Дельфины плавают в шторм

— Почему у тебя на глазах слезы? — Просто... Знаешь... Мне страшно. Хюррем Султан, султан Сулейман «Великолепный век», 1 сезон 21 серия

      Удушливая волна густого белого дыма хлынула в лицо Сулейману, забивая нос едкой вонью сгоревшего пороха и выжимая невольные слёзы из иссушенных острой резью глаз, в тесном воздухе вокруг него серыми пылинками парил свежий пепел, тленным налётом он оседал на исполосованной ранним солнцем палубе, легко просачиваясь сквозь щели между досками, пачкал паруса насыщенной сажей и впитывался в одежду. Бесследно испарился тонкий, чуть кисловатый аромат солёной воды, иссяк бодрящий сладостный запах хвойной смолы, так что вскоре султану стало казаться, что он очутился в самом пекле бушующего пожара и теперь задыхался от нехватки свежего кислорода, чувствуя, как невидимые когти предательского дурмана ожесточённо царапают его грудь изнутри, смыкаются на горле, перекрывая доступ прерванному дыханию. Не выдержав подобного напора, Сулейман опасно покачнулся, сломленный головокружительным недомоганием, и с трудом поборол непрошенное потемнение в разъеденных резким дымом глазах, но позорно расстянуться посреди палубы ему помешало чужое крепкое плечо, как нельзя кстати поддержавшее его в момент омерзительной слабости. Оглянувшись, повелитель едва не выдохнул в голос от облегчения при виде верного Ибрагима, что вовремя оказался рядом, по-прежнему твёрдо держа его за руку, и почти мгновенно султану полегчало, так что он поспешно приободрился и заставил себя отстраниться от друга, чтобы не давать ему лишний повод для беспокойства. Их положение и без того было слишком шатким и непредсказуемым, в любой момент их могли заметить враги и направить на них сокрушительные залпы своих пушек, но пока судно Османов надёжно прятала от посторонних глаз дымовая завеса, созданная отзвеневшими залпами и проблесками трескучего огня там, где подвергнувшемуся нападению кораблю наносили наиболее серьёзные повреждения. Запрокинув голову, Сулейман вгляделся в искусственный непроницаемый туман, что грозно клубился над ним, путаясь в золотистых нитях спущенного к морю солнечного полотна, беспомощная слепота завладела зрением султана, препятствуя ему следить за обстановкой вокруг, его одолело невыносимо унизительное чувство откровенной уязвимости перед тайным врагом, который теперь мог воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы напасть на него из засады. Почуявший неладное Ибрагим теснее прильнул к его плечу, неустанно оглядываясь, как вышедшая на открытую местность боязливая лань высматривает притаившегося среди деревьев охотника, и его еле поддающийся контролю глубинный страх передался Сулейману, отравляя ему смелое сердце смертельным ядом неугодной паники. Сейчас он не мог позволить себе бояться, он должен помочь своему народу выстоять против морской угрозы, должен быть рядом с ним в пору жестокой схватки, в которой они рассчитывали лишь на его неоспоримое покровительство и надёжную защиту. Он знал, что даже если Ибрагим боится, он всё равно пойдёт за своим султаном, не бросит его наедине с опасностью, и это заветное знание немного успокаивало взвинченное существо Сулеймана, помогая ему рассуждать здраво.       Двигаясь осторожно и бесшумно среди ровно дышащих волн, корабль продолжал подплывать всё ближе к разгоревшейся среди морского простора перестрелке, и уши Сулеймана словно разрывались после каждого нового залпа, лишая его слуха, сердце будто забилось в непробиваемый купол, боясь допустить неверный удар, отчего ему всё труднее удавалось справляться с собственной безутешной тревогой. По тому, насколько громче теперь слышались беспрерывные залпы пороховых пушек и ужасающие немыслимым скрежетом целенаправленные удары по хрупкому борту другого судна, становилось понятно, что они подобрались к вражескому кораблю с кормы и дрейфовали в непосредственной близости от него, так что всего лишь несколько последних метров отделяло их от смертоносного сражения и риска попасть под обстрел. Ещё одно раскалённое ядро с невиданной скоростью пролетело прямо перед носом Османского судна, запечатлевшись в бегающих глазах Сулеймана краткой чёрной вспышкой в окантовке белого тумана, что с размаху пробила чужую корму насквозь, оставив в обветшалом дереве рваную дыру, и новая звуковая волна всколыхнула водную гладь под дном султанского корабля, чуть оттолкнув его назад поднятой рябью. Впервые Сулейман задумался над дальнейшими действиями по спасению атакованной шхуны: будет безумием вот так слепо вмешиваться в ожесточённую схватку, добровольно бросаясь под огненные плевки неутомимых пушек, но оставлять несчастных мореходов в беде повелитель однозначно не собирался, поскольку тогда он бы самым позорным образом предал своих подданных, расчитывающих на его покровительство. Лихорадочно осмотревшись в поисках хоть какой-нибудь лазейки, султан не заметил ничего, кроме всё того же сотканного из белого дыма тумана, который никак не рассеивался в силу постоянной пальбы, однако натиск врагов когда-нибудь закончится, и тогда судно повелителя тоже попадёт в зону прямой угрозы. Если Сулейман хотел действовать, следовало поскорее что-нибудь придумать, иначе он подвергал смертельной опасности не только свою стражу, но и Ибрагима и самого себя.       — Повелитель! — прозвучал где-то в отдалении еле различимый голос Ибрагима, сильно приглушённый громогласным хором пушечной стрельбы, и, повернувшись на него, Сулейман увидел друга около дальних перил палубы — стройное тело его напряглось, будто у изготовившегося к роковому прыжку хищника, расчётливые глаза горели неукротимой решительностью, попавшие в плен какой-то восхитительной идеи. — Нам нужно взять право руля, подплыть к ним с другой стороны! Иначе нас заденет пушками!       Пытаясь понять смысл предложенного, Сулейман в одно мгновение очутился рядом с Ибрагимом, и тот посторонился, освобождая ему место у края корпуса. Сквозь единственную, образовавшуюся среди бесконечно парящего в воздухе дыма прореху проглядывался мощный светлый борт вражеского судна, по сравнению с почти полностью разбитым вдребезги торговым кораблём выглядевший поистине великолепно и грозно, но главное заключалось в другом: по правый борт от посудины разбойников море оставалось свободным, и оттуда можно было незаметно подобраться к слепой зоне врагов, чтобы затем открыть по ним внезапный огонь. План Ибрагима, как всегда с безупречной точностью продуманный и ловкий, представился Сулейману самым верным и беспроигрышным решением для борьбы с разбойниками, поэтому он коротко кивнул другу, выражая своё одобрение, и тот мгновенно сорвался с места, исчезая в молочном мареве пороховой пелены на пути к капитанскому мостику. Исполнительный паша в краткий срок передаст приказ султана капитану, так что повелитель с чистой совестью оставил это дело на попечении друга, а сам подозвал стражу и отдал распоряжение заряжать пушки, чтобы к моменту встречи с нарушителями быть наготове. Всего через несколько мгновений корабль плавно накренился в бок, ловко увильнув от светлой кормы вражеского судна, и искусным манёвром скользнул по податливой морской поверхности вправо, оказавшись по другую сторону от него, тем самым обезопасив себя от непрекращающихся пушечных залпов. Выдерживая равновесие, Сулейман вцепился пальцами в палубные перила и с чуть ли не безумным нетерпением следил за развитием событий, мысленно моля Аллаха, чтобы всё получилось так, как они задумали.       — Ровней держать, ровней! — донёсся до него твёрдый, командо поставленный голос Ибрагима, отдающего очередной приказ капитану, и в порыве мимолётного наслаждения султан прислушался к его уверенному тембру, ловя малейшее изменение звонкой интонации. — Чуть ближе, вот так! Зарядить пушки! Теперь... Огонь!       Сразу три громовых выстрела прогремели в высушенном постоянной пальбой воздухе, пропитывая его новым мерзким смрадом горячего пороха, от произведённого толчка палуба под ногами Сулеймана покачнулась и с неприятным скрежетом задрожала, но повелитель даже не шелохнулся, надёжно придержавшись за деревянные перила. Из выданных его судном залпов в цель попал только один: мрачное удовлетворение захлестнуло султана, когда на его глазах мощное ядро ударилось в светлый борт вражеского корабля, с отвратительным треском проломив податливую древесину. Однако корпус оказался довольно прочным, к великому сожалению Сулеймана, поэтому от стального снаряда он отделался лишь глубокой вмятиной, что образовалась где-то между трюмом и нижней внутренней палубой, присыпав взбеленившуюся воду дождём из мелких щепок, а не сумевшее причинить более серьёзного урона ядро застряло в этой выемке, словно шальная пуля в шкуре исполинского зверя. Драгоценные секунды беспечно неслись вперёд, неумолимо приближая роковой момент, когда постороннее вмешательство будет замечено противником, и любое промедление могло обойтись небольшой команде Сулеймана жестоким крушением и потоплением судна, ибо настроенные крайне недоброжелательно разбойники вряд ли отпустят с миром ещё один корабль, который, к тому же, первым атаковал их. С усилием подавляя растущую внутри неугодную панику, султан пробежался пристальным взором по кораблю, выискивая Ибрагима, но друг будто сквозь землю провалился, хотя сложившееся положение требовало немедленных действий и сейчас им как никогда пригодился бы рассудительный ум главного визиря. Почему-то Османский корабль больше не произвёл ни одного выстрела, несмотря на то что опасность только набирала обороты, и почувствовавший первые признаки трепетного беспокойства Сулейман уже собрался лично спуститься в трюм и поторопить стражников, и, как выяснилось позже, не напрасно его посетила такая мысль: не успела его команда подготовиться к новому натиску, как оказавшийся слева от них разбойничий корабль неожиданно открыл огонь с другой стороны борта, целясь прямо в корпус Османского судна. Едва только Сулейман рухнул на доски под перилами, накрыв голову руками, всё вокруг него опасно зашаталось, потревоженное несколькими залпами, его оглушили раздавшиеся совсем рядом взрывные хлопки и ломкий хруст, с каким податливо разбивался непрочный борт обычного деревянного судна, прошибленный стальными ядрами. Съёжившегося на палубе султана безвольно мотало из стороны в сторону во время бешеной качки, словно тряпичную куклу, колкий град разбитых вдребезги досок