ужасом он наблюдал, как ровные линии на мониторе начали неравномерно опускаться, рисуя резкие всплески вверх и вниз. Шиыну казалось, что он движется под водой, его конечности налились свинцом, когда он встал на ноги так быстро, как только мог. Он потянулся к Сухо, прежде чем толпа людей в медицинской форме ворвалась внутрь и закрыла ему обзор. Он боролся и царапался, несмотря на множество выталкивающих его рук, но безрезультатно. Он почувствовал, как кричит, но на самом деле не мог этого слышать. Прямо перед тем, как с громким щелчком захлопнулась дверь, Шиын бросил последний взгляд на неподвижное тело Сухо, блеск стерильных ламп дневного света, придающих его коже бледно-зеленый оттенок, и металлический блеск стетоскопа, обвитого вокруг шеи доктора, как петля. Позже он обнаружил, что свернулся калачиком на одном из шатких стульев в зале ожидания. Когда он сел? Шиын не помнил, как сел. Он ничего не помнил, кроме той секунды, когда его мир рухнул. Грудная клетка мальчика все еще раскалывалась пополам, и эта боль была намного сильнее, чем все, что он испытывал прежде. Все закрывалось вокруг него, чернота затемняла границы его зрения. Он рванул воротник рубашки и нащупал едва заметные рубцы на спине. Черные штрихи метки его родственной души, которая горела, как клеймо. Его грудь вздымалась, когда он обводил их контуры, чувствуя, как слова обретают форму в его сознании. Увидимся завтра. Он вспомнил страдальческие взгляды своих родителей, когда они усадили его чтобы объяснить, что такое метки родственной души. Это означало, что его душа переплелась с чьей-то другой, но это также были бы последние слова, которые сказала бы ему его родственная душа. Сначала он не понимал удрученного выражения их лиц, пока до него не дошло. Даже будучи семилетним, он чувствовал, как бремя этих слов давит на его маленькие плечи. Его метка могла предвещать только пропущенные встречи, несчастные случаи и трагедии. Увидимся завтра, эти слова были сказаны с обещанием, одновременно лишая этого. С этого момента его детство было пропитано страхом. «Шиына-а! Увидимся завтра!» На следующий день после школы его окликнула девочка с зубастой улыбкой и упругими косичками. У него кровь застыла в жилах, и он, проигнорировав ее, побежал к автобусу. Всю дорогу домой его пронизывала тревога. Он представлял, как автобус переворачивается, вспыхивает пламя или врезается в проезжающий мимо транспорт. Конечно, ничего не произошло. Он благополучно добрался домой. Каковы были шансы, что любой раз, когда кто-то произнес такую обычную фразу, станет последним? Даже сейчас тревога была непоколебимой. Это заставило его отстраниться от всех окружающих, испугавшись неизбежного. К тому времени, когда он перерос этот страх и убедил себя в его иррациональности, он уже был известен в школе как молчаливый, одинокий ребенок. Так что еще оставалось делать, кроме как не высовываться и учиться? Все до Сухо. Который своей добротой и смехом аккуратно разбирал возведенные стены по кирпичику за раз. Он научил Шиына видеть оттенки зеленого в деревьях и голубого в небе. Он научил его не просто выживать, но и чувствовать себя живым. Он научил Шиына глотать свежий воздух, когда тот всю свою жизнь тонул. Теперь он был привязан к этой чертовой больничной койке, и все из-за каких-то глупых слов, оброненных Шиыном. Он снова приговорил Сухо к смерти. Два удара топора палача. Как он мог забыть? Почему он был таким глупым? В тот момент он молился с тошнотворной ясностью, чтобы мальчик, которого он любил, был не его соулмейтом, чтобы это было больное, извращенное совпадение. Этот Сухо, с его ослепительной улыбкой и сердцем дикого огня, был подобран кому-то другому, кому-то не ему, если бы только он был жив. Судьба не могла быть еще более жестокой, верно? Волны горя сотрясали его тело, каждая калеча его сильнее предыдущей. Он не замечал потока непрекращающихся слез, пока они не обожгли порезы на его лице. — Шиын-а? — Теплая рука мягко опустилась на его плечо. Слова, казалось, эхом отдавались в его голове, прежде чем они оформились. Он с трудом оторвал глаза от линолеума. Бабушка Сухо стояла рядом с ним, в ее глазах появились озабоченные морщинки, а пальцы вцепились в сумочку. — О, мой дорогой мальчик. Я пришла, как только они позвонили. Они сказали мне, что ты был в гостях, но я не знала… — Ее глаза метнулись к потолку, когда она быстро заморгала. Ее дыхание участилось, как будто воздух выбили из ее маленького тела. Шиын отдаленно слышал, как она устроилась рядом с ним. Его дыхание соответствовало жесткому ритму, непростительно строгой мелодии. Каждый вдох и последующий выдох тянул и отталкивал волну агонии, поднимающуюся в его груди. — Нет, нет, простите, я сказал слова его соулмейта, и я думаю, что он сказал мои, я не знаю. — Слова полились из него, признание, наполненное свинцом вины. Шиын бесполезно задрал рубашку, чтобы она увидела черные завитки. Когда он обернулся, то увидел, как глаза бабушки Сухо расширились от понимания. Ей почти невыносимо было смотреть на мальчика, такого юного, но несущего всю тяжесть мира на своих хрупких плечах. Мальчик, которого Сухо так явно обожал и который делал его счастливым, как никто другой. Она ждала того дня, когда ее тупоголовый внук образумится и представит ей Шиына, официально, должным образом. Но теперь? Если бы то, что он сказал, было правдой, все это не имело бы значения. У нее так сильно болело в груди. И все же в тот момент она поклялась, что услышала слабый шепот. Для Сухо. Ее мантра за последнее десятилетие. Ее единственная причина продолжать жить каждый день. Итак, она подняла голову от холодных плиток больницы. — Шиын-а, посмотри на меня. — Нежнейшее прикосновение морщинистых пальцев к его лицу. Он не мог отказать ей. Не тогда, когда он был ей так, так многим обязан. В ее глазах он обнаружил невыносимую глубину нежности, даже когда слезы выступили в их потрескавшихся уголках. На ее лице были любовно запечатлены борозды времени, и хотя сейчас оно сморщилось от сурового беспокойства, оно все еще светилось заботой и привязанностью. Из всех людей — к Шиыну. Воздух застрял у него в груди. — Все в порядке, — Прерывистый вдох. — Спасибо, что присматриваешь за моим Сухо. — Она сжала его онемевшие руки в своих, дрожа от тяжести этих слов. На этих словах он почувствовал, как что-то оборвалось в его груди. Это было несправедливо. Все это было чертовски несправедливо. Неподъемный груз надежды, вины, тоски и любви, он взвалил себе на плечи. Он пытался подавить тихие рыдания, сотрясавшие его тело, но каждое из них разрывало его тело без угрызений совести. Груз был настолько ослепительным, что он вообразил, что все могли видеть это за много миль. Смерть и сожжение бушующей звезды в самой темной туманности. Все это время он держал Хальмони за руку, как за спасательный круг, когда она тоже начала плакать.***
— Ближайшие родственники Ан Сухо? Дверь со щелчком закрылась за ними. — Пожалуйста, присаживайтесь, — Резкий вдох. — У меня есть кое-какие новости, а еще есть кое-что, что я хотел бы у вас уточнить.
