Дельфины плавают в шторм

Молодость — это книга. Мы её прочли, и она закончилась. Хюррем Султан, «Великолепный век», 4 сезон 3 серия

      Тёмные очертания разбросанных в низине в причудливом беспорядке городских построек бесстыдно наседали друг на друга, одержимые бессмысленным стремлением перекрыть чужую неприметную бедность собственным безупречным великолепием, однако всё равно с высоты как на ладони детально просматривалось каждое, не похожее ни на какое другое здание, будь это стройный, облагороженный дом какого-нибудь знатного купца или приземистая белокаменная хижина обычного городского жителя. Различных форм, цветов и размеров крыши своими твёрдыми навесами прятали от любопытных глаз всё степенное, ничем не рушимое течение хлопотливой жизни, ревностно сберегая от дерзкого любования сновавших по тесным улицам людей, с такого приличного расстояния едва ли различимых и кажущихся не больше лесных муравьёв, даже чем-то похожих на них своей извечной озабоченностью и неутолимой суетой. Ни одной живой души не представлялось возможным разглядеть за тесно прильнувшими друг к другу высокими домами, отчего складывалось весьма правдоподобное впечатление, будто расположенный среди тернистого леса город вот уже много лет пустует, скованный неизгладимой зловещей тишиной и напоённый ледяным дыханием вездесущей смерти, и тогда необъяснимо гнетущая тоска без предупреждения овладевала очарованным опасной возвышенной силой существом, в самом деле внушая ему преждевременное отчаяние и острую досаду на подобную несправедливость. В то время, как он неосознанно дышал смешением давно знакомых ему ароматов, беспрепятственно взирал свысока на собственные, лишь ему принадлежавшие несметные владения, чувствовал в расправленной навстречу вольной жизни груди самозабвенное биение человеческого сердца, вокруг него бесцеремонно блуждала незримая, бесшумная, неукротимая смерть, самым развратным образом заигрывая с ним, соблазняя ненужными, порой противными ему откровениями, так что отныне преступен был каждый его новый вздох, с которым он словно безжалостно отбирал у кого-то чужую жизнь и без всякого смущения присваивал её себе. Во времена подобного демонстративного затишья перед уверенным в своём неоспоримом могуществе созданием из плоти и крови беззастенчиво обнажались две его самые далёкие крайности — пьянящее ощущение безграничного господства над всем этим усыплённым неизвестными наваждениями миром и неприятное, непреодолимое чувство унизительной беспомощности перед чем-то куда более великим и стойким, чему он никогда не сможет противостоять. Лишь неотвратимое приближение желанного беспристрастного мрака усмиряло разыгравшиеся внутри противоречия, утешало спутанные мысли, которые подобно горным газелям резво перескакивали с места на место, не оставляя ни малейшей возможности уцепиться хоть за одну из них, и, беспечно упиваясь обретённой независимостью, стремительно уносились прочь, как молниеносно пронзают звенящую пустоту выпущенные в резкий полёт стрелы. Но эта не свойственная ему рассеянность ничуть не препятствовала безукоризненно подмечать любые происходящие вокруг него перемены: на его глазах ранние нежные сумерки сменялись насыщенным пламенем роскошного заката, и, хотя огромное круглое солнце, налитое ядерной желтизной, только приблизилось к краю прозрачного горизонта, земля уже безвылазно утопала в первых густых каплях холодной тьмы, постепенно теряя прежние чёткие границы своей материальной сущности. Погрязшие в вязком море стволы далёких парковых деревьев, порой простирающих крепкие ветви к самому подножию высокого балкона, будто лишились земной опоры, так что в причудливой смеси растущего вечернего сумрака и умирающего дневного света казалось, что от многочисленных дубов, осин и акаций остались одни только венценосные кроны, парящие в туманном воздухе подобно зелёным перистым облакам, что встревоженно подрагивают под внезапными атаками бережливого ветра. Налитая свежим живительным соком листва подёрнулась бледной синевой, а вдалеке слитые в одну беспрерывную волнистую цепь кроны становились угольно-чёрными и почти полностью терялись на фоне падающей на мир поздней тени. Многослойное небо напоминало бескрайнюю сухую пустыню: сплошь окрашенное охровым золотом, оно избороздилось расплывчатыми полосами цвета вишнёвой крови, кое-где проступали более тёмные, рубиновые вкрапления, а где-то виднелись пугливые просветы в смешении пёстрых красок, неуловимо истлевающие по мере того, как умирал догорающий на краю небесной бездны закат, истекая бархатной кровью. Словно в решительный контраст с необычайно ярким небом, на фоне изувеченного алыми оттенками позолоченного пламени с неестественной остротой выделялся холмистый чёрный рельеф дальних береговых возвышенностей, и иногда проплывали поперёк стынущего горизонта юркие тёмные силуэты — последние птицы, пока не нашедшие себе пристанище на ночь. И, конечно, за пределами мёртвого города, приспнувшего парка и пустынного дикого побережья во всей своей демонстративной красе разливался меж двух берегов широкий пролив, под покровом углублённой тьмы подёрнутый болезненной голубоватой серостью, с такого недоступного расстояния кажущийся совершенно неподвижным, как застывшая пластина опущенного в воду раскалённого железа. Доживавшее свой недолгий век раздутое солнце больше не ласкало рябистые солёные воды щекотливыми лучами, так что ни единого ослепительного проблеска нельзя было заметить среди бесконечно муторной неподвижной глади, свободной от всяких иностранных судов и даже местных рыбацких лодок, способных своим посторонним вмешательством напрасно взволновать спящую воду. Чуть дальше от города пролив впадал в открытое море, столь же тихое и присмиревшее, и сумрачный цвет его становился всё более тёмным ближе к недосягаемому горизонту, пока полностью не сливался с беспросветной чернотой невидимых заграничных далей, уже не тронутых последними жаркими всполохами страстного заката.       Ледяная на ощупь гладкая поверхность узорчатого мрамора приятно холодила опущенные на неё пальцы, нагреваясь от взаимно излучаемого в ответ человеческого тепла чужих ладоней, но в остальном распалённая за жаркий день просторная терраса всё ещё сохранила в себе впитанный солнечный зной и теперь с явным негодованием остывала под блаженными прикосновениями острой ветреной свежести, принесённой со стороны вечернего моря. Выполненный из белого резного камня балкон прочертили рваные чёрные рубцы, напоминающие оставленные изогнутыми тигриными когтями борозды, и оттого вся эта священно безмятежная обитель, служащая неприкосновенным местом уединения её единственного хозяина, превращалась в мягкое белоснежное с редкими тёмными вкраплениями оперение полярной совы. Отполированный пол, лишь посредине накрытый ворсистым пёстрым ковром, с безупречным мерцанием отражал падающие на него огненные искры от зажжённых настенных факелов, тленные золотистые блики робко танцевали по гладкой мраморной плите, стараясь забавляться как можно тише и незаметнее, чтобы не тревожить молчаливый покой одинокого посетителя. Однако, как бы тщательно они ни пытались скрыть своё мнительное присутствие, извечно бдительный слух прирождённого охотника и опытного воина отчётливо ловил кроткое потрескивание распалённого безутешным ветром огня, призрачный свист притаившихся под потолком воздушных завихрений и вкрадчивый шёпот потонувших в вечернем полумраке деревьев, что будто намеренно внушали ему усыпляющее умиротворение, заверяя его в отсутствии какой-либо угрозы. И всё же, не привыкший к проявлению подобной доверчивой расслабленности ночной наблюдатель упрямо отказывался отключать навострённые до предела инстинкты, несмотря на то что вот уже который час ничего в его окружении нисколько не изменилось, желание отдаться на волю долгого оздоровительного сна полностью покинуло его, бесцеремонно вытесненное неусидчивым предвкушением скорых благих новостей. Этим подозрительно безжизненным вечером он чувствовал себя бодрее и оживлённее, чем за весь минувший день, каждая клеточка его подтянутого тайным напряжением тела сдержанно трепетала, точно в предчувствии какой-то неотвратимой опасности, но внешне он оставался поразительно невозмутимым, сохраняя каменную непроницаемость на оттенённом осветлённой тьмой лице, лишь пронзительные глаза его неотрывно буравили нетерпеливым взглядом далёкий окровавленный горизонт, самозабвенно погружаясь в неиссякаемый источник собственного самообладания.       