осыпал его, отскакивая от плотной ткани кожаного одеяния и больно вонзаясь в незащищённую кожу рук и шеи. Всего через несколько отшумевших у него над головой выстрелов Сулейман обречённо осознал, что его корабль вот-вот пойдёт ко дну, окончательно изуродованный чужими пушками, и даже если засевшие за тяжёлым орудием стражники продолжали мужественно наносить ответные удары, этого определённо недоставало, чтобы выбраться невредимыми из этого неравного боя. Не зная, где укрыться от нескончаемых потоков пушечного обстрела, Сулейман всё ещё таился на полу за перилами палубы и опасался лишний раз пошевелиться, чтобы ненароком не угодить под ядро, однако внезапно всё прекратилось, и в пропахшем тесной гарью воздухе воцарилась обманчиво бережливая тишина, ещё сохранившая внутри последнее гулкое эхо отзвеневшего залпа. С мгновение настороженный столь резкой переменой в настроении противников султан неподвижно пролежал среди избитого в пыль древесного сора, в куче обломанных досок, но потом палуба под его сжатым в напряжённый клубок телом с причудливым скрипом прогнулась, норовя обвалиться, и тогда он поспешно откатился прочь от опасного места и вскочил на ноги, прогоняя мимолётную головокружительную дурноту. Судно его теперь словно подменили: все мачты рухнули вместе с парусами, так что бежевая, мстительно изорванная ткань белым покрывалом растекалась по поверхности моря, впитывая в себя солёную влагу; от верхней палубы, где находился Сулейман, остался всего лишь жалкий уцелевший клочок да несколько перил по обеим сторонам борта, прочая конструкция развалилась под неукротимой пушечной пальбой, и некогда целый корпус треснул пополам, образовав два крутых склона, по которым продолжали сыпаться вниз развороченные куски поломанных досок. Изучая представшее перед ним жалкое зрелище потрясённым взглядом, Сулейман впал в ледяное оцепенение, в немом неверии щупая расширенными от ужаса глазами то, что осталось от его корабля, и испытал гораздо более мучительный приступ душного страха, когда заметил, что капитанский мостик на вершине кормы снесло полностью, вместе с мачтой и штурвалом. Теперь на его месте сиротливо зияла пепельная пустота.       «Великий Аллах... Там же Ибрагим!»       Не помня себя от первобытного ужаса, Сулейман сорвался с места и без малейших рассуждений бросился прямо вниз с покатой горки проломенного корпуса, проскользив по мокрым, пыльным доскам ногами, а затем в один прыжок преодолел образовавшуюся на месте раскола трещину и стремительно вскарабкался наверх по другой стороне прежде целой палубы, не обращая внимания на скользкую поверхность намокшего дерева и отсутствие каких-либо выступов на ровном полу, за которые он мог бы зацепиться. Пару раз стопы и ладони его срывались, из-за чего султан едва не опрокинулся обратно вниз, прямиком в узкую трещину, но бездумный страх за Ибрагима ненасытно гнал его вперёд, как неутолимая жажда гонит зверьё на водопой в знойный день, и наконец, получив несколько незначительных ушибов и царапин, Сулейман добрался до вершины, а точнее, до того, что от неё осталось. Вместо капитанского мостика и штурвала на корме покалеченного судна тлела покрытая исчерно-угольной копотью пустынная поверхность, от которой до сих пор вились к небу тонкие струи серого дыма, в испуганно притихшем море вокруг подтопленного судна налегке плавали бездыханные тела убитых стрельбой стражников, омываемые ласково сочувствующими чужой беде холодными волнами, но среди однообразно алой военной формы никак не удавалось разглядеть заветный бурый цвет походного кожаного кафтана. Бессильное отчаяние вперемежку с невыносимо страждущей болью овладело потерявшим всякое самообладание существом потрясённого Сулеймана, беспомощная ярость вместо постыдных горьких слёз сдавила ему грудь, мешая вздохнуть, и, окончательно добитый потерей дорогого друга, он порывисто рухнул на колени и повесил голову, разом расслабив всё атакованное мертвенным недомоганием тело. Его нисколько не волновало, как долго он пробудет на разбитом корабле, каким образом потом доберётся до родного Стамбула, не трогало его и то, что происходило вокруг него, все его расшатанные ужасным пониманием мысли занимал только Ибрагим, его не известная султану судьба, его жизнь. Он не мог умереть вот так, не мог! Столько сражений он пережил, столько войн прошёл от начала до самого конца, столько раз чудом выбирался из когтей смерти! Неужели сейчас Всевышний не пожелал помочь ему?       