Дельфины плавают в шторм

Я никому не расскажу о своем горе, Не поделюсь своей печалью. Спрячу муки глубоко в сердце. Откроюсь только морю. Пусть волны унесут мою печаль далеко-далеко, Я буду смеяться в ответ на все, что причиняет мне боль. Буду лить слезы только по своей семье. Хюррем Султан, «Великолепный век».

      Спустя несколько дней ветер неожиданно переменился: прежде приносящий с запада лёгкий, дышащий прохладой бриз, теперь он внезапно прилетал на море откуда-то с юга, насквозь пропитанный жарким тропическим дыханием объятых невыносимым летним зноем дальних берегов, так что в считанные часы в воздухе не осталось ни единого присутствия желанной морской свежести, которая могла бы спасти измученных нещадным пеклом сушеств от неминуемого перегрева. Одновременно с этим неприятным затишьем полноценно вкусившее всю прелесть предоставленной ему свободы раззадоренное солнце всё яростнее жгло тонкую поверхность зеркальной морской воды, беспрепятственно проникая своими вездесущими лапами практически на самую глубину невидимого подводного мира, и его прямо брошенные свысока огненные лучи растекались по мерно колыхаемой глади подобно бесконечной тропе из чистого золота, пленительно мерцающей и ослепительно обжигающей устремлённые на неё заворожённые глаза. Позолоченная вода отливала мягкой зеленью, податливо выгибаясь всеми своими тайными рельефами навстречу блаженным солнечным ваннам, чуть дальше, в просторах открытого моря, она становилась нежно-голубой, особенно привлекающей взгляд, а там, куда едва ли могло дотянуться ограниченное человеческое зрения, она казалась тёмно-синей, почти чёрной, лишённой этого драгоценного тепла. Зато прямо по горизонту необъятное море совершенно терялось, будто его и не было — всё потому, что раскинулись по воде палящие небесные лучи, окрасив её в белёсый цвет мерцающей позолоты, так что чудилось, что вдалеке, под самым покатым склоном чистого неба, разверзнулась огромная блестящая ткань роскошного атласа, слывущая всего лишь жестокой иллюзией, поскольку, оставаясь совершенно неподвижной, она умудрялась перемещаться вслед за плывущим к недосягаемому побережью кораблём, словно норовила услужливо припасть к его светлому борту и оплести деревянный корпус умело сплетённой из сверкающих драгоценностей сетью. Теперь, когда недавний шторм безвозвратно растаял на востоке, унеся с собой разрушительный ураганный ветер и свирепую грозу, небо прояснилось до непристойной откровенности и вовсе решило сбросить с себя своё пушистое белое одеяние, представ перед всем миром абсолютно обнажённым и девственным, причём, кажется, нисколько не смущённым подобной вольностью: бесследно растаявшие облака не смели препятствовать ему бесстыдно красоваться своим огромным голубым телом и самозабвенно купаться в безмятежных водах влюблённого в него моря. Каждый раз, стоило очередной особо дерзкой волне взметнуться на поверхность, распуская вокруг себя тучи радужных брызг, эти прозрачные капли словно оседали на бескрайнем свободном горизонте, ублажая его удушливые просторы долей желанной свежести.       Несколько еле ощутимых капель прохладной морской воды случайно попало на чужое обнажённое предплечье, окрапив нагретую солнцем беззащитную кожу мелким выпуклым узором, и затем тонкие струи, ловко огибая причудливые извилины выдающихся вен, плавно скатились вниз по сильной руке, впитываясь в раскалённую кожу ледяной влагой и слишком быстро высыхая под беспощадным напором жарящего солнца. Отчётливо чувствуя эти незначительные поползновения, Сулейман, однако, так и не предпринял попытки избавиться от щекотливых ощущений в области левой руки, получая особенное, хоть и крайне мимолётное наслаждение от того, что даже столь маленькая доля