Когда посторонний звук, возникший будто из беспрерывного течения самого времени, плавно, с изумительной осторожностью влился в стройное пение непринуждённой тишины, ощутимо опасаясь кого-то спугнуть, чуть притуплённые рефлексы замершего на краю балкона Сулеймана мгновенно возбудились, предупреждая о вмешательстве в его личное пространство непрошеного гостя. Тонкий слух выхватил из хитросплетения других привычных шумов сдержанную дробь чужих чётких шагов, гордо поставленных, но в то же время словно излишне робких, и эта не вполне естественная застенчивость безошибочно подсказала султану, что тот, кто осмелился в столь поздний час побеспокоить его, скорее всего, принёс ему неутешительные вести. Он никого не ждал, однако среди всех его подчинённых и слуг существовал один человек, который имел исключительное право заходить в его покои без предупреждения и в любое время, и именно о нём первым делом подумал повелитель, узнав в невесомых переступаниях аккуратную, уверенную поступь своего друга. Если уж его незаменимый Хранитель покоев пожаловал в господские апартаменты в преддверии ночи, наверняка случилось нечто действительно важное, и внутренне Сулейман настроил себя на хладнокровное восприятие всего, что ему предстояло услышать, но всё равно обманчиво спокойное сердце предательски ёкнуло в груди, отсчитывая минувшие удары в такт с приближающейся дробью заветных шагов. Наконец чужая выверенная походка под стать благородному и горделивому воину прозвучала совсем рядом с Сулейманом, каблуки сапог гулко простучали по восприимчивой поверхности мрамора, и затем кто-то остановился позади него, вонзив ему в спину странно растерянный, чуть ли не испуганный взгляд, от которого вытянутый позвоночник под богатым кафтаном покрылся следами непрошенных мурашек. Часто султан, сам того не ведая, оказывался под ненапряжным влечением этого проницательного взгляда, всегда смотрящего на него немного снизу вверх, и обычно подобная притуплённая скромность томной усладой ложилась ему на сердце, согревая его, словно спасительный очаг посреди зимнего ночного леса. Однако теперь что-то явно было не так: Сулейман всеми фибрами своей утончённой души ощущал глухое выражение оцепеневшей растерянности, затаившееся на дне многогранных ореховых глаз, необузданное ожидание жалящими импульсами прокатилось по всему его сжатому телу, и лишь необходимость держать предписанный образ рассудительного правителя препятствовал ему выставить напоказ обуревавшие его чувства.       — Повелитель.       Услышав знакомый мягкий голос, мелодично переливающийся, как юркий горный ручеёк, поданный чуть с придыханием, Сулейман без труда представил себе безупречный облик того, кому принадлежали эти воркующие интонации: перед внутренним взором вырисовались покатые изгибы расправленных широких плечей, пронзённое игривыми языками ручного огня правильное лицо с чёткими, по-гречески сложенными чертами, внимательные круглые глаза, едва различимые в темноте, но неизменно ярко мерцающие подобно двум путеводным звёздам, и узкая рельефная линия плотно сомкнутых губ, накрытых пушистыми отростками усов и бороды. За минувшие годы Сулейман научился с поразительной точностью угадывать настроение друга по одной лишь неповторимой окраске его глубокого тембра, заранее понимать, о чём именно пойдёт речь в предстоящем разговоре, и сегодняшний раз не стал исключением для него. Тщательно, но по большей части бесполезно замаскированное напряжение стальными стеблями шипастых роз оплетало текучий голос товарища, придавая ему резкий отзвук неестественной навязчивости, прежде чистые, гармонично подобранные ноты то и дело выдавали не приятную уху фальшь, от которой Сулейману невольно хотелось морщиться, не столько от того, что приходилось терпеть подобную нескладную гармонию, сколько от неминуемого осознания, что всё-таки произошло нечто серьёзное. Глубоко вздохнув, чтобы утихомирить преждевременное беспокойство, султан заметно расслабился, насытив свободные лёгкие весенней свежестью вечернего солёного воздуха, и наконец заставил себя откликнуться на полувопросительное обращение позднего посетителя.       — Подойди, Ибрагим, — на своё удивление, достаточно бесстрастным голосом подозвал Сулейман, не оборачиваясь, и почти тут же услышал лёгкие, еле различимые шаги по глухому ворсу персидского ковра, которые послушно приблизились к нему, остановившись почти рядом с ним, но всё же чуть позади. Знакомая сдержанная учтивость, присущая его верному другу, знакомое тайное почтение, никогда не ступавшее за рамки дозволенного, хотя имевшее право чуть пренебречь общими правилами и обычаями дворца. Но этот человек сильнее всего прочего ценил простоту и порядок, не любил лишний раз выбираться на свет из-под вечной тени своего повелителя, порой Сулейман ясно чувствовал, что подаренная неисправимая исключительность особенно тягостно обходится его другу, пробуждая в нём неоправданные страхи, и тогда страждущие сожаления терзали совесть всемогущего падишаха, взывая к его справедливости.       Им некуда было торопиться: ощущая рядом щедрое тепло Ибрагима, надёжную опору его крепкого плеча, Сулейман с огромным желанием провёл бы вот так целую ночь, даже не одну, лишь бы вновь хоть на пару мгновений погрузиться в давно утёкшие воды общего прошлого, когда столько бессонных ночей они коротали вдвоём, столько бесчисленных лун проплывало над их головами, столько раз вращалось вокруг них неизведанное звёздное небо, пробуждая в их молодых сердцах самые смелые и безрассудные мечты. Столько всего они хотели сделать вместе и столько всего уже было ими сделано: стремление к покорению неприступного Родоса — вот уже несколько лет этот остров находился под властью Османов; желание подчинить себе Венгрию — легендарная битва при Мохаче вошла в историю как самое быстрое сражение в мире; страсть довести до победного конца многовековое противостояние с Династией Сефевидов — большая часть иранских земель вместе с покорённым Тебризом перешла под правление Османского султана. Славные победы, многолетние завоевания, жаркие поединки и пролитая кровь убитых врагов — что им Западные королевства и Восточные империи, когда совсем скоро весь мир будет лежать у их ног? Следующая цель — Рим, сердце Италии, и в этой священной войне Сулейман разделит все тяготы и лишения большого похода вместе с Ибрагимом, со своим преданным другом, верным соратником и близким братом, они вместе войдут в этот город, вместе водрузят Османское знамя на побеждённую крепость, вся империя будет славить их как героев. Сладостные мечтания так глубоко затянули Сулеймана в свой бездонный омут, что он даже успел позабыть о присутствии рядом терпеливого визиря, который не смел нарушать не известные ему внутренние таинства своего господина и всё это время хранил холодное молчание, почему-то неуловимо задевшее султана своим непривычным равнодушием. Он больше не чувствовал на себе втайне желанного выжидающего взгляда — отдавшийся на волю каким-то своим мыслям Ибрагим пристально, почти не моргая, смотрел на вышитый золотистой нитью огромный горизонт, точно видя вдалеке что-то, понятное лишь ему одному, и, украдкой покосившись на молчаливого друга, Сулейман увидел на дне его тёмных глаз отражение пылающего в пёстром небе заката.       — Ты сегодня поздно, — как можно более непринуждённо заметил повелитель, поспешно отвернувшись от пугающе непроницаемого лица своего визиря, но было уже поздно: тот успел поймать ускользающий пронзительный взгляд султана и мгновенно вернулся в действительность. — Случилось что?       — Дела задержали, повелитель, — скупо ответил Ибрагим нарочито беспечным тоном, словно бы говоря, что не о чем беспокоиться, но про себя Сулейман всё равно насторожился, прекрасно зная особенность этой обманчиво беззаботной интонации. — Но теперь я свободен и могу рассказать Вам последние новости. Касательно преступников...       — Не поймал, верно? — потеряв терпение, перебил его Сулейман и в последний момент подавил неуместное мрачное торжество, почувствовав острое смятение, которым пропиталось перехваченное потрясением дыхание друга. Отклонившись от края балкона, он развернулся к главному визирю, наконец без прежней утайки заглядывая в его растерянно округлённые глаза. — Не сложно догадаться, если учесть, что будь у тебя хорошие новости, ты бы сообщил мне их намного раньше. Так уж устроен человек: он до последнего пытается уберечь других от неизбежного разочарования.       