Дельфины плавают в шторм

Успех любит терпение. Ибрагим паша, «Великолепный век», 47 серия

      Постепенно бурно вздымающиеся откуда-то с бездонной глубины чёрные волны, мягко приправленные мутной зеленью, сбавляли свой непреодолимый напор, с каждым разом колыхаясь всё меньше и смиреннее, и вот уже на смену огромным валам пришли менее яростные водные колебания, словно наконец осознавшая весь предел затеянного ею мятежа стихия благосклонно решила сменить гнев на милость и подарить невольным жертвам её свирепого бунта желанный покой. Неровный рельеф взбаламученной изнутри воды медленно, едва заметно разглаживался, исчезали предательски выросшие откуда-то из глубины подвижные холмы исполинских волн, и лишь изредка где-то вдали, в той стороне, куда продолжал удаляться отзвеневший западный шторм, недовольное столь быстрым успокоением море всё выбрасывало в воздух рассеянные белые капли пенистой влаги, так что те причудливо изгибались, будто в призывном жесте, и только спустя несколько мгновений нарочито растянуто оседали на волнующуюся водную поверхность, наполняя затихающее после минувшей бури пространство раскатистым шумом. Напоминая ленивое порыкивание старого льва, этот утробный шелест точно отражался от обнажённой пустоты глухим эхом, так что казалось, раздражённое море отовсюду негодующе шипит, взывая к преждевременно усмирённому урагану, дабы тот отбросил напускную покорность и вновь разразился немыслимой бурей, грозной и смертоносной, способной подарить тоскующей в своих берегах дикой воде никем не ограниченную свободу. Сплошная неприступная завеса исчерна-серых громоздких туч, проливающих из своих опустошённых утробов последние мелкие капли отшумевшего дождя, прямо на глазах нещадно разрывалась стойкими порывами расшалившегося ветра, и вот уже от нерушимого клубистого полотна отринулось несколько мелких клочьев устало вздыхающих облаков, высвободившихся от заложенной внутри них непримиримой тьмы. Пусть невыносимо медленно, но поглощённое грозовым мраком небо расчищалось, являя объятому первобытным страхом миру знакомую голубоватую гладь, и на освобождённом от долгого заточения горизонте пролегли первые синеватые полосы, свидетельствуя о том, что совсем скоро последние напыщенные тучи рассеются вместе с убегающим вдаль штормом. Сквозь образовавшуюся на самой вершине мокрого небосвода прореху между изодранными в пушистые клочья тучами впервые показался заспанный тусклый глаз возрождённого солнца, косо брошенные на землю пыльные лучи точно по волшебству озолотили присмиревшее море своим мягким оттенком, незатейливо путаясь в гребнях измождённых волн слепящими бликами нежного золота, и освещённые словно изнутри потрёпанные тучи подёрнулись по краям розовой тенью, мгновенно растеряв всю свою былую воинственность. Избавленное от стальных оков неистовой бури небо самозабвенно дышало холодной свежестью, ревностно вычищенное прошедшим дождём, серебристая поверхность его превратилась в тонкое зеркало, лишённое каких-либо подозрительных изъянов, постепенно возвращалась утраченная вездесущая безмятежность, кажущаяся ещё более хрупкой и обманчивой после пережитого урагана.       Взирая на столь стремительно происходящие в морском пространстве перемены за надёжным застеклением круглого окна, сплошь покрытого выпуклыми бусинками прозрачных капель, Ибрагим в приступе скрытого облегчения наблюдал за тем, как неумолимо тает вдали двигающийся дальше на восток разрушительный шторм, а бескрайний морской путь перед пассажирами «Свободного» вновь расчищается, являя им совершенно безупречную тропу к берегам летнего Крыма. Теперь уж ничто не могло помешать выжившим странникам безопасно миновать страшный участок моря, где беззастенчиво хозяйствовала раззадоренная стихия, план визиря полностью оправдывал себя и оказался действительно рабочим: взяв курс на юг, в сторону Крымского побережья, члены экипажа в считанные мгновения выбрались из разрушительного шторма, оставив позади отдалённо гремящую грозу, и теперь им оставалось только сделать крюк, чтобы сменить направление обратно в сторону берегов Османской империи. Непостижимо далёкие раскаты уязвлённо ревущего в тёмном поднебесье грома с каждым разом звучали всё тише и нечётче, постепенно превращаясь в легко рассеиваемый туман неугодливых воспоминаний о перенесённых испытаниях, и впервые за долгое время снова убежавший от ненасытной смерти Ибрагим неподдельно упивался воцарившейся вокруг девственной тишиной, чьи немые мотивы после непрерывно грохотавшего над головой урагана представлялись истинным блаженством для уставшего слуха и скованного напряжением тела. Прежде дикая качка, стремящаяся опрокинуть с борта корабля всё, что плохо стоит, ощутимо успокоилась, сменившись привычными лёгкими колебаниями свободно плывущего на покатых плечах ласковых волн судна, светлеющая вода с позабытой бережностью вылизывала насквозь промокшее резное дерево, словно извиняясь перед ним за доставленные ему страдания, и слышался даже за стеной каюты её угодливый лепет, каким она навязчиво пыталась сгладить минувшую вспышку гнева. Окончательно вымотанный прошедшей борьбой с убийственными силами неистовой природы корабль жалобно стонал, тонко поскрипывая ушибленными деревянными боками, даже потолок капитанской комнаты над головой Ибрагима затянул заунывный хриплый вой, отдаваясь старческим скрежетом на любое неверное покачивание судна, и прислушавшийся к этим словно живым стенаниям воин вдруг испытал непреодолимое желание утешить измождённый корабль, хоть и понимал, что на самом деле это лишь кусок бездушного дерева, ожидаемо повреждённый столь безжалостными нападками разбушевавшейся стихии. У него самого ломило всё тело от долгого пребывания на ногах, да ещё на постоянно качающейся палубе, каждая затронутая вынужденным напряжением мышца нещадно ныла, сведённая странной внутренней болью, болели даже такие потаённые мускулы, о существовании которых Ибрагим и не подозревал, отчего всего его будто разрывало изнутри. Когда смертельная опасность осталась позади и пропала необходимость любыми способами защищать свою жизнь, Ибрагим смог наконец отвлечься на забытые ощущения собственного тела и не без отрешённого изумления заметил, что ноги его ослабели и начали подкашиваться, колени мелко дрожали, весь корпус, от плечей до изгибов поясницы, атаковала неприятная боль, в голове поселился непроглядный свинцовый туман, так и подмывающий его немедленно провалиться в долгий беспробудный сон. И всё же, пока что он не мог позволить себе расслабиться, тем более, в присутствии капитана и штурмана, что с не меньшим восторгом, смешанным с долгожданным облегчением, наблюдали за нисходящими порывами исчезающей бури, на долгое время погрузившись в благоговейное молчание. Расширенные светло-карие глаза Киная, устремлённые в облитое серой влагой окно, так и сверкали от скопившегося в них торжества, словно выглянувшее из-за туч истомлённое взаперти солнце, аккуратные губы его тронула очаровательная улыбка, какой Ибрагим ещё ни разу за ним не замечал и потому не предполагал, что суровый капитан вообще способен так улыбаться. Разноцветный взгляд штурмана, застывшего подле своего лидера, излучал невыразимое торжество, немного боязливое от того, что опытный моряк никак не мог поверить в чудесное спасение экипажа, и затем он внезапно обернулся на Ибрагима и посмотрел прямо на него с искренним восхищением в глубине необыкновенных глаз, чем вогнал визиря в неуместное смущение.       — Это было потрясающе! — запальчиво воскликнул он, весь взвинченный от переполнявших его радостных чувств, и быстрым шагом приблизился к растерянному воину, остановившись вплотную к нему. Чужая тонкая ладонь с длинными худыми пальцами опустилась ему на плечо и крепко сжала в выражении благодарности, уперевшись в кожу сквозь плотный кафтан железными краями многочисленных перстней. — Если бы не ты, мы бы точно погибли! Мы обязаны тебе нашим спасением, в этом нет никаких сомнений!       — Что верно, то верно, — подал несколько надломленный голос Кинай, обратив на Ибрагима внимательный взгляд, в котором теперь не сквозило ни доли прежнего пренебрежения, только сдержанная признательность и призрачная тень невинного интереса. — Благодаря тебе мы живы. Мои матросы не забудут твоей самоотверженности, Великий визирь.       — Можете звать меня Ибрагимом, — преодолев непрошеное стеснение, выдавил из себя воин, до сих пор не смея поверить, что самое ужасное осталось позади, и по очереди посмотрел сперва на штурмана, потом на капитана, дружелюбно улыбнувшись. — Я рад, что смог помочь вам.       — Моё имя Кошачий Глаз, — представился в ответ высокий штурман, чуть встряхнув своими золотистыми волосами, и протянул Ибрагиму жилистую руку, отпуская его плечо. — Или Шамиль¹, если угодно. Думаю, я мог бы многому у тебя научиться, Ибрагим. Хоть я штурман этого корабля уже много лет, до сих пор ничего подобного никогда не делал.       Приободрённый проявленным к нему расположением Ибрагим с особым чувством тайной благодарности пожал протянутую ему руку утончённого моряка с необычным именем Кошачий Глаз и со всем возможным доверием ответил на его полный недюжинного восхищения взгляд, давая понять, что готов принять его дружеский настрой. На ощупь чужая удлинённая ладонью оказалась на удивление крепкой и твёрдой, изрытой старыми мозолями, а ещё приятно тёплой, словно специально кем-то согретой, и до умиления нежной, не желающей проявлять излишнее давление. Неожиданно в голову Ибрагиму, весьма тронутому столь бережливым рукопожатием, закралась непрошеная мысль о том, что, будь Шамиль чуть более настойчивым, дерзким и властным, из него получился бы превосходный лидер, мудрый и справедливый; однако обладатель незаурядной внешности явно не стремился повелевать кем-либо, в нём присутствовало природное тонкое чутьё, способное безошибочно распознать людей, в чьих руках сосредоточилась высшая власть, и, вопреки всем законам человеческой сущности, он не вступал в борьбу с ними, а напротив, без всякого унижения принимал чужое превосходство, умудряясь при этом сохранять при себе своё неприкосновенное достоинство. Насколько Шамиль был терпелив, тактичен и внимателен, настолько же он был горд, решителен и честен, Ибрагим чувствовал, что он с лёгкостью способен постоять за себя, если потребуется, но при этом никогда не обидит кого-то напрасно, чтобы покрасоваться своей силой или унизить слабого. Порождение истинной непорочной доброты читалось в его причудливо цветных глазах и в угловатых чертах острого привлекательного лица, и отчего-то эта неоспоримая верность собственному внутреннему миру до глубины души поразила Ибрагима, уже давно растерявшего собственную юношескую невинность, уже давно переставшего руководствоваться одной лишь совестью при принятии решений и желаниями своего сердца, что бы оно ему ни говорило. Жестокий мир господства, кровавой власти и бесстыдного обмана научил его печься прежде всего о собственной выгоде: цепляться за любую возможность сохранить себе жизнь, безжалостно уничтожать заклятых врагов, прежде чем они уничтожат его, держаться рядом с источником всеобщей справедливости и единственного закона, чтобы обеспечить себе безопасное будущее и возможность получить хотя бы малейшую долю похожего могущества. Он научился сражаться и повелевать, слушаться и подчиняться, наводить страх на соперников и угождать ненасытному народу, и как часто ему приходилось ради этого преступать через свою совесть, он даже не мог вспомнить, хотя сперва ему давалось это с большим трудом. И сейчас, изучая стоявшего перед ним мудрого Шамиля, Ибрагим невольно размышлял о том, что Кошачий Глаз никогда не сумел бы выжить во дворце, в обители жестоких правил и беспощадной борьбы за влияние и власть, никогда не рискнул бы вмешиваться в эту извечную борьбу, зная, что ради победы придётся принести столько невинных жертв. Чем дольше Ибрагим думал об этом, тем яростнее и нестерпимее становилось охватившее его невыносимое чувство вины, но он ничего не собирался с этим делать, потому что знал, что заслужил подобные терзания, заслужил хотя бы тем, что за минувшие годы даже не попытался искупить обагрившую его руки чужую кровь.       — Нам надо идти, — внезапно заявил прежним деловым тоном Кинай, мастерски скрывая бушующее в нём волнение, и, не дождавшись утвердительных ответов, первым прошествовал через всю каюту к двери. — Мои люди всё ещё наверху, я должен убедится, что они целы.       Обменявшись обеспокоенными взглядами, Ибрагим и его новый знакомый послушно последовали за капитаном, но визиря гнала на верхнюю палубу не столько тревога за оставшихся один на один с мощным штормом моряков, сколько непримиримый страх за жизнь Сулеймана, который тоже находился там и разделил все тяготы неравной борьбы вместе с экипажем «Свободного». До сих пор Ибрагим мучительно корил себя за то, что позволил повелителю уйти и не удержал его, что не был рядом, когда султан вот так прямо и неосторожно рисковал своей священной жизнью, и теперь ужасное предчувствие нещадно подтачивало изнутри его последние силы, вытесняя хвалёное самообладание, а вместо него подселяя в доверчивое сердце слепую панику. Меньше всего ему хотелось думать, что с Сулейманом действительно что-то случилось, но безутешные мысли сами навязчиво лезли ему в голову, отчего он едва ли сдерживался, чтобы не поторопить и без того стремительно летящего наверх по крутым лестницам Киная, и только закопанный где-то в самой глубине неистово бьющегося в тесной груди сердца предательский страх перед неизвестным препятствовал ему первым вылезти из люка на верхнюю палубу и найти неоспоримые доказательства того, что он оказался прав. Чем меньше оставалось заветных ступеней, отделявших его от неисправимой правды, тем неистовее и удушливее становился управляемый Ибрагимом липкий страх, и одному лишь Аллаху было ведомо, что никогда раньше он так сильно не боялся.