Какая-то грубая сила с размаху врезалась Сулейману в бок, опрокинув его на уцелевшую палубу, и по-прежнему безмолвно врачующий своё горе повелитель даже не успел как следует удивиться столь внезапному нападению, как уже нашёл себя распростёртым на присыпанном древесной трухой полу, а перед остекленевшими глазами у него во все стороны протянулось безоблачное лазурное небо. Инстинкты всё равно взяли своё, наученное многолетним опытом воинское чутьё мгновенно подсказало, что нужно защищаться, и вернувшийся в суровую реальность Сулейман пошарил плохо слушающейся его рукой по железному поясу, пытаясь нащупать усыпанную драгоценными камнями рукоять спрятанного кинжала. Но он опоздал: на одно плечо ему вдруг немилосердно навалилась какая-то тяжесть, пригвоздив его к полу, а перед обращённым в далёкое поднебесье взглядом будто по странному мановению возникло незнакомое лицо женщины, пугающее своей болезненной худобой, утончённо острое и угловатое, похожее на ревностно отшлифованную каменную статую. Несмотря на некую небрежную грубость в его ожесточённых чертах, оно было действительно красиво и даже привлекательно и наделяло незнакомку хладнокровной воинственностью, какая обычно присуща мужчинам, особенно ясно это подчёркивала тонкая, широко раздвинутая в грозном оскале линия бледных губ, аккуратный, прямой нос с еле заметной горбинкой и нахмуренные, умеренно пушистые брови цвета, как мех у лесной чернобурки. Лишь мельком обескураженный Сулейман скользнул опустошённым взглядом по склонившимся над ним чёрным глазам, напоминающим две сочные спелые вишни, что яростно пылали неистовым тёмным пламенем настоящей ненависти, и только засевшие на их глубине белые блики наделяли её поистине зверский взгляд чем-то человеческим, позволяя надеяться на возможность призвать её к разговору. Однако прежде, чем Сулейман вымолвил хоть слово, предупреждая непонятную злобу незнакомки, она замахнулась над ним своей хрупкой на вид рукой, в пальцах которой султан, к собственному ужасу, заметил обнажённый кинжал, и обрушила оружие аккурат на его беззащитную шею, но промахнулась: будучи бывалым воином, повелитель ловко увернулся от неизбежной смерти, так что разящее острие чужого клинка с треском вонзилось в деревянный пол с такой силой, что проломило доски, оставив после себя дыру. Поняв, что странная девушка не шутит, Сулейман яростно забрыкался под её удивительно крепкой хваткой, силясь сбросить с себя её лёгкое худощавое тело, но та вцепилась в него, словно пиявка, и продолжала попутно наводить цель на его открытую для нападения шею, не бросив свои попытки даже тогда, когда поверженный султан сомкнул пальцы на её тонком запястье, препятствуя её ведущей руке нанести роковой удар. Их взгляды — откровенно растерянный, дышащий голубым льдом, и непримиримо бешеный, обсидианово-чёрный — на один безумный миг схлестнулись между собой, но этого донельзя краткого времени Сулейману хватило, чтобы распознать в грозной бездне этого мрачного взора нечто, затаённо близкое ему по духу, и в то же время недосягаемо отдалённое, что-то, чего он никак не мог понять. И прежде чем ему удалось уловить этот сокровенный смысл, откуда-то сбоку раздался пронзительный боевой клич, преисполненный беспощадной ярости, обездвижевшая султана тяжесть исчезла, позволив ему пошевелиться, и после послышался глухой удар — это два сцепившихся между собой тела упали на пол подле него. Сдавленный хрип, перебиваемый надсадным шипением, подсказал Сулейману, что рядом с ним разворачивалась безжалостная борьба, и, приподнявшись на руках, он в самом деле увидел две тесно сплетённых друг с другом фигуры, в одной из которых, поджарой и маленькой, он узнал ту самую девушку, что осмелилась напасть на него, но и другой силуэт, гибкий и подтянутый, был ему до боли знаком... Наконец таинственный спаситель подмял яро сопротивляющуюся ему женщину под себя, навалившись на неё всем своим крепким телом, и с лёгкостью отбросил её прочь, так что она безвольно откатилась в сторону и сорвалась вниз с горки разбитой палубы, исчезнув с глаз. Тяжело дыша, убирая со лба прилипшие ко лбу взмокшие волосы, негласный победитель этого короткого противостояния обернулся на Сулеймана, и в душу ему заглянули желанные ореховые глаза, по-совиному круглые из-за пережитого страха.       — Ибрагим! — с невыразимым облегчением выдохнул султан, сразу ощутив, как у него отлегло от сердца, и грудь его едва не разорвалась от исступленного восторга. — Ты жив!       — Повелитель! — Ибрагим в одно мгновение оказался рядом, присев на колени перед своим господином, и лихорадочно обследовал его изучающим взглядом, ища возможные ранения. — Я так испугался... Думал, что потерял Вас.       — Мне тоже было страшно за тебя, Ибрагим, — с предыханием признался Сулейман, почувствовав болезненное защемление в измученном волнением сердце, и обхватил пальцами шею друга сзади, мягко притянув его к себе и соприкоснувшись с ним щеками. Знакомый мускусный аромат, приправленный отвратной вонью сгоревшего пороха и тонким запахом пота, защекотал ноздри, подарив желанный покой и самозабвенное удовлетворение. — Что случилось? Кто эта женщина?       — Я сам не знаю, — пустился в торопливые объяснения Ибрагим, вскоре отстранившись от султана, и с явным беспокойством посмотрел ему в глаза, не скрывая обуревавшего его смятения. — После того, как эти разбойники обстреляли нас, они решили окончательно захватить наше судно. Большую часть Вашей охраны убили пушки, остальных пререзали они. Я в последний момент сумел спастись, но, похоже, кто-то из них выследил Вас. Боюсь, повелитель, мы остались здесь вдвоём, и где-то по нашему кораблю бродят враги, которые жаждят нашей крови.       