Эти ни к чему не обязывающие на первый взгляд слова Сулейман произнёс самым что ни на есть спокойным, даже почти безразличным голосом, не скрывая ни одолевающей его муторной усталости, ни израсходованного запала продолжать злиться, однако Ибрагим обладал слишком чуткой и нежной душой, чтобы не распознать заложенный в них скрытый смысл. По тому, с каким нестерпимым отчаянием воззрился на него чужой потускневший взгляд, повелитель не без доли мимолётного одобрения осознал, что друг действительно понял, к чему была сказана эта пропитанная слепой безнадёжностью речь, и сразу тысячи до блеска заточенных стрел возбуждённых чувств полетели в него сзади, увесистым бременем падая на гордо развёрнутые плечи. В груди у Сулеймана поселилась не принадлежащая ему безрассудная беспомощность, сердце болезненно кольнуло неприятное чувство чужой вины, всё его непреклонное существо подчинила себе посторонняя уязвлённая гордость, так что он едва не задохнулся от сковавшей его давящей тяжести и с усилием заставил себя отвернуться от Ибрагима, пока он ничего не заподозрил. Сильными пальцами султан до онемения в побелевших суставах стиснул гладкие мраморные перила балкона, чуть навалившись на них, слишком хорошо известная ему совестливая удручённость завладела его хладнокровным разумом, стоило ему допустить безутешную мысль, что прямо сейчас все эти разрушительные чувства испытал его друг, услышав в свой адрес вполне заслуженный, но от того не менее ранящий упрёк. Неужели Ибрагим терпит такие терзания всякий раз, когда ему приходится разочаровывать своего повелителя? Неужели именно он, Сулейман, становится причиной того, что визирь безжалостно истязает самого себя беспомощными сожалениями?       — Мне очень жаль, повелитель, — немного оправившись после пережитого замешательства, выдавил из себя Ибрагим, и его надломленный голос прозвучал ещё более глухо и безжизненно, садняще царапнув Сулеймана по уху. Лишённый возможности видеть своего подчинённого, он ясно представил, как тот стыдливо опускает голову и потупляет выцветшие глаза в пол, осознавая допущенную оплошность. — Я сделал всё, что мог, однако эти разбойники оказались слишком хитры и непредсказуемы.       — Хитрее тебя, Ибрагим? — невинно поинтересовался Сулейман, вопреки желанному ожиданию не чувствуя праведного порыва сорваться на яростный крик и выместить на пристыженном друге своё негодование. Неторопливо скользнув задумчивым взглядом по видневшемуся внизу сумрачному морю, он невольно задержался на манящей дали невидимого горизонта, почти полностью объятого сонливыми чарами летней ночи. — Не ожидал услышать подобное от своего лучшего воина и непревзойдённого стратега. Раз уж эти преступники так неуловимы, что даже ты не в силах справиться с ними, я больше не могу оставаться в стороне от происходящего. Ты не оставляешь мне выбора, Ибрагим.       — Я знаю, я не сумел оправдать Ваших надежд, — горячо заговорил сбитый с толку подобным заявлением визирь, немало позабавив Сулеймана своей неподдельной суетливостью, однако он не стал препятствовать другу высказаться, считая это поспешное отчаяние вполне заслуженным наказанием для провинившегося воина. — Но поверьте, я готов пытаться снова и снова, готов пожертвовать жизнью во имя этого дела. Прошу Вас, не лишайте меня возможности помочь Вам, государь. Я обязан исполнить свой долг.       — И ты исполнишь его, Ибрагим, — снова обернувшись на товарища, медленно кивнул ему Сулейман и в упор посмотрел в его откровенно потерянные глаза, зажжённые боязливым огоньком утешительного ожидания. — Я хочу, чтобы ты сопровождал меня в открытом море, без твоего опыта и твоих навыков я не справлюсь. Мы завтра же отправимся на поиски этих наглецов и вместе покончим с ними. Не вернёмся до тех пор, пока мои владения не будут освобождены от подлого разбоя.       Пока султан говорил, не сводя расчётливого взора с серьёзного лица Ибрагима, в постепенно светлеющем взгляде напротив всё стремительнее росло сосредоточенное предвкушение опасной и крайне важной миссии, неудержимая отвага настоящего бойца и преданная решительность незаменимого соратника. Давно Сулейману не приходилось видеть друга таким предельно собранным и возбуждённым, полным страстного вожделения и пьянящей жажды, и невольно все признаки растущего боевого азарта передались повелителю, недюжинной силой растекаясь по жилам вместе с горячей кровью, крепким стальным налётом оседая на давно забывших стремительное течение изнурительной битвы мышцах, отвыкших от долгих, смертоносных сражений. Конечно, в глубине души Сулейман надеялся, что им удастся решить это дело мирным путём, но почему-то всё отчётливее ему казалось, что им придётся отстаивать права на Чёрное море в пылу беспощадной схватки с наглыми нарушителями. Безудержное нетерпение Ибрагима было ему более чем понятно и близко, и внезапно ему невыносимо сильно захотелось, чтобы эта ночь поскорее прошла и сменилась судьбоносным рассветом, который положит начало их совместной миссии, их тернистому поиску справедливости, который они разделят на двоих, совсем как в годы своей беспечной юности.       — Я прикажу снарядить корабль к следующему утру, повелитель, — порывисто склонил голову Ибрагим, с трудом скрывая обуревавшие его резкие чувства, так что при виде его неподдельного рвения к исполнению столь опасного дела Сулейман не сумел сдержать лёгкую удовлетворённую улыбку. — Кого пожелаете взять с собой?       — Больше никого, — размеренно отозвался султан и покровительственно прикрыл глаза в подтверждение своего решения, поймав несколько озадаченный взгляд Ибрагима. — Меня будут сопровождать только ты и моя стража. Этого достаточно.       — Но это очень опасно, повелитель, — неодобрительно нахмурив густые чёрные брови, возразил друг и ответил ему долгим пристальным взором, в котором читался тленный отголосок непреклонного упрямства. — Вдруг эти негодяи рискнут напасть на Вас? Я не смогу быть уверенным в Вашей безопасности без должной охраны.       — Если они осмелятся на такое, тогда ты защитишь меня, Ибрагим, — понизив голос до вкрадчивого полушёпота, с расстановкой произнёс Сулейман, склонившись к своему визирю так близко, что на краткий миг смог поймать сдержанный трепет его взбудораженного дыхания. — Я тебе доверяю и знаю, что могу во всём на тебя положиться. Мы поплывём вдвоём, и это моё последнее слово. А теперь иди, как следует отдохни перед завтрашним путешествием.       Не посмев более противоречить приказу падишаха, Ибрагим вынужденно согнулся в поясном поклоне, ненадолго задержавшись в выражении почтения, и затем, провожаемый неотступным взглядом Сулеймана, медленно попятился прочь с террасы, ни разу не подняв на него прикованных к полу глаз. Наконец, когда до выхода оставалось всего ничего, он проворно развернулся спиной к султану и почти сразу же исчез за углом балкона, так и не удостоив его последним прощальным взглядом, но охваченный какой-то непонятной неудовлетворённостью Сулейман ещё долго продолжал задумчиво смотреть ему вслед на опустевшее пространство широкой террасы, где совсем недавно гнетущее ночное одиночество разбавляло ненавязчивое присутствие преданного друга, всегда такое бесценное и утешающее. Почему Ибрагим так быстро ушёл, даже ничего не сказав ему напоследок? Почему не смотрит на него, почти не говорит с ним, словно всеми силами избегает встречаться со своим товарищем? Где-то внутри всезнающего сердца Сулейман нехотя признавал, что в этом непреодолимом разладе есть и его вина, но ему было легче убедить самого себя в том, что все эти неизбежные перемены ему только кажутся и на самом деле их с Ибрагимом многолетняя дружба осталась столь же крепкой, надёжной и трогательной, как и в пору их далёкой молодости. Время способно искоренить многое, в его силах до неузнаваемости изменить человеческие жизни, но есть вещи, которые никогда не исчезают в этом мире — любовь, дружба и близость. По крайней мере, именно таким заветом жил Сулейман, сколько он себя помнил, и сейчас ему даже в голову не могло прийти, что кто-то, по-настоящему ему важный и близкий, когда-нибудь может оставить его навсегда.