***

      Вымытый минувшим штормом острый воздух обжигал лёгкие пряным ароматом удушливой соли, чьи вездесущие поползновения приобретали всё больше неслыханной дерзости и резковатой тяжести, бесцеремонно пробираясь внутрь измученного долгой смертельной борьбой существа и оплетая его незримыми цепями колкого дурмана, так и клонившего его в бездумный, совершенно оголённый и бессмысленный сон. Прогретый сухо жарящим свысока солнцем, ставшим будто ещё более безжалостным и палящим после отзвеневшей бури, густой солоноватый запах напоминал раскалённую сталь, при каждом вдохе словно отягчая человеческое тело, и его оказалось так много, что не чувствовалось желанной послегрозовой свежести, какой теперь вольно дышало всё необъятное море, наконец усмирив свою своенравность. Вернулся на морские просторы бродячий ветер, принеся с собой с севера полный непостижимого умиротворения прохладный воздух, и с прежним неуёмным нетерпением распустились вслед за этими странствующими порывами истосковавшиеся взаперти лёгкие паруса, во всю силу плотных ветхих тканей расправив свои бесформенные тела навстречу блаженному дыханию смиренной природы. Облитая муторной морской водой палуба неуловимо быстро высохла под горячим ненасытной страстью взглядом разомлевшего солнца и теперь вся блестела в позолоченном свете небесных лучей, с вожделенным наслаждением грея побитые доски, тронутые едва заметным серебристым налётом, словно белой пылью, что остался после бесследно испарившейся морской влаги, осев на корпусе корабля одной лишь ледяной солью. Издали могло бы показаться, будто борт судна заиндевел в преддверии морозного сезона, под ногами этот истончившийся слой мягко похрустывал, словно песок на зубах, но сверкал он действительно богато и пленительно, при долгом, особенно детальном наблюдении начиная походить на рассыпанные по палубе мелкие драгоценные камни, сияющие кусочки разбитого вдребезги алмаза. К счастью, в остальном благополучно выбравшийся из шторма корабль остался цел и невредим и теперь как ни в чём не бывало лениво покачивался на низких холмиках застенчивых волн, стремительно рассекая податливую водную гладь, и с каждым мгновением, проведённым под бережной заботой ласкового солнца, стихали его уязвлённые стоны, прекращали уныло скрипеть промокшие доски, безвозвратно таяли последние осевшие на нём дождевые капли, оборачиваясь утончённым туманом. Подобно окончательно измученному долгим неравным сражением с обезумевшей стихией судну, стойко державшие должную оборону члены экипажа, никак не смея поверить в такое чудесное спасение от верной гибели в пучине морских волн, долго ещё не могли прийти в себя, безмолвно переживая невероятное облегчение, все насквозь промокшие, мучительно уставшие и сильно ослабевшие, они неизвестно сколько времени находились на палубе, с небывалым удовольствием подставив мокрые тела под жаркие солнечные лучи, кто в вальяжной позе восседая под редкой тенью расправленных парусов, кто неподвижно растянувшись на полу, прямо в ворохе остывшей морской соли, но абсолютно все глаза томились под надёжным навесом свинцовых век, каждое до предела утомлённое тело безвольно колебалось в такт неприметным покачиваниям корабля, в прогретом воздухе смешивалась непрерывная череда одинаково тяжёлых вздохов, возносясь к безупречно чистому небу единым сонным дыханием утопающего в забытье корабля. И лишь одно ничуть не менее измождённое пережитым ужасом существо, бестрепетно расположившись в тесном кругу не знакомых ему людей, не торопилось поддаваться непреодолимой тяге подкашивающего сна, и по-прежнему зорко, с оценивающим вниманием, смотрели по сторонам его приправленные томной усталостью пронзительные глаза, столь же безукоризненно чистые и насыщенно голубые, как раскинувшееся у него над головой приструнённое небо, вырванное наконец из уничтожающего плена всепоглощающей тьмы.       Сразу после окончания опасного шторма, когда отшумел последний неистовый порыв раззадоренного ветра, взметнулась на поверхность последняя сокрушительная волна, раскатисто зарычав, опрокинулись из-под беспросветного навеса хмурых туч последние серые капли проливного дождя, державшаяся на последнем издыхании смелая команда «Свободного» незамедлительно бросила все свои дела, даже не удостоив вниманием царивший на палубе жестокий беспорядок, и, кто где находился, не имея в себе сил на какое-либо передвижение, расположились прямо на облитом смешанной водой полу, уже не страшась замочить и без того влажную одежду. Казалось, все матросы, не сговариваясь, погрузились в единый нерушимый сон, слишком истерзанные продолжительным противостоянием с всемогущей стихией, но пристально наблюдавший за ними Сулейман прекрасно понимал, что никто из них и не думает засыпать: хоть глаза их были плотно закрыты, а бока мерно шевелились в такт приспнувшему дыханию, от него не укрылось, что переплетённые меж собой влажные ресницы тихо трепетали, выдавая их бодрствование, а полностью расслабленные на первый взгляд тела то и дело непроизвольно дёргались, норовя поддержать в тонусе привыкшие к напряжению мышцы. Сам он единственный так и не сомкнул глаз, продолжая мужественно сопротивляться навалившейся на него неподъёмной усталости, едкая тревога за оставшегося в капитанской каюте Ибрагима и за их дальнейшую судьбу не давала ему покоя, вынуждая вновь и вновь прокручивать в мыслях всевозможные исходы предстоящего разговора с Кинаем, который наверняка не оставит без внимания ни восхищающую самоотверженность, с какой султан и его визирь бросились на помощь матросам в трудную минуту, ни их дерзкий побег из темницы. Чего больше окажется в неприступном сердце Киная — истинной благодарности или мстительного гнева — оставалось только гадать, так что Сулейман, бессознательно прислушиваясь к последовательному дыханию сморённых затравленным изнурением моряков, в полном молчании восседал на полу палубы, прильнув мокрой спиной к мачте, и терпеливо, хоть и с некоторым предубеждением, ожидал появления Ибрагима и капитана, больше всего жаждая поскорее снова увидеть своего смелого друга и убедиться, что он не пострадал.       Вокруг него, храня такое же боязливое, но всем приятное молчание, расположились другие члены команды, и каждого из них Сулейман мог беспрепятственно разглядеть со своего места, пользуясь тем, что они слишком измучились, чтобы сторожить действия бывшего пленника. Напротив султана, прижавшись худой спиной к стене под капитанским мостиком и утопая под его навесом в густой сумрачной тени, неподвижно сидел самый юный моряк, кажется, Грач, подогнув под себя длинные стройные ноги, благодаря чёрной одежде, неразборчиво висевшей на его тощем теле, почти незаметный под непроглядным покровом искусственного мрака, и опущенная голова его прятала от втихаря разглядывавшего юношу Сулеймана его глаза, так что тот не мог с точностью определить, закрыты они или нет. Тут же, устроив безвольно склонённую набок голову на острых коленях подростка и вытянувшись крепким телом на полу, безжизненно лежал рулевой по прозвищу Север, пострадавший во время шторма из-за падения с капитанского мостика, но, к невероятному облегчению всей команды, широкая грудь его продолжала равномерно вздыматься, толкаемая тяжёлым дыханием, вот только лицо его было повёрнуто в противоположную сторону от Сулеймана, лишая его возможности как следует изучить бывалого матроса, и он видел только мокрую копну выгоревших на солнце рыжеватых волос, которые плавными, удивительно заботливыми прикосновениями гладила изящная рука Грача, запускавшая в влажные вихры свои аккуратные молодые пальцы. Широкая надёжная тень, отбрасываемая верхним балконом, полностью скрывала сильное тело Севера от солнечных лучей, только его облачённые