животворящей воды сумела достичь его иссушенного зноем тела, которое от постоянной духоты не спасали ни закатанные до локтей рукава свободной белой рубашки, ни расстёгнутые до недозволенного откровения пуговицы в области груди, оставалось только насовсем избавить себя от всякой одежды, чего он делать не собирался: в конце концов, он султан, не пристало ему разгуливать на всеобщем обозрении в таком развратном виде. Пропитанная обильным потом шёлковая ткань тесно льнула к мокрой спине, сильнее всего на лопатках, куда сейчас обратился испепеляющий взор летнего солнца, слиплись от влаги и свободные от головного убора волосы, а от бьющих в глаза слепящих лучей приходилось беспристанно щуриться, из-за чего вскоре напряжённые мускулы сморщенного лица свело тугой болью. И всё же, несмотря на такие явные неудобства, которые легко можно было прекратить, просто скрывшись на нижних палубах корабля, подальше от удушливого пекла, Сулейман отчего-то не торопился уходить и всё продолжал стоять у перил верхней палубы, ближе к носу уверенно расекавшего волны судна, устремив вдаль затянутый степенными раздумьями взгляд; на самом деле, ему претила необходимость встречаться с кем-либо из членов команды «Свободного», особенно, с Фурией или Китом, а поскольку в столь знойный час все они бродили внутри корабля, избегая выбираться под солнце, единственный способ миновать неугодной встречи — находиться там, куда никто из них точно не придёт. Дабы не коротать время в полном одиночестве, Сулейман предложил Ибрагиму составить ему компанию, но его тактичный друг вежливо отказался, сославшись на то, что ему нужно проверить и вычистить скрипку: после бури Кинай официально освободил султана и визиря из плена и теперь принимал их на своём судне, как дорогих гостей, так что у каждого из бывших невольников появилась собственная комната, причём, расположенная в той части коридора, где раньше жили только капитан и старпом. Две расположенные напротив друг друга каюты, находившиеся рядом с апартаментами Киная и Фурии, всегда пустовали, но отныне именно там поселились Ибрагим и Сулейман, получив возможность распоряжаться своим новым жильём как душа пожелает. Разумеется, Ибрагим не упустил возможности уединиться в отдельной каюте, чтобы привести в порядок уцелевшие после крушения османского корабля вещи, и Сулейман, без всяких слов распознав не озвученное вслух желание друга немного отдохнуть в одиночестве, не стал навязывать ему своё общество; он же пока не горел стремлением облюбовать подаренную ему комнату, слишком уж настораживало его внезапно оказанное моряками дружелюбие, так быстро пришедшее на смену заклятой ненависти. Хоть султан уже множество раз пожалел о решении остаться на верхней палубе в самый разгар летнего дня, он упрямо терпел возникшие тяготы и даже думать себе запретил о том, чтобы вернуться в комнату.       Вокруг призрачно блуждала застенчивая тишина, дополняемая шелестящим лепетом игриво резвящихся под бортом волн да пронзительным криком пролетающих мимо белобоких чаек, чьи пёстрые жёлтые клювы нетерпеливо пощёлкивали в предвкушении скорой удачной охоты, так что привыкший к этому нерушимому безмолвию Сулейман не сумел сдержать предательскую дрожь, когда сзади внезапно прогрохотал резкий стальной звук. Порывисто обернувшись, он с немедленным облегчением увидел, что это всего лишь отворилась решётчатая дверца люка, отодвинутая чей-то тонкой рукой, и затем наружу из него ловко выбралась Фурия, привлекая внимание своей неизменной алой банданой, повязанной вокруг распущенных по ветру чёрных волос. Как бы изумлённый столь неожиданным появлением старпома Сулейман ни пытался заставить себя демонстративно отвернуться, напустив на себя привычный непроницаемо