В плену фантазии

Гром. Ебанный Гром. Хазин смотрел и не мог понять, что его Сашка нашла в среднестатистическом менте? Порой он задавался вопросом, лежа в кровати с очередной: были ли у Вороновой мужчины, кроме него? Приходил ли кто-то к ней в квартиру, когда сам Хазин уходил в загул? Порой Петя забывал, что Сашка его — живой человек, что без любви ей никак? Всю свою любовь она ему дарила, только до Пети все дошло с опозданием. – Хазин, ты куда? – прилетел ему в спину чей-то голос. Петя лишь махнул рукой, натягивая пальто. Поговорить с Сашкой. Поговорить и все. – Саш! Девушка ускоряет шаг. Она знает этот голос. Она знает этого человека. И этот человек снова пытается влезть в ее жизнь. – Саша! – Хазин догнал девушку, неловко перехватив руку. – Пусти, – выдыхает Воронова. – Давай поговорим, пожалуйста, — просит Петя. – Нет. – Всего один разговор, Саш, — тянет Хазин. – Десять минут, пожалуйста. Девушка не знает, почему соглашается на это. Петя затягивает ее в ближайшую кофейню, заказывает чай с облепихой. – Слушай, а у вас с ним типа все серьезно? – тихо спрашивает Хазин, цепляясь пальцами за чашку. Саша наблюдает за танцем ягод, от оранжевого цвета немного тошнит. – Тебе это должно волновать меньше всех. Ее голос звучит холодно и сухо. Петя кивает, он не хотел, чтобы разговор начался вот так. Он не хотел, чтобы в его голосе звучало обвинение, Саша ведь имела право на счастливую жизнь, хоть и не с ним, блять. Хазину не в чем было ее упрекнуть. Он давно решил, что все ей прощает заочно. С Сашей по-другому нужно было... Только как? Петя по-человечески говорить с дорогими людьми так и не научился. – Я и не говорю ничего такого, — он смутился, уставившись в свою чашку. – Я просто... На фотки наши старые наткнулся, а потом тебя с Громом увидел. Я соскучился, Саш. Мы можем... Не знаю, хотя бы встречаться иногда? Как друзья... Я даже в Питер перевелся, ради тебя. Воронова тяжело вздыхает, отодвигая от себя чашку с нетронутым чаем. – Петь, — она впервые обращается к нему по имени, и на душе тепло становится. – Не надо, Петь. Раньше Саша считала его своей судьбой, и когда их пути с Петей разошлись, ее жизнь затянуло в торнадо из последствий. В какой-то момент она даже думала, что больше не влюбится, да и что Хазина никогда не любила. Тяжело было признаться даже самой себе, что любовь к Пете она долго в себе хранила, потому что если бы он позвал, она бы вернулась, но любовь не может продолжаться, особенно если этого хочет только один из двоих. – Пожалуйста? – тянется Хазин. Саша покачала головой, снова вздохнула, обычно она так делала, когда собиралась с мыслями. – Нет, Петь, я... Я беременна, Петь. У меня ребенок будет. – От Грома? – тупо переспрашивает Хазин и снова на него злится, растерянно уставившись на ее лицо. Помолчать, схватиться за эту спасительную паузу. Скользит взглядом по ее родинкам, по милым завиткам волос, которые смешно кудрявились после душа. У нее ребенок будет. На Грома, сука, похожий. – Спасибо за чай, — Саша встает. – Но не надо больше встреч, Петь, пожалуйста, не надо. Хазин кивает, словно отступает в темноту. Ребенок. Настоящий ребенок, и не от него. Петя смотрел, как Саша уходит, теряется в толпе людей и ни разу не оглядывается. Проблема ведь не в том, что она ведет себя слишком по-женски, как раньше считал Хазин, а в том, что она чересчур хороша для него, для того Пети Хазина, от которого Саша ушла, от того, кто не осознавал, что достоин этой девушки. Гром. Снова ебанный Гром. Петя знает, что может больше не работать с Игорем. Ему теперь никакой выгоды от общения нет. На самом деле он боится, боится увидеть счастливый взгляд Грома и понять, что он в конец проебал свою жизнь. У них ребенок будет. Настоящий, а не в каких-то мечтах. Общий ребенок, а это связывает сильнее, чем совместное прошлое. Игорь ржал, наблюдая, как Петя натягивает на себя броник. Ему