в массивные кожаные сапоги ноги оставались под неусыпным наблюдением небесного светила, и мысленно Сулейман возносил горячие молитвы Аллаху, чтобы Создатель сохранил жизнь этому отважному воину, с честью исполнявшему свой долг не жалея собственных сил. Ещё один не известный султану матрос, вместе с ними спасавший корабль от разрушительной силы урагана, уже успел куда-то исчезнуть, но, похоже, его таинственная пропажа не беспокоила никого, кроме Сулеймана, поэтому и он вскоре позабыл о недостающем члене команды, вновь отвлёкшись на свои наблюдения. По-прежнему находясь наверху, около штурвала, мускулистый Кит с поразительной для своего тяжёлого стана ловкостью балансировал сидя на деревянных перилах, устремив мрачный взгляд своих узких ядрёных глаз куда-то на расчищенный от облаков горизонт, изборождённый притягательно мощными рельефами торс его был обнажён, избавленный от мокрой рубашки, не знающее пощады страстное солнце с самозабвенной усладой ласкало его подёрнутые бронзовым загаром широкие плечи, так что среди выступающих под смуглой кожей натренированных мышц залегли ровные тени. И лишь одного человека, больше всех прочих волнующего султана своим расшатанным состоянием, Сулейман до сих пор ни разу не увидел, и это уже начинало внушать ему определённое беспокойство, хотя поводов и причин к подобным смешанным чувствам у него решительно не находилось. По которому кругу осмотрев всех находившихся в поле его зрения матросов и убедившись в собственной неприятной правоте, отчаявшийся постигнутой неудачей Сулейман случайно повернул голову себе за правое плечо, чтобы оглядеть палубу, и тут внезапно зацепился взглядом за того, кого так трепетно пытался отыскать: справа от него, довольно близко, привалившись тонким плечом к мачте, тихо и со всеми удобствами устроилась Фурия, наклонив аккуратно посаженную голову набок, так что висок её касался деревянного столба, а пленительно изящная хрупкая шея оказалась совершенно уязвимой перед нещадными искушениями летнего солнца. Слипшиеся мокрые волосы, от воды ещё больше потемневшие, бесцеремонно льнули к её худому, на редкость расслабленному лицу, и оно безмятежно застыло так близко к Сулейману, что он отчётливо видел, как поигрывает игривый ветерок её пушистыми чёрными бровями и густыми ресницами, как разглаживаются преждевременные морщины на её гладком лбу, пропитанная дождём рубаха тяжело осела на её худощавом стане, привычно оголяя одно острое плечо, всё блестящее и особенно притягательное под слоем стекающей по нему безвольной воды. И такой неприкосновенной, такой невинной и прелестной выглядела эта надменная девчонка в плену непринуждённой дремоты, что Сулейману с трудом верилось в неподдельную неприступность её скверного характера, в то, что она действительно была такой недосягаемой, какой хотела казаться, в то, что её высокомерная натура напрочь лишена женской нежности и стремления к чужой заботе. Одна особо дерзкая прядь чёрных, словно смоль, волос невозмутимо выбилась из-за маленького ушка, своенравно спустившись прямо на закрытый глаз Фурии, но ни один мускул не дрогнул на её равнодушном лице, словно она ничего и не ощутила; зато Сулеймана подобная небрежность мгновенно раздосадовала, но он всё-таки сумел обуздать непрошеный порыв прикоснуться пальцами к чужой выпирающей скуле и убрать надоедливый локон и так и продолжил своё немое наблюдение, почти не моргая, пока девушка неожиданно не открыла глаза, уставившись прямо на него. От этого пронзительного взгляда султана всего передёрнуло — казалось, на него откуда-то из забытой бездны взирает сама ночь, и только своевременное появление Киная в сопровождении складного штурмана и Ибрагима спасло несколько смущённого внезапным раскрытием султана от необходимости объясняться перед недоумевающей Фурией, заставив его резко обернуться на звук раздавшихся неподалёку шагов.       Счастью его не нашлось предела, когда он наконец смог заключить в долгие, крепкие объятия своего верного друга, в приступе невыразимого облегчения ему хотелось простоять вот так целую вечность, просто исступленно прижимая к себе поджарый стан Ибрагима, чувствуя рядом с ухом его возбуждённое дыхание, ощущая бережные прикосновения его тёплых ладоней к господским плечам и то, с каким ненавязчивым желанием он льнёт к телу своего повелителя в ответ, боясь показаться чересчур дерзким. Трепетно впитывая в себя щедрые импульсы чужого неиссякаемого тепла, Сулейман тесно льнул мокрым кафтаном к сухой одежде Ибрагима, словно желая согреться от предельной близости с его живым телом, и визирь, похоже, совсем не собирался препятствовать своему повелителю и с той же неуверенной радостью обнимал его так, точно до сих пор где-то рядом с ними грозно бушевало разгневанное море, готовясь при первом же случае немедленно поглотить желаемую добычу. На миг безгранично счастливому Сулейману почудилось, что они остались одни в целом мире, разделяя на двоих окольцевавшие их светлые чувства, больше он никого рядом не ощущал, кроме такого знакомого и родного тела, во всех подробностях изученного завораживающего запаха, проникновенного робкого взгляда, неизменно обращённого на него чуть исподлобья, как бы в выражении участливого ожидания. Только спустя множество кем-то милосердно растянутых мгновений друзья наконец отстранились друг от друга, не убирая рук с чужих плечей, и в тот момент, когда в лицо Сулейману заглянули самые прекрасные глаза на свете, благородного орехового оттенка, излучающие искреннее беспокойство, все прежние тревожные мысли разом покинули его, оставив одну лишь стойкую безмятежность.       — Что с Севером? — вернул его в запутанную действительность твёрдый голос Киная, и, обернувшись, он увидел, что молодой Грач уже стоит на ногах перед своим капитаном, осторожно придерживая за плечо своего старшего товарища. Выглядел рулевой неважно, глаза его так и блуждали, затянутые подозрительной туманностью, он то и дело неуклюже заваливался на своего юного помощника, с трудом удерживаясь на ногах, но, следовало отдать ему должное, всеми силами пытался не показывать одолевавшего его недомогания. — Пусть Тимьян им займётся, мне не нравится, как он выглядит.       — Тимьян скоро придёт, — поспешил заверить капитана Грач, с неподдельной тревогой покосившись на Севера, и принял более удобную позу, чтобы удержать вес чужого крепкого тела. — Сказал, ему нужно взять кое-какие лекарства.       Стоило матросу произнести эту фразу, как из дальнего люка вынырнула юркая фигура ещё одного матроса, того самого, который внезапно после шторма исчез, и приковавший к нему изучающий взгляд Сулейман предположил, что это и есть Тимьян, в руках у него покоились различные склянки, и торопливым шагом он приблизился к матросам, коротко кивнув Кинаю. Предоставив Севера новоприбывшему, Кинай почти сразу отвернулся от них и уже не мог видеть, как поражающий неизведанной глубиной своего мудрого взгляда Тимьян заботливым, но требовательным движением усадил рулевого обратно на пол с помощью Грача и присел перед ним, разложив на полу свои пузырьки. Только теперь Сулейман, более внимательно оглядевшись вокруг, внезапно осознал, что Кит уже спустился с капитанского мостика, снова натянув на себя рубашку, а задремавшая было Фурия пробудилась и теперь стояла около мачты, всё так же прижимаясь к ней плечом, из-за чего её и без того искривлённая осанка ещё больше портилась и острые ключицы выпирали под медной кожей. Последним на палубе появился Добряк и, пожалуй, единственный одарил бывших пленников ободряющим кивком и утешительным взглядом, внушившим Сулейману немного уверенности, остальные же моряки все как один уставились на растерянных друзей пристальными взглядами голодных орлов, почуявших лёгкую добычу, что совсем не нравилось гордому султану и пробуждало внутри его властного существа неусидчивый протест. Здесь, в окружении противоречиво настроенных моряков, честолюбивый падишах чувствовал себя загнанным в смертельную ловушку зверем, которому теперь ничего не оставалось, кроме как любыми способами спасать свою жизнь.       — Без вас мы бы не выжили в этой буре, — с достоинством обратился к ним Кинай, властно вскинув голову, и сдержанно склонился перед султаном и его визирем в выражении почтительной признательности, хотя было видно, что это признание даётся ему с немалым трудом. — И, разумеется, я не могу держать взаперти тех, кто спас жизнь мне и моей команде. Просите всё, что пожелаете.       — Как ты можешь так легко верить им? —не преминула вставить своё слово неукротимая Фурия, резко выпрямляясь, и с явным неудовольствием воззрилась на Киная, даже не скрывая своего неодобрения. — То, что они спасли нас, ещё ничего не значит. Они по-прежнему наши враги!       — Придержи дельфинов, Фурия, — вмешался рассудительный штурман, невозмутимо сверкая своими разноцветными глазами, и коротко покосился на Ибрагима. — Именно благодаря опыту и смелости этих бесстрашных воинов мы смогли выбраться из шторма. Какие же они нам враги? Капитан прав, теперь мы обязаны вернуть им этот долг.       — Но они своевольно сбежали из темницы, — с неприкрытым презрением в грубом голосе проворчал Кит, с демонстративным пренебрежением сложив мускулистые руки на груди, и из пышущих зелёным пламенем глаз его так и не истаяла закоренелая враждебность, с какой он неизменно смотрел на бывших пленников. — Не нравятся мне они, вот что я вам скажу. Лучше поскорее избавиться от них, иначе не миновать нам беды. У нас ещё столько дел, нам не нужны помехи!       Пока между горячо рассуждающими моряками кипела жаркая дискуссия, наблюдавший за ними будто со стороны Сулейман чувствовал себя лишним, хотя сейчас решалась их с Ибрагимом судьба, и подобная отрешённость от дела, касавшегося непосредственно его, отравляла ему воздух увесистым негодованием, отчего ему нестерпимо хотелось вмешаться в чужую беседу и поставить на место всех этих забывшихся бродяг, посмевших обсуждать будущее своего падишаха в его же присутствии. И всё же, у него не находилось слов, чтобы как-то оправдать всё, что он совершил, поэтому лучшее, что он мог теперь делать, — это просто молча следить за развитием событий и мысленно уповать на милосердие Аллаха, чтобы он ниспослал строгому капитану «Свободного» неоспоримое великодушие. Было видно, что Кит и Фурия настроены по отношению к элите османов крайне враждебно и даже не скрывают этого, зато в обращённых на Сулеймана со всех сторон взглядах других моряков уже не осталось ни следа от былых подозрений — на смену вызывающей воинственности пришло призрачное любопытство, казалось, они, несмотря на неизгладимую атмосферу всеобщего недоверия, готовы дать пленникам шанс и проявить своё дружелюбие. В числе тех, кто смотрел на него доверительно и почти открыто, Сулейман заметил молодого Грача, на миг отвлёкшегося от помощи Северу, стройного штурмана с неподдельным расположением в цветных глазах, верного Халима, который уже давно стал им преданным помощником и первый проявил к узникам уважение, и, что больше прочего поразило султана, самого Киная, в чьём выразительном взгляде затаился неутолимый интерес, сопряжённый с безрассудным желанием вкусить какого-нибудь опасного риска. Спрятав руки за спиной, Сулейман с долей непроницаемой властности взирал на уставившихся на него матросов чуть свысока, давая понять, что не потерпит откровенных унижений с их стороны, и присутствие рядом отважного Ибрагима вселяло в него ещё больше непоколебимой решимости.       — Предлагаю заключить сделку, Кинай реис, — внутренне изумившись твёрдости собственного голоса, обратился к капитану падишах, ещё не успев как следует обдумать свои слова, и все моряки как по команде умолкли, с жадным огнём в округлённых глазах воззрившись на заговорившего повелителя. — Раз уж ты сказал, что исполнишь любое наше желание, ты сдержишь своё слово перед повелителем всего мира.       — Я всегда держу своё слово, султан Хазретлери, — холодно заявил Кинай, утончённо приправив свой рокотливый голос тёмным оттенком скрытого вызова, и многозначительно сверкнул глазами, без всякого стеснения выдержав испытующий взгляд Сулеймана. — Говорите, что за сделку Вы предлагаете?       — Ты отвезёшь нас домой, реис, — уже более настойчиво изрёк Сулейман, требовательно уставившись в острое лицо капитана, и не сумел подавить потаённый всплеск мрачного торжества при виде чужого неподдельного удивления, отразившегося в неприступных глазах хладнокровного моряка. — На твоём корабле мы доберёмся до Стамбула, причём, в целости и сохранности. Взамен же я позволю твоей команде беспрепятственно плавать в моих водах, и ни одно судно впредь не нападёт на вас.       Мучительные раздумья оттенили угловатые черты Киная, накрыв его остекленевший взгляд чёрным крылом глубоких сомнений, остальные матросы с немым ожиданием мерили его самыми разнообразными взглядами, кто с непреклонным отторжением, кто с отдалённым пониманием, кто-то же едва боролся с собственным гневом, раздражаясь на то, что вчерашний пленник осмелился ставить свободным мореплавателям свои условия. Однако, определённая неуверенность уже плотно засела в загадочной душе капитана, кропотливо размышлявшего над пользой и выгодой подобного соглашения, и как бы ни велико было сопротивление со стороны Фурии или Кита, они так и не рискнули высказать их вслух, боясь нарушить степенное течение мыслей своего лидера. Одно неразборчивое чувство в непроницаемом взгляде Киная сменялось другим, а он всё продолжал напряжённо молчать, однако Сулейман настроился ждать столько, сколько потребуется, и с завидным терпением изучал реиса долгим, тяжёлым взором, пытаясь безмолвно донести ему, что отказа он не приемлит. На самом деле, меньше всего ему верилось, что Кинай может отречься от столь выгодного для него предложения, так что где-то глубоко внутри Сулейман предчувствовал свою скорую победу и почти не переживал насчёт возможного поражения, по крайней мере, всячески избегая демонстрировать это неугодливое беспокойство внешне.       — Звучит заманчиво, — спустя некоторое время протянул Кинай, задумчиво отведя в сторону приправленный лёгкой нерешительностью взгляд, и внезапно в упор посмотрел на султана, подозрительно прищурившись. — Я соглашусь только если Вы дадите мне слово, султан Хазретлери. Если поклянётесь, что всё будет именно так, когда я выполню Ваше желание.       — Вы смеете требовать от падишаха клятвы?! — внезапно вспыхнул сердечно уязвлённый этим прямым заявлением Ибрагим, угрожающе наклонившись в сторону Киная, и яростно полыхнул своими неповторимыми глазами, выжидающе напружинив покатые плечи. — Неслыханная дерзость! Повелитель всегда следует своему обещанию, он правитель, а не какой-нибудь бродяга!       — Я даю тебе слово, Кинай реис, — самым непринуждённым тоном произнёс Сулейман, бесцеремонно обрывая жаркие возмущения Ибрагима, и резко взметнул в воздух ровную ладонь на уровень его груди, призывая этим жестом к молчанию. — Ты можешь мне верить. Итак, ты согласен?       — Согласен, — отрывисто выпалил Кинай после совсем недолгой паузы и не удостоил ни малейшим вниманием немое возмущение Фурии и Кита, которые за его спиной мрачно переглянулись, выражая своё крайнее недовольство. Непримиримо протестующий взгляд старпома так и буравил капитана исподтишка, так что даже Сулейману стало невыносимо жарко от летящих из её чёрных глаз огненных искр, однако капитан и не взглянул в её сторону. — Мы немедленно берём курс на Стамбул, и да хранят нас Великие Боги.