Ошеломляющая паника друга мгновенно передалась Сулейману, насыщая цепенющую кровь постыдным волнением, и он суетливо огляделся, словно ожидал, что вот-вот откуда-то из-за угла на них набросятся кровожадные грабители и беспощадно убьют их обоих, даже не подозревая, что прольют священную кровь Османской Династии. Витающее вокруг дрожащее безмолвие настораживало ещё больше, чем предчувствие очевидной угрозы, казалось, что весь обезлюденный мир в страхе затаил своё медленное дыхание, заворожённо наблюдая за непредсказуемой судьбой двух осиротевших друзей, застрявших посреди равнодушного к их беде моря на полуразрушенном корабле, который постепенно погружался под воду, издавая жалобные скрипучие стоны. В который раз обследовав пронзительным взглядом оставшиеся от разбитого судна руины, Сулейман только теперь в приступе угнетающего отчаяния заметил, что совсем близко от растерзанных останков в величественном высокомерии замер пришвартованный вражеский корабль, заслоняя расправленными кремовыми парусами встающее солнце, его светлый резной борт сдержанно поблёскивал в тусклых лучах, беззастенчиво выделяясь искусно вырезанными на нём дельфинами. Работорговой шхуны, ради спасения которой они рискнули собственной безопасностью, на горизонте уже не наблюдалось, Сулейману так и не удалось понять, помогли ли они ей уплыть или маленький корабль всё-таки пошёл ко дну, разнесённый вдребезги пушечными залпами.       — Где то судно, Ибрагим? — повернувшись к другу, спросил повелитель, и с опаской покосился на мерно дрейфующий в стороне разбойничий борт, навевающий непрошенное недоверие своим напускным безмолвием.       — Мы дали ему время, чтобы уплыть, — сообщил визирь и проследил за внимательным взором султана, с ещё большим подозрением уставившись на обитель тех, кого они так долго пытались поймать. — Оно сильно повреждено, но всё же мы успели до того, как его полностью потопили. Вот только, что нам теперь делать? Наш корабль разрушен.       — Нужно выбираться отсюда, — мрачно заявил Сулейман, стараясь не думать о том, что им придётся просидеть в этих обломках до тех пор, пока мимо не проплывёт какое-нибудь судно и не заметит их сигнал о помощи. Но существовала ещё одна странность, которой султан никак не мог найти объяснение, и он снова обернулся, чтобы посмотреть на безукоризненно целое судно разбойников. — Как думаешь, у нас получится справиться с этим кораблём? Раз он пустует, мы могли бы уплыть на нём.       — Он не пустует, повелитель, — покачал головой Ибрагим, почему-то понизив голос до осторожного полушёпота, и судорожно огляделся, напряжённо подобравшись, словно в предвкушении новой схватки с неизвестными неприятелями. — Бандиты где-то здесь, они рыщут в руинах нашего судна и скоро наверняка найдут нас. Мы должны немедленно что-то предпринять, пока...       Неуловимо порывистый вихрь с сумасшедшей скоростью промчался мимо Сулеймана, обдав его потоком всколыхнувшегося воздуха, и чей-то мощный, коренастый силуэт грубо налетел на Ибрагима, сбив его на пол сокрушительным ударом прямо в грудь, так что не ожидавший нападения визирь с глухим стоном опрокинулся на спину, исчезая под грудой чужого объёмного тела. И хотя друг, несмотря на свою природную стройность, обладал практически непревзойдённой силой и безупречным боевым мастерством, столь крупный противник оказался ему не по зубам: с пугающе лёгкой небрежностью он пригвоздил яростно извивающегося под ним визиря к палубе, всей своей немалой тяжестью навалившись ему на плечи, и безудержный гнев огнём взыграл в груди Сулеймана, когда обездвиженный Ибрагим мучительно закатил глаза, из последних усилий сопротивляясь чужому давлению, и поспешно спрятал мелькнувшую в одержимом взгляде постыдную боль. Всё произошло чересчур быстро, поэтому слишком поздно Сулейман опомнился и бросился на помощь другу, намереваясь оттащить от него наглого труса, посмевшего воспользоваться столь подлым приёмом для нападения, однако внезапно невыносимый груз обрушился на него сзади, не позволяя подняться, так что султан снова растянулся на полу и ударился грудью о твёрдую поверхность, почувствовав, как у него со скрежетом сомкнулись зубы. Кто-то свирепо наседал на него сверху, до ноющей боли вдавливая в доски его неутомимо дёргающееся тело, сквозь туманную пелену перед глазами Сулейман видел, как ещё двое разбойников взялись за Ибрагима, помогая своему товарищу: дёргая его за одежду, втроём они пытались удержать неукротимого визиря за руки, плечи и ноги, приминали грубыми ладонями и цепкими пальцами его рёбра и грудь, и в конце концов им удалось прижать его к палубе, так что Ибрагим скрылся за грудой их сильных тел и больше не шевелился. Движимый неистовой злобой Сулейман в исступлении дёрнулся, стремясь прорваться к поверженному другу, до надрыва голосовых связок и сиплого хрипа в пересушенном горле он окликал Ибрагима, с каждым новым выкриком родного звучного имени выладывая всё больше отчаянной беспомощности, но его верный бесстрашный товарищ не отзывался — распростёртое на полу тело его не двигалось, окончательно истощённое неравным поединком. Преисполненный невыразимой безысходности вопль вырвался из разрываемой долгими надсадными вздохами груди Сулеймана, но внезапно по затылку его огрел мощный удар, отчего перед глазами всё потемнело, чувства одно за другим покинули его ослабевшее существо, а потом поддёрнутый мутью мир опрокинулся, и наступила беспросветная тьма.