***

      Раззадоренное солнце, словно необузданный резвый скакун, неустанно мелькало в прозрачной голубизне светлого неба, ещё совсем нежного, девственного и холодного, каким оно бывает только после мнительного рассвета, и без малейшего стыда дразнило своим беспорядочным мельтешением ранних земных наблюдателей, то застенчиво исчезая за пушистыми рассеянными ветром фигурами легкокрылых облаков, то вновь появляясь на виду и красуясь молодой белизной круглого огненного бока. Ранняя летняя заря, лениво позёвывая, совсем недавно распустила кроваво-жёлтый бутон своих бархатных лепестков, постепенно вылезая из бережных объятий светлого сумрака, и вскоре расцвела настоящим прелестным цветком, вольно раскинувшись по всему гладкому горизонту, неуловимо впитываясь в его неподвижное полотно, как разведённые водой масляные краски мгновенно оседают на льняном холсте, нанесённые ловкой кистью умелого художника. На краю размытой неясным предрассветным туманом границы между небом и водой уже затеплилось боязливое тёмное утро, что с каждым минувшим мгновением всё смелее подпитывалось светом и бодростью, слишком быстро пробудившееся шальное солнце, в исступленном вожделении карабкаясь по покатому небосклону, почти сразу начало греть ещё спящий мир, и его длинные косые лучи самым бесцеремонным образом щекотали открытое лицо Сулеймана, заставляя его невольно щурить навострённые глаза и недовольно морщиться. Хотя ублажающие ласки этих первых лучей дарили незабвенное тепло, неторопливо освобождая остуженную предрассветной мягкой прохладой кожу от незримого налёта отягчающего оцепенения, настроенному на крайне серьёзное дело султану решительно противело столь беспардонное вмешательство в его личное пространство, к тому же, несвоевременные забавы беспечного царственного светила отвлекали его от важных наблюдений, ослепляя цепкое зрение и раздражающим бельмом застывая на устремлённом вдаль остром взгляде. В который раз недовольно встряхнув головой, Сулейман демонстративно повернулся к встающему солнцу спиной, подставив под его навязчивые прикосновения затылок и ровный склон расправленных плечей, и перед глазами его как по мановению воображаемого волшебства предстала бескрайняя волнистая гладь мерно посапывающего в глубоком сне моря, тронутого интимной синевой после недавно исторгнутой прочь из его владений стройной ночи. Прежде ему уже доводилось видеть эту по-особенному дикую красоту, прародительницу погребённых под мутными солёными водами таинств, виновницу долгожданных встреч и неизбежных расставаний, ревностную хранительницу того долгого, опасного пути в неизвестность, на который столько раз за прошедшие годы ступал Сулейман, отправляясь в очередной, Аллахом благословенный поход. И всегда он возвращался, с новой победой в руках, тем же обширным путём пересекая необъятные просторы вольной стихии, но уже с совсем иным чувством на отрадном сердце, с предвкушением искренней радости и невыразимого счастья со стороны тех, кто без памяти любил его и неизменно преданно ждал, когда будет выполнен его священный императорский долг и удовлетворённая достигнутыми успехами душа запросится обратно в родные края. Но сейчас, Сулейман ясно осознавал это, всё сложилось несколько иначе: вся его семья, разбросанная по Османским провинциям, даже не ведала о его грандиозных планах, его взрослые сыновья, управлению которых он доверил самые важные государственные санджаки, и не предполагали, на какую опасную авантюру решился их отец. Не было рядом с ним и его незаменимой прекрасной возлюбленной, улыбчивой Хюррем, которая, несомненно, бросилась бы горячо отговаривать повелителя от принятого решения, надрывая ему сердце своими горестными слезами, но в конце концов успокоилась бы и отпустила его, как никто другой понимая всю тяжесть возложенной на него непосильной ответственности. В опустевшем Топкапы остались лишь его луноликая дочь Михримах и сокровенная сестра Хатидже, но обе ещё крепко спали, когда Сулейман покинул родные стены своего дворца, так что им предстояло узнать об уходе султана от доверенных слуг, а в это время он уже будет далеко от Стамбула, в неизведанных местах собственных владений, одержимый поисками подлых нарушителей, что вот так нагло посягнули на неприкосновенность его территории. При мысли о том, как ошарашит и расстроит госпожей его внезапное исчезновение, у Сулеймана нестерпимо разрывалось сердце, но ради их спокойствия и благополучия своего народа он был готов пойти на любые риски, пусть даже это означало, что на какое-то время ему придётся оставить своих близких.       Под рокотливый лепет слабо бьющей в деревянный борт корабля темноватой воды, далёкий пронзительный свист путающегося в распущенных парусах ветра и редкое поскрипывание влажных, смазанных пахучей смолой досок Сулейман неподвижно стоял у края облитой ранним солнцем пустынной палубы, на которой, за исключением него и безмолвных стражей, что охраняли ведущую внутрь судна дверь, не находилось ни единой души, и оттого неискушённый прелый воздух со всей страстью вливался в единственный источник жизни, обжигая размягчённое повышенной влажностью горло острой морской свежестью. К едкому благовонию пропитавшего всё судно хвойного смолистого масла примешивался пряный аромат солёной воды, ещё ледяной после отзвеневшего на пёстром Востоке рассвета, едва уловимый удушливый привкус согретой под щедрым солнцем кожаной одежды и обветшалый запах старых, но безупречно целых парусов, и неустанно вдыхающий все эти будоражащие благовония Сулейман едва не поддался соблазнительному забытью, до того сладостным и предательски блаженным казалось ему царившее вокруг него утреннее затишье. До последнего борясь с необычайно настойчивым желанием прикрыть уставшие от постоянного напряжения глаза, он продолжал неотрывно изучать немигающим задумчивым взглядом недосягаемый голубеющий горизонт, по самому краю робко обмазанный бледной сиреневой краской, и лишь спустя неопределённое количество проведённого в бесполезном бездействии времени он вдруг отчётливо словил стойкое чувство чужого тихого присутствия. Мелькнувшая было в пробудившемся сознании неосознанная настороженность сменилась непрошенным изумлением, поскольку привыкший доверять своим безукоризненно натренированным воинским навыкам Сулейман крайне редко позволял кому-либо застать себя врасплох, однако столь мнимый, явно желающий подольше остаться незамеченным нарушитель его одиночества неаккуратно выдал себя своим намеренно сдержанным дыханием и тщетно подавленным ощущением стесняющей неловкости, будто он продолжал сомневаться в уместности и правильности своего поступка. Чтобы подтвердить свои и без того безошибочные догадки, Сулейман одними глазами покосился в сторону, никак не потревожив свою статную позу, и испытал мимолётный прилив томного удовлетворения, наткнувшись разомлевшим взглядом на складный профиль застывшего рядом с ним Ибрагима.       — Морем любуешься, Паргали? — с безобидной усмешкой обратился к другу султан, для верности чуть повысив голос, чтобы перекрыть нарастающий ропот мелких волн, и успевший оказаться в плену своих тайных мыслей визирь безудержно вздрогнул, переметнув на своего повелителя чуть растерянный взгляд. — Мне тоже нравится наблюдать за ним. Здесь так спокойно и тихо.       На блаженную ветреную улыбку Сулеймана Ибрагим ответил коротким подобием вымученной ухмылки и сразу поспешно отвернулся обратно к морю, словно существовало в его загадочных глубинах нечто такое, что непреодолимо влекло его к себе, отрезая от реальности, вынуждая предаваться какой-то части давно забытого прошлого. Слишком поздно Сулейман вспомнил, как до сих пор болезненно и мучительно Ибрагим сносил морские поездки, но не потому, что не мог вытерпеть качки или недолюбливал дышащий солёной пряностью воздух, а потому, что именно эти воды когда-то разделили его с семьёй и домом, именно в этих волнах маленький осиротевший сын рыбака начал своё вольное плавание навстречу беспросветному будущему. Когда друг впервые поделился с Сулейманом своими печальными воспоминаниями, оба они ещё были совсем молоды и неопытны, и будущий султан совершенно не знал, каким образом ему утешить сломленного этой неизлечимой болью юношу, он чувствовал себя отверженным, беспомощным и неумелым, так же, как чувствовал себя в те годы при одной только мысли о троне. Но сейчас, в поразительных подробностях изучив все особенности характера, души и мыслей Ибрагима, Сулейман понимал, что единственное, чем он мог помочь товарищу в неразделённые минуты его вечной скорби, — это просто быть рядом, слушать его ни к кому не обращённую исповедь, наслаждаться его заворожённым молчанием и дружески сжимать пальцами его покатое плечо в выражении сочувствия и поддержки. Вот и теперь повелитель заподозрил неладное в непривычно расшатанном состоянии всегда собранного визиря, но не стал досаждать ему своими расспросами, решив дождаться, когда тот захочет заговорить сам.       — С недавних пор это спокойствие омрачилось тайной угрозой, — словно продолжая прерванный разговор, растянуто произнёс Ибрагим, несколько поразив Сулеймана суровой серьёзностью своего мелодичного голоса. — Мне не по себе, повелитель. Мы вышли на охоту, но сейчас я чувствую себя добычей. Никак не могу забыть ярость, с которой они обстреляли нас в прошлый раз, мы тогда чудом спаслись.       — Теперь всё будет иначе, — твёрдо заявил Сулейман и перевёл ожесточённый взгляд на темнеющую вдали полоску туманного горизонта, подсвеченного бьющим ему в спину солнцем, будто желал немедленно испепелить на месте хитрых разбойников одной лишь мощью своего взора. — Мы не позволим им разбить нас снова. С позволения Аллаха, сегодня всё закончится, и Османские земли вновь обретут свободу и безопасность.       