***

Воспоминание, в котором отец встречается с сыном.

Лето 1512 года, Маниса.       Перламутровое сияние круглого полуденного солнца, рассеянное полупрозрачными белыми занавесками, пугливо прокрадывалось внутрь роскошного, со вкусом обставленного помещения, оплетая его позолоченными цепями таинственного свечения, лёгкая фатиновая ткань лишь немного смягчала палящую силу этих обманчиво ласковых лучей, но всё же надёжно защищала просторный пустынный зал от излишнего напора летней жары, сохраняя внутри ублажающую прохладу. Истаявшие, едва заметные по своим призрачным очертаниям тени безостановочно перемещались по пустынной комнате, добираясь даже до самых отдалённых её уголков, их изодранные огненным светилом края то плотно смыкались друг с другом, становясь насыщеннее и темнее, то неуловимо отделялись и бесследно исчезали прямо там, где только что притаились, чтобы потом внезапно появиться в совершенно другом месте. Когда ещё не привыкшее к своему новому могуществу независимое пламенное око на несколько мгновений бесшумно пряталось за мощными спинами пробегающих мимо по гладкому небу облаков, словно затеяв какую-то неведомую игру, причудливо извивающихся теней в зале становилось больше, а сверкающее своим громким великолепием неощутимое золото полностью теряло свой заманчивый блеск, уступая место пепельному узору дневного полумрака. Распахнутые настежь резные окна, протянувшиеся вдоль всей украшенной затейливыми росписями стены, беззастенчиво пропускали внутрь редкие дуновения тёплого ветра, не несущего с собой никакой свежести, но, тем не менее, присутствие в душном, раскалённом воздухе хоть какого-то движения спасало измученные лёгкие от кислородного голодания, приятно обдувая покрытую испариной кожу, не стянутую парадной одеждой, и ненавязчиво теребя свободные от головного убора волосы. Знойные испарения, поднимаясь к небу от самой земли, долетали даже до неприступной обители монаршей семьи, вынуждая и её представителей целыми днями изнывать от неисправимой жары, и их неудобное положение усугубляла предательская необходимость носить традиционные богатые наряды, пестревшие обилием ручной вышивки, тяжёлых пуговиц и объёмных украшений, что только добавляло ненужного веса к и без того плотному одеянию, в котором тело совсем не дышало. Однако в этом потрясающем своими щедрыми размерами помещении было гораздо прохладнее и свежее, чем в остальных частях огромного дворца, благодаря минимальному количеству мебели и чистому пространству около высоких, чуть скруглённых под потолком стен, испещрённых пастельного оттенка узорами, напоминающими бутоны распустившихся тюльпанов. Только широкий, накрытый пёстрой упругой периной позолоченный трон величественно стоял на возвышении возле дальней стены, пока что пустой и никем не тронутый, да растянулся по всему мраморному полу от самой двери приглушённых тонов персидский ковёр, ведущий к этому роскошному седалищу, словно какая-то тайная тропа, полная невидимых подвохов и препятствий. В остальном, замерший в величественном безмолвии тихий зал был напрочь лишён каких-либо предметов интерьера, и эта выдержанная скромность лишь придавала ему больше властного высокомерия и избранной гордости, вынуждая любых его неискушённых посетителей стыдливо преклоняться перед его необъяснимо влиятельным превосходством.       Богато обделанный драгоценный кафтан, умело сшитый из атласной сиреневой ткани, плотно облегал подтянутое тело замершего в статной позе Сулеймана, стесняя гордо вытянутую шею стоячим воротником и сдавливая грудь наглухо застёгнутыми пуговицами, изборождённая ледяными струями щекотливого пота кожа неприятно сковывалась струящейся в обтяг одеждой, но приходилось терпеть эти омерзительные неудобства, поскольку в нынешнем положении раздражённый шехзаде никак не мог позволить себе лишний раз пошевелиться. Сцепленные за безупречно выправленной спиной ладони тоже вспотели, то ли от жары, то ли от неусидчивого волнения, и от нечего делать Сулейман заезжанным движением теребил крупное драгоценное кольцо на одном из своих пальцев, снова и снова скользя по его наизусть заученному рельефу, и почему-то это бессмысленное, никому не видимое действие его успокаивало, помогая немного отвлечься. Наряд его вычищен до блеска и тщательно выглажен, дворец приведён в порядок, визири и слуги получили необходимые поручения, все знают, что им нужно делать... Казалось бы, поместье Сарухан полностью готово к встрече своего повелителя, который должен был прибыть с минуты на минуту, так почему же тогда молодой наследник никак не может усмирить теребящую его бесконтрольную тревогу? Единственный, с кем он ещё ни разу за прошедшее время не пересёкся, — Ибрагим; с самого утра Сулеймана поглотила лишающая воли суета, с рассветом он торопился закончить последние приготовления к приезду султана Селима и не перекинулся и парой слов со своим другом, даже не увидел его, а когда спохватился, оказалось, что уже поздно: Ибрагим куда-то ушёл из дворца, никого не предупредив, и ни один стражник не заметил его исчезновения. Хоть несвоевременная пропажа Ибрагима насторожила шехзаде, у него нашлись куда более важные и неотложные дела, чем заниматься поисками друга, поэтому ему оставалось только надеяться, что юноша скоро вернётся сам, впрочем, время близилось к полудню, а он всё не объявился. В совокупности непримиримое беспокойство в преддверии приезда отца и растущее волнение за пропажу Ибрагима так и сотрясали податливое тело Сулеймана внутренней предательской дрожью, подгоняя возбуждённое сердце биться ещё быстрее и громче, так что горячая кровь пульсировала в висках, и вскоре скрывать все эти смешанные чувства стало особенно трудно, тем более, рядом взвинченный наследник ощущал чужое давящее присутствие, которое, чем дольше длились ожидания, тем больше претило ему, создавая неугодное впечатление, будто он находится под неусыпным наблюдением сотен придирчивых взглядов. По правое плечо, чуть позади, Сулейман знал, стояла в скромной аккуратной позе его сестра Хатидже, которую излишне требовательная Валиде заставила облачиться в парадное малиновое платье с блёстками, идеально сидевшее на её утончённой фигуре, и затылком до предела сосредоточенный шехзаде ясно ощущал силу её непреодолимой растерянности, точно все эти щепетильные приготовления только напрасно тревожили её. Сама же Хафса Султан, куда более взбудораженная и озабоченная, чем её дети, вечно бодрствующим стражем замерла по другую сторону от своего