***

Воспоминание, в котором шехзаде возвращает долг Ибрагиму.

Весна 1512 года, Маниса.       Чистый, дышащий весенней утренней свежестью воздух, прозрачный и будто хрустальный, беспрепятственно пробивался внутрь просторной классной комнаты сквозь распахнутое настежь единственное окно, невесомые белые занавески безвольно колыхались, вздымаемые неусидчивым ветром, отчего лёгкая ткань то упруго надувалась, то начинала беспорядочно трепетать ровными краями. Ласковые воздушные волны одаривали окоченевшее от долгого нахождения в одной позе тело робкими поползновениями той самой блаженной прохлады, при которой не чувствуется адского холода, но и отсутствует согревающее тепло, но от столь гармоничного дисбаланса только приятнее было ловить на себе противоречивое влияние порывистых дуновений, что являлись единственным спасением от неизгонимой духоты, накрепко впитавшейся в строгие апартаменты. Иногда, пользуясь беззастенчивым танцем играющих с бродячим ветром штор, в окно с заискивающей украдкой заглядывал огненный глаз пленящего солнца, словно нарочно созывая к себе тех несчастных узников, что до сих пор отсиживались в помещении вместо того, чтобы беззаботно резвиться под его бережным покровительством, распылённые прозрачным стеклом лучи задерживались то на взлохмаченном ворсе пёстрого ковра, то на лакированной поверхности парты, с беспардонным любопытством они засматривались в чужую тетрадь и невольно выжигали оставленные жидкими чернилами надписи, отчего те вскоре выцветали, становясь бледными и нечитаемыми. Похожий неудержимый интерес к трудоёмкому процессу обучения проявлял и лишённый всяких забот ветер: бесцеремонно врываясь через распахнутую створку окна, он в приступе раздражающего озорства перелистывал своими незримыми пальцами тщательно исписанные листья тетрадей, разбавляя строго схоронённую в комнате тишину сбивчивым шелестом. И пусть подобные неожиданные неудобства малость надоедали погрязшим в умственной работе ученикам, всё было лучше, чем сидеть в замкнутом пространстве и дышать стоячим неподвижным воздухом, не чувствуя влекущего тепла приветливого весеннего солнца, звонкого свиста безумных завихрений, не слыша загадочной переклички спрятавшихся в молодой листве лесных птиц, чьи пронзительные трели долетали до настороженных ушей откуда-то издалека, словно призывая разделить вместе с ними новое, лениво пробуждающееся утро. Несмотря на явно более привлекательный способ времяпрепровождения, чем бесконечное сидение за стопкой старых пыльных книг с пером в руках, некий особенно деятельный юноша отнюдь не торопился променять занудные тексты обширных учебников и измазанные в чернилах пальцы на вольные просторы неизведанного дворцового парка, где в ту пору царило настоящее блаженство, способное подарить движение затёкшему телу и свободу скучающей душе. Неугомонные бодрящие ароматы нежного весеннего утра, распустившихся декоративных цветов, студёной после минувшей прохладной ночи земли и отогретой солнцем душистой листвы вместе с очередным соблазнительным ветреным потоком хлынули в тихую комнату, ласково погладили по щеке увлечённого чтением какой-то книги Ибрагима, но тот не шелохнулся и только коротко моргнул, давая мимолётный отдых внимательным глазам, что без устали скользили по мелким строчкам с учащённой скоростью, будто стремились захватить всё и сразу.       До начала нового урока оставались считанные минуты, пока что в пустой, продуваемой свежим утренним ветром комнате Ибрагим находился в одиночестве, но он не скучал, поскольку зачитался учебником по географии, которым с ним любезно поделился Сулейман. Сам шехзаде всё ещё где-то гулял, сполна наслаждаясь заслуженным перерывом, и старый учитель тоже ушёл, так что предоставленный сам себе юноша мирно коротал последние мгновения отдыха в обезлюденных апартаментах, с неподдельным интересом изучая цветные карты в книге и дополняя багаж своих знаний новыми фактами о многочисленных странах со всей планеты, о существовании которых даже не подозревал. С детства обзаведясь неиссякаемой любовью к учёбе, Ибрагим мог с лёгкостью провести под завалом всевозможных книг хоть весь день, с каким-то лишь ему ведомым упоением вдыхая пропахшую древностью затхлую пыль и застоявшийся ветхий аромат старых, потрёпанных временем страниц, и за несколько бесчисленных часов беспрерывного чтения он умудрялся побывать в самых далёких уголках земного шара, познакомиться с забытыми цивилизациями и мёртвыми языками, и тогда весь необъятный, удивительно чудесный мир во всей неповторимой красе представал перед молодым исследователем, взвывая к его внутренним мечтам о покорении его восхитительных просторов. На бумаге, в предельно уменьшенном масштабе континенты выглядели такими доступными и легко проходимыми, казалось, что за раз можно обойти несколько стран и побывать во всех обазначенных на карте городах с причудливыми названиями, расположенных то в жаркой стороне экваторского юга, то на крайнем севере, в обители вечных снегов и убийственных морозов. Наткнувшись на карту европейского востока, Ибрагим без труда отыскал приморские земли, принадлежащие Османской империи, а совсем рядом, отделённая