На это утверждение Ибрагим промолчал, выразив своё согласие неприметным наклоном приподнятой головы, но его утопающие в утренней полутьме медные глаза остались непроницаемы, ни доли презренного страха не прошмыгнуло на их звёздной поверхности, ни один чёткий мускул не дрогнул на его аккуратном лице. Воспользовавшись удобным случаем, Сулейман незаметно повернул голову, подставив одну половину своего лица под слепящие солнечные лучи, и украдкой покосился на друга, внутренне жаждая со всей дотошностью изучить его воинственный гордый образ, нисколько не вызывающий и действительно устрашающий, придающий ему непоколебимой сдержанности. Практичный походный кафтан бурых оттенков с коротким подолом плотно облегал подтянутый стан Ибрагима, чёрными кожаными рукавами спускался по его собранным впереди рукам, подчёркивая горделивую статность развёрнутых плечей чешуйчатыми вставками, и застёгнутый на несколько удобных пряжек. Тонкий кожаный ремень стягивал одежду на талии, являясь пристанищем для убранной в тёмные ножны сабли, что преданно льнула к бедру своего хозяина поверх свободных коричневых штанов, и твёрдо держались на тронутой первой плавной качкой палубе высокие лаковые сапоги. Расправленный сафьяновый ворот, усыпанный мелкими железными пуговками, в застенчивом откровении обнажал сильную жилистую шею, ещё более выставленную напоказ гордо вздёрнутым подбородком, и медленно скользящий по всей её скромно притягательной длине изучающий взгляд Сулеймана с отдельным вниманием задерживался на каждой просвеченной сквозь белую кожу вене, пока не добрался до аккуратного, чуть заострённого уха. На него Сулейман в приступе непрошено нахлынувших воспоминаний смотрел слишком долго, не в силах оторваться: даже по прошествии стольких лет на нём сохранился так и не исчезнувший окончательно рубец, что протянулся позади уха, затронув край челюсти и шею, а точно под тонким хрящиком на этом ухе зияло поразительно ровное, маленькое отверстие, проходящее насквозь через податливую ушную плоть, словно намеренно проделанная кем-то брешь. Невольно поморщившись от неприятных наваждений, Сулейман поспешил отвернуться, чтобы не досаждать своему другу столь бесцеремонным вниманием, тем более, Ибрагим вплоть до панического ужаса избегал разговоров и каких-либо напоминаний об этой причудливой отметине. К счастью, визирь был слишком поглощён безмятежными изучениями чистых морских просторов и ничего подозрительного не заметил.       Собственный военный кафтан, выполненный из чёрной матовой кожи и усыпанный маленькими белыми крапинками, вдруг стал Сулейману тесен, точно в воздухе внезапно поселилась угарная духота, так что на миг захотелось расстегнуть мелкие ремешки, что стягивали края его одеяния, чтобы дать хоть немного свободы томящемуся без движения телу. Солнце ощутимо пригревало всё настойчивее и неистовее, отражаясь от железных вставок и узоров, которые разбегались по всему кафтану, главным образом выделяясь на груди, однако привыкший к подобным вынужденным неудобствам Сулейман ни на мгновение не изменил своей господской привычке всегда и при любых обстоятельствах держать непроницаемый, хладнокровный образ властного монарха. Как оказалось, не напрасно он столь ревностно цеплялся за своё состояние: секундной позже в обители нерушимой спящей тишины оглушительным хлопком прозвенел отдалённый взрыв, в котором мгновенно напрягшийся султан без труда узнал выстрел пороховой пушки. Бегло переглянувшись с таким же взвинченным неожиданным громким звуком Ибрагимом, Сулейман прочёл в его распахнутых от откровенного смятения глазах стыдливое отражение неуместного суетливого страха и быстро смекнул, что сбитый с толку воин опрометчиво решил, будто залп был направлен на их судно и следует ожидать неминуемого крушения. Однако мгновения текли одно за другим, а корабль султана так и не сломила сокрушительная качка, вызванная уничтожающей силой пушечного залпа, да и прокатившийся по морю воздушный хлопок прозвучал слишком далеко, чтобы метить в их судно. Осознав, что пока что им ничего не угрожает, Сулейман испытал некое подобие скупого облегчения, но не посмел так рано расслабляться: очевидно, где-то неподалёку нападению подвергнулся другой корабль, вполне возможно, Османский, и если его предположения верны, повелитель был обязан незамедлительно прийти ему на помощь.       — Это нападение, Ибрагим, — с закипающей в груди праведной яростью прошипел сквозь зубы Сулейман, задрожав от безудержного гнева при звуках новых громогласных выстрелов, к которым теперь примешался глухой треск разбиваемых вдребезги досок. — Что-то мне подсказывает, наших незваных гостей мы найдём именно там.       — Несомненно, повелитель, — коротко отозвался Ибрагим, уперевшись руками в резные перила палубы, и затем вытянул шею в сторону горизонта, пристально вглядевшись вдаль зоркими глазами. — Только вот, где же они? Я ничего не вижу.       — Поплывём на звук, нельзя терять время! — повелительно скомандовал Сулейман, заряжая друга лихорадочной горячкой предстоящего морского сражения. — Передай мой приказ капитану, быстрее! Мы должны успеть!       Торопливо склонив голову, Ибрагим в тот же миг сорвался с места и с проворностью лесного оленя промчался по палубе, исчезая на лестнице по пути к капитанскому мостику. Проводив его решительным взглядом, Сулейман снова до неприятной ряби в глазах уставился на маячившее впереди море, силясь разглядеть источник леденящих кровь гулких выстрелов, на вокруг по-прежнему зияла неестественная пустота, как если бы незримые нарушители порядка просто заигрывали со своими жертвами, нарочно запутывая их. Не знающее ограничений вездесущее эхо беспрепятственно дрожало в сгущённом воздухе после каждого нового выстрела, так что представлялось практически невозможным определить, в какой именно стороне идёт смертельный бой. Внезапно какое-то постороннее движение промелькнуло среди возбуждённых волн проснувшегося от резкого шума моря, и до последней мышцы в подтянутом теле ожидавший подлого нападения из засады Сулейман настороженно пригнулся к бортовым перилам, приготовившись к неизбежному удару выпущенного в его корабль ядра и обратив всё своё расчётливое внимание на то место, где проскочило подозрительное шевеление. Вот оно повторилось, нарушив мерно текучую гладь изворотливо потягивающегося при пробуждении моря, однако с неимоверным облегчением султан узнал в крупной серой туше какого-то животного дугообразную спину черноморского дельфина, увенчанную заострённым плавником. Сразу за первым животным из воды показалось ещё одно, потом ещё, и все они собрались в отдельной части большой воды, призывно выпрыгивая на поверхность и поднимая в рассечённый солнечными полосами воздух тучи шумных брызг. Мысленно разозлившись на самого себя за такую досадную оплошность, Сулейман поднял глаза от резвящихся чуть ли не под самым корпусом его корабля дельфинов, намереваясь вернуться к своим наблюдениям, и взгляд его мгновенно вонзился прямо в далёкие, чуть размытые тающей утренней дымкой силуэты двух судов, одного довольно низкого и другого, гораздо более высокого. Они застыли друг против друга, не двигаясь с места, и между ними до предела всмотревшийся вдаль Сулейман различил белые вспышки густых облаков, ясно указывающие на то, что между ними происходила жестокая пальба, в ходе которой один из кораблей постепенно оседал на воде и его мачты опасно кренились набок, роняя изорванные полотна повреждённых парусов. Исступленная ненависть бросилась в голову рассерженному султану, наливая виски пульсирующей кровью, и он порывисто обернулся на капитанский мостик, ища взглядом Ибрагима.       — Ибрагим, они там! — во всю силу голосовых связок прокричал Сулейман, указав рукой в сторону двух сражающихся кораблей. — Сменить курс, живо!       — Уже есть, повелитель! — донёсся до него звонкий ответ Ибрагима, а потом по лестнице простучали его дробные стремительные шаги, и он подбежал к другу, чуть запыхавшись от возбуждения. — Я тоже увидел их и отдал распоряжение капитану.       Наградив визиря строго одобрительным взглядом, Сулейман вернулся к наблюдению сцены морского боя и, безвылазно растворившись в нём, будто сам являлся его непосредственным участником, не сразу почувствовал, как корабль ускорил темп, помчавшись по скользящей воде на всех парусах, навстречу огненной дуэли, которая, казалось, и не собиралась когда-нибудь закончиться. Испуганные выстрелами дельфины уплыли прочь так же неуловимо, как и появились, но повелителю не хватало сил, чтобы вдобавок ко всему гадать над необычным поведением этих животных, так что из головы у него бесследно испарился их нечёткий образ, полностью погрузив его в обжигающий жар предстоящей битвы. Утробными импульсами отдаваясь в ушах, замирая где-то в груди вместе с испуганно цепенеющим сердцем, безжалостные разрушительные залпы звучали всё громче, всё ближе, и вскоре к ним добавились истошные человеческие вопли, молящие о помощи, по сравнению с этим оглушительным градом бесконечных выстрелов совсем тихие и ничтожные. Стало нечем дышать от саднящей гари, что оседала в пропитанном порохом воздухе вместе с выедающим глаза дымом, дыхание в немом ожидании замерло в горле Сулеймана, когда он прислушался к недоступным слёзным стонам, отчётливо взывающим к чужому милосердию. Неожиданно он встретился глазами с непреодолимо уверенным взглядом Ибрагима, и словно по молчаливой договорённости они тесно соприкоснулись плечами, обмениваясь взаимным теплом разгорячённых нетерпеливым напряжением тел, их руки переплелись между собой, и в своих украшенных драгоценными кольцами пальцах Сулейман крепко сжал тонкую ладонь своего друга, в знакомом полубредовом упоении ощутив её усмиряющее тепло и ответную надёжную твёрдость. Оба они знали, что им предстоит тяжёлый бой, и в это мгновение каждый из них дал другому мысленную клятву быть рядом, несмотря ни на что.

***

Воспоминание, в котором Ибрагим впервые спасает шехзаде.