сына, совсем не двигаясь, однако безупречно тонкое чутьё воина подсказывало Сулейману, что самообладание матери показное: с огромным усилием она вынуждала себя оставаться на месте и не мерить суетливыми шагами приёмный зал, из узкой груди её, обнажённой умеренным декольте белого с золотым теснением платья, иногда вырывался тяжёлый шумный вздох, и тёплые порывы его долетали до левого уха наследника, касаясь его уже остывшим ветерком. На протяжении нескольких томительно долгих минут никто из присутствующих в зале не проронил ни слова, все безропотно отдались на волю своим тайным мыслям, желая поскорее отгородиться от непредсказуемой действительно, пугающей своей неизвестностью, и только Сулейман продолжал держать востро охотничий слух, ловя малейшие изменения в беспристрастной тишине, что неотступно окутала своим массивным бесформенным телом всё незримое пространство за пределами роковых дверей. Наконец, когда натруженные мышцы сильных ног подали первые признаки назревающей усталости, затекая без должного движения, эти заветные створы с громким грохотом распахнулись, заставив Сулеймана постыдно вздрогнуть вопреки тому что он всё это время не сводил с них напряжённого взгляда, и затем на пороге объявился неброско одетый слуга, мгновенно приковав к себе сразу три пары одинаково предвкушающих глаз. Объятое предательским трепетом сердце Сулеймана обречённо пропустило удар, провалившись куда-то на дно его опустошённой груди, когда невозмутимый глашатай согнулся в поклоне и громогласно объявил долгожданное:       — Дорогу! Султан Селим Хан Хазретлери!       Послышался равномерно целеустремлённый звук чужих, по-хозяйски поставленных шагов, безжалостно разрывающих истончившееся полотно припуганной тишины, и затем из-за угла вынырнула крепкая, поджарая фигура в сопровождении четырёх суровых стражей и без всякого промедления переступила порог обширной комнаты, едва только глашатай успел посторониться, пропуская вперёд великого падишаха. Отточенно зная, что им следует делать, непроницаемые в лицах стражники безукоризненно заученными движениями выстроились за спиной своего господина прямо вдоль закрывшихся дверей, опустив правые ладони на эфесы спрятанных в ножны мечей, а сам султан прошёл внутрь стремительной поступью, даже не думая сбавлять темп. Не успев как следует рассмотреть знакомый образ неизменно властного отца, Сулейман поспешно перенёс руки вперёд, сцепив их перед собой, и задержался в глубоком поклоне, так что ровная спина его оказалась точно параллельно полу, а голова — чуть опущенной к груди, чтобы спрятать глаза. Присев в женском поклоне, Хатидже и Валиде тоже поприветствовали повелителя, и все они выпрямились лишь после разрешающего жеста падишаха — краем глаза Сулейман словил резкий взмах увенчанной крупными драгоценными перстнями руки, поразительно складно сочетающий в себе сдержанное высокомерие и требовательную властность, и послушно вернулся в исходное положение, наконец подняв открытый взгляд на отца. Он был точь-в-точь таким, каким Сулейман запомнил его с прошлой осени, разве что крупное лицо его чуть больше состарилось и подёрнулось новым рисунком неизгладимых морщин, и глубокая борозда между сведёнными к переносице вечно нахмуренными бровями, лукообразными дугами висевшими над маленькими глазами, стала более отчётливой, напрочь лишив его какой-либо жизни. Вездесущий взгляд льдисто-синих глаз, игнорирующий всякое понятие личного пространства, с демонстративным покровительством исследовал представших перед ним подданных, по совместительству членов монаршей семьи, и каждый раз, стоило этому взгляду мазнуть по вытянутому в струнку телу Сулеймана, его пробирала неуместная дрожь, словно с вмешательством в нагретое солнечными ваннами помещение густого дыхания султана вокруг поселился мертвенный холод. Облачённый в простой короткий кафтан охристого цвета и свободные, струящиеся вдоль ног шаровары, Селим держался с присущей ему непоколебимой властностью, заложив за спину руки, белый головной убор с широкими краями словно увеличивал его рост; грубый, выдающийся вперёд подбородок был совершенно гладким, только под горбатым носом лежала пышная полоска густых усов; в левом ухе поблёскивала одинокая жемчужная серьга в золотой окантовке. Точно опомнившись, Сулейман наконец сбросил с себя заворожённое оцепенение и приблизился вплотную к отцу, опустившись перед ним на одно колено и прижав к губам край его укороченного кафтана, как того требовали дворцовые приличия при встрече с падишахом, и всё это время он продолжал чувствовать на себе прожигающий его насквозь придирчивый взгляд, под прицелом которого всё нарастал панический страх даже в таком простом действии допустить непростительную ошибку.       — Повелитель, — почтительно обратился к Селиму Сулейман, учтиво склонив перед ним голову, и встал на ноги, отступив от него на шаг. — Приветствую Вас. Для меня честь принимать в своём санджаке великого падишаха всего мира.       — Моё почтение, повелитель, — скромно подала тонкий голос Хатидже, повторно присев перед отцом, но так ни разу и не взглянула на него, не отрывая от пола охваченных странной робостью глаз.       — Мы все очень рады Вам, — поддержала дочь Хафса Султан, сделав несколько маленьких шагов навстречу супругу, и прошлась по его хладнокровному лицу затаённо предвкушающим взглядом, тщетно пытаясь заглянуть в его недосягаемые глаза. — Ваши преданные наследники особенно сильно тосковали без Вас. Иншалла, Вы не обделите их своим вниманием.       — Я хочу поговорить с сыном наедине, — несколько резко заявил Селим, оставшись равнодушным к душевным словам Хафсы, и так и не удостоил взглядом ни её, ни свою младшую дочь, ненасытно пожирая немигающими глазами стоявшего напротив Сулеймана, отчего тому вскоре стало неуютно.       