властный вид, ему так и не удалось отвести глаз: с безупречной грацией владея своим стройным телом, девушка ступила на облитую солнечным теплом палубу, не издав ни одного надсадного вздоха, несколько искушённый взгляд султана зацепился за её оголённый свободным белым топом плоский живот, столь болезненно впалый, что отчётливо выступали напоказ острые кости узкого таза и нижняя часть гладких, обтянутых загорелой кожей рёбер. Короткие рукава укороченной рубашки прикрывали лишь её худые плечи, остальные же ещё более смуглые руки беззастенчиво выставлялись под плотоядный взгляд страстного солнца, увешанные множеством различных браслетов, как и длинная изящная шея и острое утончённое лицо, на котором горели чёрными огнями обсидиановые глаза. Нисколько не стесняясь присутствия на палубе падишаха и без всякого смущения бросив на него равнодушный, даже немного дерзкий взгляд, Фурия невозмутимо прошествовала к мачте с парусами, что вытянулась к небу прямо напротив Сулеймана, и несколькими умелыми движениями принялась распутывать переплетённые ветром канаты.       — Мы называем это время Периодом Нисходящего Солнца, — самым непринуждённым тоном поделилась Фурия, будто ни к кому и не обращаясь и не отвлекаясь от своего занятия, но чёткий голос её достаточно звонко разнёсся по обдуваемой горячим ветром палубе, так что Сулейман прекрасно слышал каждое слово даже сквозь непрекращаемый шум морских волн. — После Самого Длинного Дня солнце начинает спускаться ниже по горизонту, его лучи меняют своё положение. Обычно именно в это время погода самая жаркая. Зато потом наступает Сезон Тёплого Моря, мой любимый.       — В сентябре, верно? — решив всё-таки поддержать этот странный разговор, отозвался Сулейман и про себя торжествующе усмехнулся, заметив, как Фурия стрельнула на него растерянным взглядом, явно не ожидая от него таких познаний. — В этом месяце море остаётся тёплым, прогретым за лето, зато в воздухе уже не так жарко.       — Да, верно, — немного настороженно протянула Фурия, на миг прервав своё занятие, чтобы снова покоситься на Сулеймана удивлённым взглядом, но затем внимание её вновь привлекли запутанные канаты, и она в сердцах отшвырнула от себя один, едва не задев повелителя, который вовремя успел отшатнуться. — Дьявол бы побрал эти верёвки! Честное слово, надоели!       В порыве неуёмных чувств рассерженная девушка, к невольному беспокойству Сулеймана, выхватила из-за пояса свой излюбленный кинжал и несколько раз яростно замахнулась им на лишний канат, пытаясь срезать его, однако она не дотягивалась. Тугая верёвка висела довольно высоко, низкого роста щуплой девушки просто не хватало, чтобы добраться до неё, и старпом, не желая сдаваться, начала от безысходности подпрыгивать, отчего короткий топ её поднимался ещё выше, уже обнажая не только живот, но и большую часть нижних рёбер, и вспыхнувший от непрошеного смущения Сулейман поспешно запрокинул голову, притворившись, что разглядывает противный канат, ища наиболее удачные способы от него избавиться. Благодаря опрометчивым стараниям Фурии трос оказался переброшенным через перила, так что его конец свисал с края ограждения к морю, и проскользнувший по всей его длине выискивающим взглядом Сулейман отыскал место, где канат заканчивался, прикреплённый к мачте, и где его можно было без помех обрубить. На поясе султан чувствовал благородную тяжесть украшенных драгоценными камнями позолоченных ножен, что преданно льнули к его крепкому бедру, в них покоилась верная сабля, давно истосковавшаяся по хорошей битве, и Сулеймана внезапно посетила блестящая идея, как её применить в сложившейся ситуации.       — Может, тебе помочь? — повернулся он к Фурии, которая всё ещё тщетно пыталась дотянуться до каната, размахивая своим коротким кинжалом.       — Вот ещё! — презрительно возмутилась своенравная девушка, даже не взглянув в сторону падишаха, и в очередной раз подпрыгнула, изо всех сил вытягиваясь всем своим гибким телом, но лезвие клинка беспомощно полоснуло воздух в каком-нибудь сантиметре от недосягаемого троса, и раздосадованная Фурия с негодующим вздохом приземлилась на палубу. — Я сама справлюсь!       С притворным осуждением покачав головой, Сулейман всё-таки вынул из ножен оружие, огласив вольное пространство пронзительным металлическим звоном, ладонь как влитая легла на рельефную рукоять, смыкая на ней пальцы, и одурманенный давно забытым ощущением своей неоспоримой силы султан мгновенно почувствовал себя более уверенным и защищённым, способным сделать всё, что пожелает. Резко обернувшись на внезапный звук, Фурия напряжённо ощетинилась, словно предчувствуя какую-то опасность, и пристально вонзила в Сулеймана подозрительный взгляд, остро изувеченный растущей враждебностью, однако султан остался глух к этому немому предупреждению и молча поднял увесистую саблю, смерив основание каната над головой расчётливым взором. Прежде чем старпом успела воспротивиться его намерению, Сулейман упруго подпрыгнул, оторвавшись от пола, и ловко оттолкнулся одной ногой от перил палубы в сторону мачты, тем самым удлиняя прыжок за счёт дополнительного толчка, стремительная сабля его с безукоризненной точностью разрезала твёрдый тесёмочный материл аккурат там, куда метил падишах, и обрубленный под корень канат с глухим стуком упал на пол, безвольно, словно тело убитой змеи. Приземлившись около отрезанного троса, Сулейман с лёгким торжеством в глазах посмотрел на обескураженную Фурию, изучавшую его неподдельно изумлённым взглядом, словно видела впервые в жизни, и весьма удовлетворённый произведённым на неё впечатлением падишах не сдержал безобидную усмешку, забавляясь столь не привычной для надменной девушки реакцией.       — Ладно, ты хорош, — немного более оттаившим голосом пробормотала она, оценивающе прищурив свои чёрные глаза, и, спрятав кинжал обратно в ножны, медленно приблизилась к Сулейману, сохраняя дистанцию. — Сразу видно, султан.       — Не стоит недооценивать меня, Фурия хатун, — с долей неуловимой насмешки пророкотал Сулейман, бережно убирая в ножны саблю, и в привычном властном жесте спрятал за спиной руки, наградив старпома непроницаемым взглядом. — Я не только великий падишах всего мира, но и могучий воин, на моём счету много побед.       — Дельбар¹, — внезапно произнесла девушка тихим голосом, внимательно воззрившись на него исподлобья, и, поймав его недоумённый взгляд, терпеливо пояснила: — Это моё имя. Дельбар.       Провожаемая непонимающим взором Сулеймана, она молча обошла его, за малым не соприкоснувшись своим худым плечиком с его крепким плечом, и остановилась у самых перил палубы, сложив руки на груди и устремив свои блуждающие глаза куда-то в никому не ведомую даль. Каким-то образом почувствовав её безмолвный призыв, Сулейман с мимолётным промедлением сошёл с места, переступив через брошенный на полу канат, и бесшумно замер подле старпома на мелочном расстоянии от её впалого бока, так что теперь они стояли рядом, взаимно защищая друг друга от плавных поползновений тёплого суховея, распущенные паруса томно шелестели над их головами, степенно развеваясь в воздухе, воркующее море тихо напевало свою журчащую песню, продолжая нести на гибких волнах одинокий корабль. Самозабвенно слушая из раза в раз повторяющийся однотонный мотив, Сулейман постепенно проникался той особой атмосферой неприкосновенного умиротворения, когда кажется, что весь мир остался где-то снаружи, за пределами этого тайного мира, когда человеческие грехи и пороки больше не имеют значения, представляясь какими-то невозможными и несущественными, однако султан вовсе не чувствовал себя одиноким. Ведь рядом с ним была Дельбар — Та, что разбивает сердца, и это был её мир, её дом, она знала его так же хорошо, как Сулейман знал свой Стамбул, она любила его, как он любил свою империю, и она правила в нём, словно одинокая хозяйка, полностью отдав свою душу морю. Но всегда ли всё было так?       — Кинай приходится мне родным братом, — спустя довольно продолжительное время ненавязчивого молчания заговорила Дельбар, по-прежнему не отрывая стеклянного взгляда от омытого ярким солнцем горизонта, и тёмные глаза её, до которых не мог добраться ни один луч света, затуманились тоскливыми воспоминаниями, став ещё глубже и мрачнее. — Мы родились и выросли на острове Родос, в греческой деревне, но наше беззаботное детство длилось совсем недолго. Когда брату было восемь, а мне — пять, на нашу прибрежную деревушку напали турецкие корсары. Они многих убили, кого-то взяли в плен, в том числе, меня и Киная. Много месяцев мы провели на корабле пиратов, терпели издевательства, насмешки и жестокость, нас всячески унижали и мучили, держали на волосок от смерти, но не давали умереть. Это было ужасно...       — Как же вы спаслись? — отчего-то севшим голосом выдавил из себя Сулейман, потрясённый услышанным до глубины души, но внешне ограничился лишь сдержанно сочувственным взглядом, чтобы Дельбар не подумала, что он питает к ней жалость.       — Однажды нас выкупила одна очень богатая женщина, — продолжила рассказывать Фурия, никак не отреагировав на вопрос Сулеймана, побледневшее лицо её лишилось всяких эмоций, погребённое под слоем мучительной горечи, так что она походила на безжизненную статую. — Но и с ней нам не нашлось покоя: она была очень жестока, часто порола нас даже за малейшую провинность. Нас насильно обратили в ислам, мы стали рабами в её доме. Несколько лет мы провели в заточении, истезаемые и лишённые надежды, но потом нам удалось сбежать. После этого целью нашей жизни стала месть — месть тем, кто превращает в рабов свободных людей, тем, кто считает себя выше других и думает, что имеет право распоряжаться чужой судьбой. Так и собралась наша команда: те, кого мы спасли от бесславной участи невольников, присоединились к нам, и с тех пор мы странствуем по миру, освобождая несчастных пленников. Настанет день, когда мир очистится от рабства и люди смогут жить спокойно, не боясь, что у них отнимут свободу.       Сухой ветер неожиданно ожесточился, с неистовым напором нахлынув на одиноких обывателей пустынной палубы, и прикрывший глаза Сулейман разомлел от небывалого удовольствия, когда еле ощутимые потоки обласкали его напряжённое лицо, вынуждая приведённые в тонус мышцы расслабиться, и немного остудили нагретую солнцем шею, исполосованную пыльной испариной. Застывшая рядом Дельбар снова замолчала, погрузившись в какие-то свои угнетающие мысли о пережитых страданиях, и, хотя глубоко тронутый её душевным рассказом султан искренне пытался представить себе всю ту боль, что ей и её брату пришлось вытерпеть, он никак не находил внутри себя заветной искры, желанного знака того, что он действительно всё понимает. Вечно чем-то недовольные чайки, рассекая матовую голубизну неба клиновидными крыльями, заливисто клекотали в прозрачной вышине, будто переговариваясь друг с другом, и отрывистые крики их напоминали зловещий смех, точно кто-то над головами онемевших пассажиров испускал откровенные насмешки, то ли забавляясь чужим пробудившимся горем, то ли дразня совершенно потерянного падишаха, как никогда остро осознающего неуместность своего присутствия. Распущенные волосы Дельбар свободно колыхались за её чуть