то защита нахер не нужна, он фортовый. Только когда это фортовый на руках Пети кровью истекал, ему снова его придушить хотелось. Он ведь мог оставить его там, сказать, что майор Гром погиб при исполнении задания, всего то надо было задержать, и никто бы доблестного полицейского не спас. Хазин сглотнул шершавый комок, застрявший в горле, он ведь мог занять место Грома рядом с Сашей. Эта мысль тягучей патокой разлилась в его груди. Ему вдруг показалось, что не все еще потерянно, что жизнь дает ему второй шанс, и у них с Сашкой все станет по-прежнему. Петя станет воспитывать их ребенка, как своего родного, станет отцом. И все это случится, если Гром реально сдохнет. Другой вопрос – сможет ли сам Петя всю оставшуюся жизнь спокойно прожить с этой кровью на руках? Он представил Воронову, воображение рисовало ее с таким маленьким, аккуратным, но чужим животиком, не похожей на всех остальных беременных. Это Гром должен учить ее ребенка голубей гонять, надевать кепку его дурацкую, шавуху попробовать, все это должен Игорь делать, а не Петя. Хазин тянется за телефоном, пересиливает в себе Суку. – Скорая? На душе у Пети было хорошо. Честно говоря, у Хазина в жизни хороших поступков мало было, а теперь вот довелось спасти человеку жизнь. Хорошо! Замечательно! Осознанно!.. ради Сашки. Петя даже Грома перестал ненавидеть. Он спас ему жизнь! Гром жить будет! Ребенка своего увидит, растить его сам будет и Сашку, его, Петину Сашку, любить. Хазин улыбнулся и ощутил себя хорошим человеком, после той гнили, что он пережил, аж гордиться собой захотелось. – Петь! Хазин открыл глаза, к нему спешила Сашка, зареванная, но от этого еще более привлекательная и счастливая. Петя взглянул в лицо Вороновой, в лицо девушки, с которой когда-то жил, которую ласкал, и которая ласкала его. По правде говоря, он поймал себя на мысли, что никогда не мог разглядеть ее как следует – мешала тень, когда он приползал домой ночью невменяемый, мешало солнце утром, когда она собиралась на работу, а он досыпал, мешал ее смех, который так заражал, мешала ее нагота, когда он думал только о том, чтобы найти укромное местечко, мешало все, что было связанно с Сашей. А тут раз, и вот, настоящая Сашка, живая, чужая, и ничего еще не мешает рассмотреть ее красоту и уязвимость. – Привет, — неловко шепчет Петя, поднимаясь с больничной скамейки, и какой идиот сделал их такими непригодными для людей? – Спасибо, Петь, — лепечет девушка, теребя край белого халата. – Ты... Спасибо. Воронова его благодарить за Грома пришла, конечно, и сам себе соврет, если скажет, что не ждал. Петя вдруг чувствует, как горит шея, ощущает, как тепло ревности ползет сквозь него как вредный вирус. Хазин ищет в себе какие-нибудь эмоции, которые передадут его угрызения совести, что Саша могла увидеть на его лице. Это было трудно, особенно если учитывать тот факт, что Петя действительно был рад, что смог помочь Грому. Петя долго думал, почему Саша Игоря выбрала? А потом понял простую истину: она любит его, потому что он очень отличается от него, от нее, от них. Хазин боится, он хочет быть с ней, но это плохая идея. У них уже ничего не получится, и дело даже не в ребенке, это не проблема, просто когда уходит физическая любовь, уходит все. – Ты это... – он шмыгает носом. – Скажи ему, что... что у вас ребенок будет. Его голос хрипит. Саша сжимает его руку, кивает, а потом, поддавшись внутреннему порыву, обнимает Хазина. Петя знает – объятия для Саши говорят все, когда сказать то уже и нечего. Он прижимает ее к себе, потому что знает – это в последний раз. Воронова отстраняется и, поправив халат, спешит в палату Грома. Возвращается в нормальную жизнь, а Петя с тоской думает, что ни один наркотик в мире не поможет ему ее забыть. Завоевать Сашу снова больше не стоит в приоритете, она Грома любит, а он ее, а, как гласит древняя мудрость – если любишь, отпусти.