Весна 1512 года, Маниса.       Выйдя из своих покоев после скрупулёзных приготовлений, Сулейман по привычке испустил долгий мучительный вздох, уже предчувствуя не самое приятное начало наступившего дня: неизменно в шесть часов утра он вставал с постели, с трудом размыкая объятые дивными сновидениями глаза, учтивые слуги помогали ему умыться и надеть приготовленный заранее парадный наряд, а потом в комнате ему накрывали сытный завтрак из нескольких блюд, который едва выползший из-под одеяла шехзаде любил уплетать нарочито медленно, жаждая подольше оттянуть нескончаемые часы последующих пыток. Ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже, он отправлялся в классную комнату на занятия, длившиеся до самого полудня, а иногда и дольше, и в течение всех этих изнурительных уроков Сулейман в большинстве откровенно скучал, чуть ли не засыпая на парте под монотонные монологи одинаково нудных учителей, что словно сговорились прививать ему неподдельное отвращение к учёбе своим неумелым подходом к преподаванию материала. Вот если бы, слушая очередной муторный рассказ про завоевания Александра Македонского, Сулейману удавалось воочию представлять себе всё устрашающее великолепие этих масштабных походов, так ярко и отчётливо, будто он сам участвовал в них наравне с храбрыми воинами древней Македонии, его никогда бы не посетило желание сладко вздремнуть, а всё его внимание, весьма рассеянное по утрам, было бы полностью поглощено увлекательными историями о войнах прошлого, которые вершили судьбу целого мира, когда наследник ещё даже не родился. Сама фигура Александра Македонского с ранней юности восхищала впечатлительное воображение преисполненного жарких стремлений подростка, представляя из себя своего рода эталон возвышенного идеала, безупречное сочетание великого полководца, мудрого правителя и непобедимого воина. Главное, чего Сулейман хотел достичь в эпоху собственного правления, — это те же непокоримые вершины, исхоженные до него прославленным государем легендарной Македонии, но только ещё больше он желал превзойти того, на кого привык ровняться, показать миру истинную несокрушимую мощь Османской империи, чтобы каждая живая душа на всём земном шаре узнала и запомнила его имя. Однако то, что ему приходилось терпеть вместо самозабвенных мечтаний о своём справедливом господстве, внушало молодому шехзаде одну лишь невыразимую тоску, отбивая у него всякое стремление к новым знаниям, поэтому вынужденные уроки он посещал без малейшей капли даже показного энтузиазма, выдерживая эту нестерпимую скуку только ради матери, которая следила за его образованием тщательнее и строже, чем он сам. В глубине души Сулейман не мог не признавать обоснованность и уместность материнского волнения, ведь как будущий падишах он должен знать и уметь больше других, отличаться опытом и мудростью, чтобы с достоинством вести за собой доверенное ему государство, проявляя себя сильным, непоколебимым лидером, и всё же столь навязчивый чужой контроль порой досаждал ему, пробуждая в нём странно напускную прихоть непременно сделать что-то из рук вон плохо, только бы его перестали изводить постоянными неусидчивыми ожиданиями, предписывавшими ему какой-то определённый статус. Изо дня в день повторялось одно и тоже, снова и снова шехзаде приходилось коротать драгоценное время за толстыми бессмысленными томами старых учебников, где информация излагалась ещё суше и бессвязнее, чем её преподносили учителя, и хотя все вокруг упорно твердили, будто это необходимо ему для его же блага, Сулейман просто не находил в себе сил идти против собственных предпочтений. Ему не нравилась такая учёба, и он ничего не мог с этим поделать.       Привалившись спиной к закрытой двери покоев, Сулейман устало прикрыл глаза, словно уже вернулся в апартаменты поздно вечером и предвкушал беспробудный сон в уютной, просторной постели, шероховатая ткань разукрашенного золотой витиеватой вышивкой кафтана с еле уловимым шорохом скользнула по рельефному отполированному дереву, когда он в приступе беспомощного отчаяния прильнул поникшими плечами к дверной панели, всеми фибрами своей упрямой души проклиная это безрадостное утро. Внезапно резные двери комнаты напротив с протяжным скрежетом распахнулись, точно несмело движимые посторонней внутренней силой, и перед впавшим в лёгкое изумление Сулейманом возник щуплый, неприметный силуэт Ибрагима, что робко задержался на пороге, во все глаза рассматривая его неподдельно обескураженным взглядом, а затем, словно опомнившись, поспешил склониться перед шехзаде в знак приветствия. Ночь после минувшего путешествия на другой конец Манисы пролетела для изнурённого наследника слишком стремительно и неощутимо, будто проведённая им в болезненном забытье, так что с рассветом после пробуждения он решительно ничего не помнил ни о появлении в своём дворце нового жителя, ни о том, что лично распорядился поселить его в покои аккурат напротив его собственных. И только теперь, лицом к лицу встретившись с пока ещё не привычным образом своего спутника, Сулейман восстановил в отшибленной памяти все подробности вчерашнего дня, когда он вернулся в поместье Сарухан в сопровождении бывшего помещичьего слуги и представил его матери и сестре, сразу дав понять, что отныне Ибрагим под его личным попечением. Опрятно одетый, до ничтожных мелочей выправленный юноша неподвижно стоял напротив Сулеймана, не смея поднять на него глаз, зажатый в непривычной приниженной позе учтивого подчинения, с ссутуленными узкими плечами и чуть опущенной головой, увенчанной тюрбаном из пёстрых жёлто-зелёных тканей. Стройное тело его покрывал бархатный бурый кафтан, отливающий матовым блеском под падающим на него тусклым светом, поверх красовалась светло-серая узорчатая накидка, и в довершении традиционного дворцового образа тонкую талию стягивал широкий коричневый пояс, собирая вместе края лишённого каких-либо пуговиц халата. В таком изысканном, сшитом из дорогих тканей одеянии Ибрагим выглядел несколько смущённым и растерянным, не понимающим до конца всей необходимости подобного преображения, да и Сулейман с готовностью признал бы, что простецкая свободная рубашка, чьи короткие рукава бесстыдно обнажают закалённые тяжёлой работой руки, а вырез открывает вид на коренастую грудь, шла застенчивому юноше гораздо больше, нежели его новый наряд. Явно чувствуя себя неуютно в своём перевоплощении, Ибрагим поднял на шехзаде неуверенно-вопросительный взгляд, молча осведомляясь у него о своём внешнем виде, и сердечно тронутый столь беспрекословным доверием со стороны юноши Сулейман не сдержал умилённую улыбку и подошёл ближе к нему, оглядев его довольным взором.       — Доброе утро, Паргали, — приветливо кивнул Ибрагиму наследник, в горделивой манере сцепляя руки за спиной. — Ты как раз вовремя.       — И Вам дрброе утро, шехзаде, — на мгновение запнувшись, робко произнёс тот, на миг пряча свои необыкновенные тёмные глаза, застенчиво отливающие тёплой бронзой. — Благодарю за новую одежду и покои... Кажется, мне не очень идёт, верно?       — Не бери в голову, ты выглядишь чудесно! — горячо заверил его Сулеймана, ободряюще хлопнув юношу по плечу, от чего он от неожиданности чуть пошатнулся, не выдержав внезапного напора господской руки. — Пойдём, нам пора на занятия.       — Занятия? — удивлённо переспросил Ибрагим, так и не сойдя с места вслед за Сулейманом, который уже развернулся в сторону того коридора, где располагалась классная комната. — Не думал, что шехзаде учатся, когда правят санджаком. Разве то, что Вам поручили такое важное поместье, не означает, что Вы уже всё знаете?       Разбавляя предрассветный холод властной тишины неторопливой дробью шагов, одних, статных и самоуверенных, и других, пугливых и нетвёрдых, они углубились вместе в даль чуть тронутого первыми утренними лучами коридора, ступая по скользкой глянцевой плите бок о бок, и идеальный круг отчётливо выделявшегося на белёсом небе солнца крадучись плыл вслед за ними, бросая им под ноги прозрачный ковёр, сотканный из рыжего бархата. Благодаря многочисленным окнам, что усыпали собой весь фасад дворца, на вымощенный расписной керамикой пол угловато ложились сетчатые тени, точь-в-точь вторя рваному рельефу обделанных зеркальным стеклом оконных рам, в коридоре теплился тусклый рассеянный свет, который не напрягал глаза и навевал приятное равнодушие. Постепенно справившись с одолевавшими его беспочвенными предубеждениями, Ибрагим довольно быстро осмелел и уже без прежнего смущения шёл рядом с Сулейманом, даже поступь его выровнялась и стала более целеустремлённой, игриво нетерпеливой, словно он предвкушал нечто особенное, ожидавшее его на уроках с самим шехзаде. Искренне обрадованный таким неиссякаемым восторгом Сулейман решил не расстраивать юношу раньше времени обречённой правдой о предстоящей учёбе и постарался перенять у него хоть немного похожей неудержимой страсти к занятиям, но от одной лишь мысли о нескольких часах неумолкаемого однотонного говора внутри у него всё содрогалось от отвращения.       — Шехзаде должен учиться всегда, если он хочет когда-нибудь вступить на престол, — терпеливо объяснял Ибрагиму Сулейман, пытаясь говорить не слишком замудрённо и занудно, и полный необузданной энергии юнец с таким предельным вниманием слушал его, что он невольно ощутил себя проповедователем какого-то тайного учения, смысл которого дано постичь лишь избранным. — Но будь моя воля, я бы уже давно закончил все эти скучные уроки. Иногда мои учителя не знают меры своей требовательности и сварливости, и тогда я с трудом могу выносить их общество.       — Это Вы настояли на том, чтобы я занимался с Вами, или Ваша матушка? — продолжал спрашивать Ибрагим, с каждым новым ответом наследника всё больше раззадоривая своё любопытство.       — Я сам так решил, — передёрнул плечами Сулейман, бросив на нового друга внимательный взгляд, и задумчиво уставился себе под ноги, принявшись с преувеличенной дотошностью изучать цветной узор плиты, по которой они шли. — Я подумал, тебе будет полезно и интересно разделить со мной эти уроки. К тому же, с тобой мне будет веселее. Но если ты не хочешь...       — Что Вы, шехзаде! — поспешно перебил его Ибрагим, лихорадочно встрепенувшись, как испуганный воробушек, и обратил на него сияющий неприкрытым торжеством взгляд, что будто собрал в своих бронзовых чертогах всё звёздное небо. — Для меня это великая честь! Я буду очень рад обучаться вместе с Вами.       Остаток непродолжительного пути до классной комнаты они преодолели в взаимно согласованном молчании, таком, при котором не возникает унизительного чувства недосказанной неловкости и нет потребности приправлять устоявшуюся вокруг тишину лишними словами в попытке утолить ненасытную человеческую жажду чужого внимания. Класс встретил товарищей странно угнетённым одиночеством и какой-то удручённой тьмой, что дерзко притаилась по углам небольшого помещения, никак не желая уступать законное место цветущему блаженству весеннего утра, и бесплотными тенями ползала среди обилия изысканной мебели, расставленной со всем удобством и вкусом. Деревянный пол сплошь укрывал цветной персидский ковёр, почти незаметный из-за своей взбледнувшейся окраски, посреди комнаты стояли два смежных между собой стола, достаточно низких, чтобы за ними можно было сидеть прямо на полу, и бархатные пышные подушки вместо стульев, окантованные ворсистой бахромой. У дальних стен расположилось несколько высоких, по-древнему обделанных шкафов, заполненных самыми разными книгами, на стене напротив парт висела чёрная матовая доска, безупречно вычищенная перед началом занятий, и справа от неё своими разноцветными континентами красовалась прибитая к узорчатым обоям гвоздями карта, изображавшая на плоскости весь земной шар. И, конечно, около доски стоял учительский стол, такой же по высоте, что и ученические парты, и только теперь, бросив на него беглый взгляд, Сулейман с запоздалым раскаянием осознал, что на самом деле они с Ибрагимом являлись далеко не единственными посетителями классной комнаты. Поднявшись со своего места и согнувшись в прилежном поклоне перед шехзаде, позади стола стоял пожилой пухловатый мужчина с густой белой бородой, облачённый в неброские серые одеяния и повязанный вокруг седой головы белый тюрбан, и, когда Сулейман ответил на приветствие почтительным кивком, на него мгновенно взметнулись пробирающие, излишне цепкие серо-голубые глаза, поблекшие с возрастом и уже утратившие былую остроту зрения, так что на большом горбатом носу учителя как влитые сидели маленькие круглые очки. Каждой клеточкой расслабленного тела Сулейман чувствовал разящие выстрелы бесконтрольного смятения со стороны Ибрагима, явно не знавшего, как следует себя вести, но предусмотрительный наследник ещё вчера позаботился о том, чтобы все его учителя знали о появлении нового ученика, так что никаких вопросов или удивлений не предусматривалось. Так и вышло: вместо того, чтобы начать занятие со знакомства, строго глядевший на своих подопечных из-под линз аккуратных очков учитель простёр руку в сторону окна, где на ковре были разложены белые полотна, два рядом и одно напротив них на некотором расстоянии.       — С добрым утром, шехзаде, — без какого-либо услужливого дружелюбия процедил преподаватель, ничуть не удивив Сулеймана пренебрежительным отчуждением, прозвучавшим в его хриплом, противном голосе. — Прошу Вас, проходите. И Вы, молодой человек, прошу.       Прежде, чем Ибрагим успел в который раз заразиться неукротимым замешательством, Сулейман бесцеремонно, но при этом предусмотрительно бережно сомкнул пальцы на его тонком запястье и потянул его за собой, заставив вместе с ним приблизиться к белым полотнам. Поймав оплетённый тернистой обескураженностью взгляд друга, шехзаде одними глазами указал ему на пол, молчаливо призывая его повторять за ним, и затем бесшумно, с безукоризненно расчитанной лёгкостью опустился коленями на кусок ткани, опасаясь лишний раз раздажать придирчивого учителя небрежным исполнением даже такого незначительного движения. С некоторым промедлением Ибрагим опустился следом, причём взор его, казалось, уже достиг предельного ошеломления и больше уже некуда было ему удивляться, но, следовало отдать должное его выдержке, он до сих пор воздержался от того, чтобы засыпать наследника вполне ожидаемыми вопросами, видимо, тоже ощущая на себе некое непрошенное влияние чужой насильственной власти. Без единого звука на белую ткань опустился учитель, прикрыв свои усталые глаза, и его морщинистое, обвисшее лицо мгновенно разгладилось, будто он внезапно помолодел.       — Странно, он, похоже, излишне суров с Вами, но всё равно поклонился Вам, — заговорщицким шёпотом прошелестел Сулейману Ибрагим, склонившись к его уху, и шею шехзаде вдруг обожгло жаркой волной чужого возбуждённого дыхания.       — Хоть я и шехзаде, это не мешает ему отчитывать меня за каждую мою ошибку, — невесело отшутился Сулейман, покосившись на юношу понимающим взглядом, и тут же настороженно взглянул на застывшего учителя, чтобы убедиться, что он действительно не слышит их разговор.       — Что мы будем делать, шехзаде? — так же тихо спросил Ибрагим, устраивая руки на бёдрах и выжидающе меряя изучающим взглядом сидевшего перед ними учителя.       — Утренняя молитва, — коротко отозвался Сулейман и мысленно прокрутил в голове давно до автоматизма заученную последовательность ритуальных движений, которыми сопровождался каждый полноценный мусульманский намаз. — Я всегда начинаю занятия с неё. Сегодня у нас первая история, но ни один учитель не станет начинать урок без утреннего намаза.       По окончании молитвы наконец настало время занятий, и юные ученики заняли свои места на мягких подушках посреди комнаты за партами, где их ожидали заранее подготовленные серебряные чернилицы, три пера с разной толщины стальными наконечниками и сшитые между собой ворсистой тесёмкой плотные листы пергамента, собранные наподобие толстой тетради в кожаном переплёте. Сегодня даже бессознательно совершаемая молитва показалась Сулейману непривычно интересной и душевной, возможно, из-за того, что почти весь намаз он то и дело косился на сидящего рядом Ибрагима и с жадностью наблюдал за тем, как он выполняет традиционные движения религиозного ритуала, ни разу не заглядываясь на шехзаде, чтобы проверить правильность их последовательности. Очевидно, в прежнем поместье Ибрагим столь же тщательно и ответственно подошёл к изучению мусульманской молитвы, так что в подсказках он не нуждался, а то, с какой мрачной серьёзностью юноша вкладывал часть своего сердца в каждое движение тела, и вовсе до исступления завораживало, толкая на непрошенную мысль, что такой демонстративной бережностью он пытается кому-то угодить. Когда старый учитель в своей неизменной скупой манере начал говорить, видимо, получая своеобразное, только ему одному ведомое наслаждение от того, что он растягивал каждое слово, неумело и безвкусно смакуя его на языке, ослепительно мерцающие, как два заржавевших солнца, глаза Ибрагима ревностно пожирали его скрюченную на подушке немощную фигуру с торчащими кверху грубыми плечами и низко понурой головой, и сам юноша с подозрительным трепетом вслушивался в его бубнящую речь, поражая Сулеймана столь неутолимым запасом невинного любопытства. Ему же, как только преподаватель подал свой старчески надломленный голос, больше похожий на противный скрежет несмазанных дверных петель, мгновенно стало ужасно тоскливо, так что он, даже не утруждая себя притворством, со скучающим видом опёрся локтём на край стола и опустил щеку на ладонь, поддерживая отяжелевшую от вернувшейся усталости голову.       — Итак, в прошлый раз я рассказывал о периодизации истории Римской империи, — развязно, точно без всякого увлечения собственным рассказом, говорил учитель, ни на кого не глядя; его блеклые глаза смотрели вниз, то ли на пол, то ли на поверхность деревянного стола, но потом вдруг резко взметнулись прямо на учеников, в упор сверля их требовательным взглядом. — Насколько я помню, изучение этой темы было Вашим домашним заданием, шехзаде. Можете ли Вы поведать мне об этом?       «О Великий Аллах!»       Усыплённое было навязчивой сонливостью сердце обречённо похолодело в опустошённой груди, гнетущая тоска неуловимо сменилась предательской паникой, по обездвиженному телу распространился душный озноб. Сулейман так хотел угодить Ибрагиму своим гостеприимством, обеспечить ему лучшую жизнь во дворце Сарухана, что совершенно забыл о собственных проблемах и обязанностях, в том числе, и том, что ему задали домашнюю работу! Со вчерашнего дня он не открывал ни единого учебника, ни читал ни единой строчки, а на прошлом уроке он даже в полуха не слушал рассказа учителя, поэтому в голове у него было пусто, как в заброшенном дупле старого дуба. И что ему теперь делать?! Хорошее же впечатление он произведёт на Ибрагима, если в первый же их совместный день предстанет перед ним лентяем и безответственным глупцом! Между тем пожилой преподаватель всё ждал, когда ослеплённый по-детски несносным страхом шехзаде соизволит вымолвить хоть слово, и в строгих глазах его не выражалось ничего, кроме сухой предвзятости, с какой смотрят на беспечного щенка, побуждая его выполнить только что заученную команду. Уже не зная, куда деться от испепеляющего его изнутри невыносимого стыда, Сулейман в поисках жизненно необходимой поддержки перевёл отчаянный взгляд на Ибрагима, попытавшись как можно более достоверно донести до него всю безнадёжность собственного положения, которое уж точно никому не покажется завидным, если правда всплывёт наружу и учитель доложит об этом позоре Хафсе Султан. В этом случае, не видать ему ни охоты, ни боевых тренировок, ни прогулок по парку!       — Позвольте мне рассказать, ходжа-эфенди¹, — неожиданно выпалил Ибрагим, порывисто вскакивая со своего места на ноги, так что потрясённый этим внезапным заступничеством Сулейман невольно отпрянул, подняв на друга снизу вверх непонимающий взгляд. — Я знаю историю Римской империи не хуже шехзаде.       — В самом деле? — приправленным утончённой насмешкой приторно ласковым голосом протянул учитель, выразительно стрельнув в вытянувшегося перед ним юношу пытливым взглядом и для пущего эффекта приподняв с изогнутой переносицы миниатюрные очки. — Что ж, так и быть, я позволю Вам высказаться, молодой человек.       — Ибрагим, — отрывисто поправил преподавателя ничуть не оробевший под столь плотоядным взором юноша, и вдруг он перестал казаться Сулейману таким пугливым и застенчивым, словно в момент истинного подвига в нём внезапно возродилась совершенно противоположная сущность, безрассудно отважная и горячо преданная. Набрав в грудь побольше воздуха, Ибрагим заговорил, и переливчатый голос его, полный молодой звонкости, свободно полился журчащей рекой, ублажая слух Сулеймана своим воркующим звучанием: — Первый период в истории Римской империи получил название принципат — это форма государственного устройства, в которой сочетаются республиканские и монархические черты, и длился он с первого по третий век нашей эры. Во время принципата правили династии Юлиев-Клавдиев, Флавиев, Антонинов и Северов. Далее следовал второй период — доминат. Эта политическая система близка к монархической. При ней правили Диоклетиан и Константин Первый, а также именно в этот период произошло окончательное разделение Римской империи на Западную и Восточную.       Неусыпно слушая последовательное изложение Ибрагима, с безукоризненной точностью произносящего имена римских императоров, Сулейман не мог не поражаться его невозмутимой манере, безупречной памяти и, что самое главное, беспредельной смелости, с какой юноша рискнул ответить перед незнакомым строгим учителем, будучи непоколебимо уверенным в верности своих знаний. В самом деле, Сулейман начал кое-что припоминать из прошлого рассказала преподавателя и вскоре окончательно убедился, что всё в ответе Ибрагима соответствовало текстам заунывных учебников до последнего слова и именно таким выглядел бы ответ самого шехзаде, если бы он выучил домашнее задание. Словно придирчиво оценивая высказывания нового ученика, пожилой преподаватель пугающе долго мерил его вытянутое в струнку щуплое тело, сдержанно неподвижное в ожидании чужой реакции, испытующим взглядом, и на мгновение наследник всерьёз забеспокоился, что неугодливому учителю удастся отыскать в этом безошибочном ответе несуществующий изъян, хотя сам он нисколько не сомневался в верности того, что услышал. Наконец, не придумав никаких заслуженных упрёков и несколько досадуя на это, учитель медленно кивнул, будто делал немыслимое одолжение молодому ученику, и плавным жестом морщинистой, испещрённой болезненно выступающими под жёсткой кожей венами руки разрешил ему занять своё место; Ибрагим торопливо исполнил приказ и опустился на подушку, больше не проронив ни слова.       — Впечатляет, юноша, — с долей сдержанного удовлетворения констатировал старый ходжа, щедро обмакнув перо в чернилицу, и что-то записал в своей раскрытой книге. — Вижу, историю Вы знаете. Откуда у Вас столько познаний?       — В прежнем поместье хозяйка основательно занималась моим воспитанием, — непринуждённо отозвался Ибрагим, внешне стараясь выглядеть спокойным и немного отчуждённым, но Сулейман прекрасно видел, что он крайне доволен своим выступлением и теперь втайне наслаждается своим маленьким торжеством. — Я изучал историю, математику и географию, а также несколько иностранных языков — испанский, итальянский и русский.       — Спасибо, Ибрагим, — еле слышно шепнул другу на ухо Сулейман, улучив подходящий момент, когда погрузившийся в какие-то свои размышления учитель углубил в тетрадь блуждающий взгляд и на некоторое время, кажется, совсем забыл о присутствии шехзаде и его товарища. — Честно признаться, я ни разу не заглянул в учебник и ничего не помню. Ты меня выручил.       — Niente di speciale², шехзаде, — лукаво усмехнулся в ответ Ибрагим, приласкав слух очарованного Сулеймана изысканным, врождённым произношением итальянских звуков, и коротко подмигнул ему, выразительно улыбнувшись. — Вы всегда можете расчитывать на мою помощь.       Остаток урока истории был посвящён дальнейшему существованию Римской империи вплоть до настоящего времени, и прежде ни капли не заинтересованный в этом Сулейман с внезапно нахлынувшим вдохновением слушал степенный рассказ учителя, у него даже получилось не обращать внимания на его бессвязный, скучный голос и погрузиться в эпоху, принадлежавшую одной из самых великих империй мира. Теперь вместе с ним, устроившись на бархатной подушке со скрещенными ногами, слушал Ибрагим, почти всё время занятия застывая на одном месте подобно каменному изваянию, и хотя он без сомнений знал эту тему благодаря учёбе в бывшем поместье, шехзаде так и не заметил в его состоянии признаков изнуряющей тоски или вальяжной рассеянности, что только больше расположило его к этому необычному юноше. Если он и правда столь умён и образован, как говорит, то Сулейман мог бы многое извлечь из его знаний и накопленного опыта, например, узнать что-нибудь новое, причём с гораздо лучшим успехом, чем во время занятий с его личными учителями. Час истории пролетал неощутимо и незаметно для Сулеймана, который обрёл не виданное прежде воодушевление благодаря присутствию рядом Ибрагима, и на протяжении почти всего занятия наследник исподтишка наблюдал мечтательным взглядом за тем, как его молодой друг что-то старательно записывал в свою тетрадь под потоком льющуюся речь учителя, склонив к плечу голову и особенно умилительно хмуря пушистые чёрные брови, поразительно похожие на редкий мех маленького соболя. От частого окунания пера в чернилицу напряжённые пальцы Ибрагима почернели, запятнанные чернилами, но он ничуть не страшился запачкаться в процессе увлекательной учёбы и, похоже, нисколько не тревожился за свой красивый кафтан, рукава которого он предварительно подвернул, чтобы уберечь дорогую одежду от грязи или, может быть, просто следуя старой привычке. Пару раз Сулейман сам хотел взяться за перо и внести какие-нибудь записи, но всегда с приятной истомой понимал, что не в силах прервать свои вкрадчивые наблюдания за кем-то столь трудолюбивым, деятельным и прекрасным в момент совершения важной работы. Лишь изредка Ибрагим отрывался от тетради, над которой гнул свою изящную шею, и обменивался с Сулейманом тихо смеющимися взглядами, а стоило впавшему в старческую дремоту ходже не ведомо для самого себя произнести что-то смешное, как молодые ученики одновременно отворачивались друг от друга, пригибаясь к партам, и бесшумно пережидали приступы сумасшедшего веселья, вызванные уже не столько словами учителя, сколько тем, что происходило непосредственно между ними, пока ничего не подозревающий преподаватель продолжал вещать в пустоту отрывки из текста в учебнике. И в те принадлежавшие лишь им двоим мгновения Сулейман ощущал самозабвенный прилив настоящего счастья, хотелось смеяться без остановки, до надрывной боли в животе и слёз на глазах, потому что ещё никогда и ни с кем ему не было так весело.