широкой полосой голубой воды, примостилась Греция, его родина, место, где он научился ходить, мыслить и чувствовать, где заговорил на своём первом языке и произвёл первую музыку на материнской скрипке. Он не рассчитывал найти обозначение маленькой прибрежной Парги и даже не знал, где она находится, знал только, что она располагалась около моря. Наверное, при других обстоятельствах и в другое время Ибрагим испытал бы знакомый укол невосполнимой тоски, и сердце его уныло застонало бы от проснувшейся в нём закоренелой боли, но сейчас ему совсем не хотелось придаваться печальным воспоминаниям, потому что рядом с Сулейманом в нём просыпались только самые светлые и восторженные чувства, его то и дело пробирал беспричинный смех, а с лица не сходила блаженная улыбка.       Негромкий треск за его спиной сообщил юноше о появлении в комнате новых посетителей, и Ибрагим с некоторой неохотой оторвался от учебника, обернувшись на распахнувшуюся позади него дверь. На пороге вырос подтянутый силуэт Сулеймана, сдержанно играя покатыми плечами, и стремительно юркнул внутрь, после чего самым непринуждённым шагом прошёл к своему месту, аккуратно и бесшумно притворив за собой резную дверную панель. Опустив книгу на стол, Ибрагим выжидающе воззрился на шехзаде терпеливым взглядом, наблюдая за тем, как он без единого неверного шороха устраивается на бархатной подушке, его голубые, как ясное безоблачное небо, глаза сверкали неукротимым озорством подобно двум отливающим дерзким серебром лунам, и юноша невольно улыбнулся, увидев наследника в таком прекрасном настроении. С самого утра перед ненавистным ему уроком истории Сулейман ходил мрачным и раздражённым, но после того, как занятие закончилось, он заметно приободрился, а теперь и вовсе дал волю беззаботному воодушевлению, хотя впереди их ожидало ещё пять часов учёбы.       — Отчего Вы так веселы, шехзаде? — как бы невзначай поинтересовался Ибрагим, с немым ожиданием в невозмутимом взгляде уставившись на товарища.       — Следующий урок математика, оттого и радуюсь, — беспечно отозвался Сулейман и с блаженным вздохом отклонился назад, оперевшись руками на ковёр. Его светлый взгляд излучал ничем не осквернённое удовлетворение, но вот Ибрагим не нашёл в себе желания его разделить.       — Математика?! — разочарованно простонал он, состроив откровенно недовольную гримасу, и страдальчески закатил глаза. — Только не это! Терпеть её не могу! Она всегда у меня плохо получалась!       — Не волнуйся, Паргали, если что, я тебе помогу, — снисходительно усмехнулся Сулейман, словно бы немного позабавленный столь первобытным страхом нового друга, и наградил его смелым хлопком по плечу, чтобы подбодрить. — Со мной ты не пропадёшь. Ведь ты выручил меня на истории, настало время мне вернуть долг.       Не вполне довольный тем, что сам шехзаде считает себя чем-то обязанным ему, Ибрагим открыл было рот, собираясь вежливо и уклончиво возразить наследнику и заверить его, что никакого долга за ним вовсе не следует, но в этот момент дверь классной комнаты снова распахнулась, и внутрь вошёл молодой мужчина, на вид достаточно зрелый, но ещё сохранивший при себе призрачные юношеские черты. Точёное лицо его заросло короткой щетиной и буквально цвело рассудительной мудростью, большие, глубоко посаженные глаза смотрели умно и проницательно, так что в них будто отражались все имеющиеся у него знания, которые можно было легко прочесть при обладании достаточным уровнем терпеливого внимания. При виде нового учителя, очевидно, преподававшего математику, Ибрагим несколько обуздал своё безудержное беспокойство, значительно умиротворённый беспрестрастным отношением молодого преподавателя к окружающему миру, и внутренне понадеялся, что просвящённый наставник не станет испытывать нового ученика в первый же день его обучения с шехзаде. Приосанившись, пришедший в не совсем свойственное ему возбуждение Сулейман аккуратно сложил руки на столе, выровнив спину по идеально прямой линии, и пристально, почти с ненасытной жадностью уставился на учителя, приготовившись ловить каждое его слово, но Ибрагим чувствовал себя так, словно в тело ему со всех сторон впились железные шипы, так что по коже под дорогим кафтаном бегали щекотливые мурашки. Напряжённо сжавшись на подушке, он с замиранием дыхания слушал осторожную дробь объятого слепым предвкушением сердца, в голове у него не осталось никаких мыслей, кроме непредсказуемого предчувствия чего-то удивительного и тайного, и даже усмиряющее присутствие собранного Сулеймана не помогало хоть немного обуздать обуревавшие его смешанные эмоции.       — Приветствую вас, эфенди, — со сдержанной учивостью поздоровался с учениками преподаватель, не забыв отвесить приветственный поклон шехзаде, и занял своё место за учительским столом, задержав до неловкости пронзительный взгляд на Ибрагиме, которого он внезапно пробрал до трепетной дрожи. — Знаю, у Вас появился товарищ по учёбе, шехзаде, но у него ещё будет шанс проявить себя. А сейчас я хочу, чтобы Вы решили мне одну задачу.       