Неловкое, угнетающее молчание повисло в огромном зале, словно поднятые в воздух невесомые пылинки, остро пульсирующее напряжение стальной извилистой цепью скользнуло по обескураженному существу матери, а потом и сестры, безнадёжно подчиняя себе их пошатнувшееся самообладание, и на мгновение Сулейман почувствовал болезненный укол уязвлённого сочувствия, будто это его только что бесцеремонно выпроводили из покоев, точно какого-то чужака. Не смея наградить откровенно ошарашенных этим жёстким приказом Валиде и Хатидже хоть толикой ободряющего взгляда, шехзаде опасался даже смотреть в их сторону, будучи намертво пришпиленным к месту тяжёлым взором повелителя, и лишь благодаря чуткому слуху он понял по шуршанию дорогих платьев, что женщины отвесили прощальный поклон, а затем и по звуку удаляющихся к двери осторожных шагов, что они направились к выходу, не осмелившись оспаривать волю султана. Миг — и вот увесистые створы за их спинами с грохотом сомкнулись, вновь погружая приёмный зал в настораживающее безмолвие, во всём этом необъятном пространстве остались только отец и сын, султан и шехзаде, повелитель и его подчинённый, самые близкие и родные друг другу люди, кровь от крови, и всё же всегда как будто неисправимо чужие, не знающие совершенно ничего друг о друге, поскольку присекалась недозволенная близость, уничтожалась ослабляющая привязанность, безусловная отцовская любовь заменялась холодной воинской расчётливостью, с ранних лет внушая несмышлённому ребёнку, что ничего в мире не достаётся просто так — всё достигается только кровью и потом, усилиями и трудом. Точно опьянённый тёплым запахом чужого смятения голодный зверь, получавший особое удовлетворение от затеянной им игры султан шагнул ещё ближе к Сулейману, уничтожая последнее расстояние между ними, так что теперь они оказались вплотную друг к другу и застывший в непреодолимом оцепенении шехзаде без труда мог словить своим лицом краткие дуновения спокойного, утробного дыхания, присутствие которого одновременно завораживало и пугало. До сих пор Сулейман не осмелился прямо посмотреть в глаза своему отцу, не смея поднимать уважительно склонённую голову, и потому едва ли сдержал постыдную дрожь, когда грубые пальцы падишаха коснулись его покрытого молодой щетиной подбородка и требовательным давлением заставили поднять голову, из-за чего наследнику всё же пришлось встретиться взглядом с пробирающим взором Селима и при этом сохранить неизгладимую непроницаемость на лице, чтобы султан ни в коем случае не распознал одолевавшее его стеснение. Непостижимо бездонная глубина этих ледяных, совершенно отчуждённых глаз, всегда чуть затянутых закоренелой пеленой непробиваемой бесчувственности, как и раньше постепенно и совсем не уловимо затягивала в себя податливое существо Сулеймана, лишая его последней воли, и с обманчивой бережностью поглощала цветущие внутри него молодые силы, словно околдовывая, заманивая в опасный плен беспрекословного господства. Непрошеное головокружение одолело стойко выдерживавшего эту тайную пытку Сулеймана, так что спёртое дыхание испуганно застряло в груди, и как раз вовремя Селим соизволил наконец отвернуться от начавшего терять контроль сына и с самым невозмутимым видом покинул своё место, отправляясь степенным шагом вокруг недвижимо застывшего шехзаде и разбавляя смиренную тишину равномерным перестуком каблуков, что раздавался рядом с зачарованным наследником так близко, что каждый из них гулким эхом звенел у него в ушах. Чувствуя, как беззастенчиво, с долей властной дотошности изучает в мельчайших подробностях его безупречно собранное тело взыскательный взгляд отца, Сулейман неприметно, стараясь скрыть эти мелочи от наблюдательного повелителя, выправлял безукоризненную осанку, увеличивая разворот плечей, приводил в больший тонус мышцы спины, удерживая её в ровном положении, пытался выглядеть гордым и уверенным, достойным бесценного внимания своего сурового отца. Вот Селим, совершив полный обход вокруг сына, снова очутился перед ним, никак не изменившись в лице, и украдкой Сулейман испустил бесшумный вздох облегчения — по крайней мере, понятно, что султана пока всё устраивает, иначе он бы дал волю своему гневу.       — Ты возмужал, мой шехзаде, — раскатисто, вольно перекатывая на языке каждое слово, произнёс Селим несколько вальяжным голосом и ещё раз бегло прошёлся пытливым взглядом по подтянутому стану Сулеймана, не допуская, однако, ни промелька даже самой скромной улыбки. — Рад видеть тебя в добром здравии. Иншалла, твоё правление в этом санджаке оставит у меня столь же приятное впечатление.       — Разумеется, повелитель, — заверил отца Сулейман, попытавшись приветливо улыбнуться, но онемевшие губы плохо слушались его, поэтому их движение скорее походило на нервный тик. — Вам, должно быть, нужно отдохнуть после долгой дороги, я распорядился подготовить Вам покои...       — В этом нет необходимости, я не устал, — резко перебил его падишах, в упор воззрившись на сына требовательным взглядом, в котором впервые проскользнуло нечто наподобие несдержанного нетерпения. — Я желаю немедленно послушать твои отчёты обо всём, что ты сделал за прошедшие месяцы.       — Как Вам будет угодно, повелитель, — не посмев возражать, покорно склонил голову Сулейман, несколько изумлённый этой спешкой, и затем плавно простёр руку к дверям, ведущим прочь из приёмного зала. — В таком случае, позвольте мне начать. Я всё расскажу Вам во время прогулки по саду.       Каким-то краем своего заторможенного сознания шехзаде боялся, что отец откажется от беспечной прогулки по парку и сразу потребует собрать пашей на Совет, чтобы послушать и их тоже, и от неутомимого ожидания у него даже сердце заколотилось так громко, словно он только что пробежал без остановки до Одинокой башни и обратно. Но, к счастью, повелитель больше не стал испытывать выдержку сына своим намеренным промедлением и коротко кивнул в знак согласия, мгновенно положив конец начавшемуся было мандражу внутри напряжённого шехзаде, так что стиснутая стальными когтями неудержимой тревоги грудь смогла свободно насытиться желанным воздухом, а давящая тяжесть в области висков отступила, ослабляя стянутый вокруг головы невидимый железный обруч. Пропустив отца вперёд, Сулейман поклонился ему вслед и пристроился позади, держа дозволенную дистанцию, и помимо страстного желания сделать всё возможное, чтобы султан остался им доволен, ему чуть ли не до отчаяния хотелось воспользоваться удачным случаем и поискать в саду Ибрагима. Раз друг покинул дворец ещё утром, ему наверняка неизвестно, что в санджак уже приехал сам падишах, и одному Аллаху ведомо, где он теперь пропадал, оставив шехзаде наедине с отцом. Внутренне негодуя на непредусмотрительность всегда рассудительного юноши, Сулейман всё-таки попытался мыслить более обнадёживающе и заставил себя пройти по коридору дворца с гордо поднятой головой, как и подобает сыну падишаха, впрочем, идущий впереди Селим держался с такой хозяйской самоуверенностью, что молодой наследник всё чаще впадал в приступы тихого возмущения: этот дворец принадлежал ему, и он ни с кем не собирался делить эту власть, особенно, со своим честолюбивым отцом.