Вопреки предположению Ибрагима, Сулейман вовсе не оробел, как он поступил бы на той же истории, а решительно поднялся с места и невозмутимо прошествовал к висевшей на стене доске, по пути захватив со стола учителя осыпающийся белой трухой мел. Пугающе непроницаемый взор рассудительного преподавателя неотрывно провожал шехзаде, явно вознамеревшись неустанно наблюдать за всеми дальнейшими действиями наследника, и когда Сулейман принял у него из рук учебник и начал сосредоточенно вчитываться в текст задачи, Ибрагим против воли приковал изучающий взгляд к его хмуро сдвинутым к переносице ровным бровям, с новым приятным осознанием всмотрелся в его мужественное лицо, избороздённое ранними морщинами, которые придавали ему лишний возраст. По сравнению со скучающим, ни к чему не расположенным учеником, каким шехзаде являлся во время прошедшей истории, теперь он производил совершенно другое, гораздо более привлекательное впечатление: предельно вдумчивый, серьёзно настроенный на работу, он из молодого беспечного любителя развлечений превратился в настоящего бдительного наследника, сына повелителя и будущего султана. Странный приступ очаровательного умиления пробудился в тронутом столь стремительной, безвредной переменой существе Ибрагима, и уже без прежней дикой паники он начал непрерывно наблюдать за степенными, тщательно продуманными действиями Сулеймана: отложив учебник, тот поднял руку и принялся что-то начертывать сыпучим мелом по чёрно-зелёной доске, причём так выверенно и быстро, что казалось, будто он ничуть не задумывался над смыслом того, что писал. Молниеносно напряжённая рука наследника металась из одной стороны доски в другую, чертя какие-то схемы и с поразительной при такой скорости аккуратностью выводя арабские цифры, приковавший к ней непонимающий взгляд Ибрагим едва поспевал за её движениями, но это не мешало ему действительно наслаждаться продуманной суетливостью и тщательно спланированными шагами Сулеймана, что постепенно приближали его к решению задачи. Пока скрипучий мел уверенно царапал шершавую поверхность доски, в классе девственно витала неприкосновенная тишина, не слышалось даже мягкого трепыхания чужого затаённого дыхания, только режущий слух скрип белого мела по неровной глади, но в те чудесные мгновения этот на первый взгляд неприятный звук казался Ибрагиму самым восхитительным в мире. Постепенно перед ним вырисовывалось примерное решение заданной задачи, и пусть кое-что всё-таки вызывало у него вопросы, он не смел прерывать опережающее течение мыслей Сулеймана и поэтому дождался, когда шехзаде закончит писать и отступит от доски, позволяя молчавшему до сих пор в каменном оцепенении учителю со всей объективностью оценить проделанную им работу.       — Превосходно, — ровным голосом констатировал учитель, одобрительно прикрыв свои безмятежные глаза, и со всей придирчивостью прощупал умным взглядом написанное Сулейманом решение в поисках возможных недочётов. — Вы всё сделали правильно, шехзаде. Прошу, садитесь.       Заслуженно довольный собой Сулейман с гордой улыбкой вернулся на своё место, перед этим положив мел на край учительского стола, и, по-турецки скрестив ноги на упругой подушке, тщательно отряхнул испачканные в белой трухе ладони, из-за чего сыпучая известняковая пыль осела на его богатом кафтане, будто припорошив его лёгким снегом. С неподдельным восхищением Ибрагим оглядывал наследника почти беззастенчиво, нисколько не смущаясь своей маленькой дерзости, и неприметно подал к нему корпус, до последнего размышляя, как ему лучше выразить одолевавший его благоговейный восторг, ведь молодой наследник только что проявил чудеса мудрости и логики, безошибочно решив сложную задачу. Казалось, только теперь Ибрагим окончательно осознал глубину всех умений и знаний Сулеймана, делающих его истинным преемником Османского трона, и неискушённое соблазнительными впечатлениями сердце неопытного юноши с не знакомой ему частотой пульсировало в груди, так что порой становилось больно и тесно из-за надломивших его будоражащих чувств.       — Это было потрясающе, шехзаде! — громким шёпотом заявил товарищу Ибрагим, поймав его сверкающий ничем не омрачённым торжеством взгляд, и при этих словах робкое дыхание внутри него на миг застопорилось, точно не ожидая подобной смелости от своего прародителя. — Я бы никогда так не смог!       — Ты недооцениваешь свои силы, Паргали, — добродушно усмехнулся Сулейман, покровительственно прикрыв прозрачные лазурные глаза, и на мгновение в них скромной искоркой засветилась сдержанная ласка. — Давай так поступим: ты будешь рассказывать мне историю, а я помогу тебе с математикой. Согласен?       — Согласен! — торопливо закивал Ибрагим, не сводя с шехзаде по-детски радостного взгляда, и даже чуть вздрогнул от еле сдерживаемого ожидания их первого уединённого урока, который почему-то пропитался для него терпким ароматом какой-то древнейшей тайны. — Спасибо Вам!       — Niente di speciale, — лукаво отозвался Сулейман и выразительно подмигнул Ибрагиму, встретившись с его бесконечно признательным взглядом, уже бессознательно полным слепого, почти одержимого обожания. — Ради меня ты готов пойти на многое, так что не вижу причин не отвечать тебе тем же. Именно так поступают друзья, не правда ли?