скруглённой спиной, подхваченные воздушными потоками, вплетённые в них разноцветные бусины вкрадчиво позвякивали, стукаясь друг об друга, и, решившись покоситься на эту воинственную, столь рано обманутую судьбой девушку, Сулейман не сумел разглядеть в ней прежнюю бесстрашную воительницу — перед ним предстала маленькая беззащитная девочка, запуганная и растерянная, с ранних лет познавшая страх и боль от потери близких, и ничто в целом мире отныне не могло заглушить эту печаль. Что может знать об этом он, Сулейман? Разве ему ведом этот страх, разве он знает, каково это — потерять свою семью и свободу, влачить жалкое существование в плену чужой власти? Разве знакома ему эта дешураздирающая боль, от которой нет и не будет спасения вплоть до самой смерти?       Да, знакома.       — Зачем ты рассказала мне всё это? — непонимающе нахмурился султан, пытливо прощупывая немигающим взглядом неподвижно оцепеневшую подле него девушку.       — Ты же хотел узнать, кто мы такие, — неопределённо пожала плечами Дельбар, словно и не чувствуя на себе чужого взора, настолько она оставалась поразительно невозмутимой и отрешённой. — Вот, теперь ты знаешь. Всему есть причина и объяснение.       — Я понимаю тебя, — превозмогая встрепенувшееся в груди непокорное сопротивление, выдавил из себя Сулейман, с трудом сглотнув ком в пересохшем горле, и перед внутренним взором у него маячили лишь одни такие любимые им ореховые глаза, навсегда отравленные неизгладимой тоской по безвозвратной утрате, а в ушах зазвучали очаровательные напевы выученных наизусть мелодий, вместе с которыми вечно пело дорогое ему верное сердце. — И сочувствую твоему горю.       — Нет, ты не понимаешь и никогда не поймёшь! — внезапно взвилась ожесточившаяся Фурия, резко обернувшись на Сулеймана, и её разъярённые глаза так и заполыхали неистовым пламенем, испепеляя султана силой своего гнева. — Ты никогда не подвергался унижением и жестокости, у тебя не отбирали дом и семью, ты не знаешь, что чувствует человек, становясь безвольным рабом, не знаешь, каково жить, когда жизнь твоя тебе не принадлежит! Ты всегда управлял другими, с рождения тебя окружали слуги, но тебе и дела не было до того, что им пришлось вытерпеть! Страдания и мысли простых людей тебе неведомы, так что хватит притворяться, будто ты хоть что-то способен понять!       Обескураженный этой внезапной вспышкой ярости Сулейман только беспомощно захлопал глазами, не находя слов от потрясения, но Дельбар и не нуждалась в каком-либо ответе: порывисто отвернувшись от него, она демонстративно показала ему свою стройную спину, и её длинные волосы хлестнули ошеломлённого падишаха по лицу, легко пройдясь мягкими локонами по небритой щеке. По-прежнему пребывая в решительном непонимании, Сулейман даже не обратил на это внимания и лишь в непреодолимом бессилии провожал уязвлённым взглядом удаляющуюся хрупкую фигурку девушки, что стремительно пересекла палубу, добравшись до дальнего люка, и, больше ни разу не оглянувшись, пролезла внутрь, с оглушительным грохотом захлопнув за собой решётчатую дверцу. После столь бесцеремонно громкого звука над утопающим в нежных солнечных каплях кораблём вновь задребезжала кроткая тишина, сдавливая уши Сулеймана неприятной пустотой, в висках у него нестерпимо запульсировало, словно последние грубые слова ушедшей Дельбар всё ещё безжалостно пробивались в его разрозненные мысли, и резкий голос её всё никак не желал покидать его смятённое сознание, продолжая отчётливо звенеть подобно монотонной песне медного набата. Вновь он остался совсем один, предоставленный сам себе, но, странное дело, после ухода Дельбар нахождение на пустой палубе будто стало более невыносимым, как если бы с собой ранимая девушка унесла что-то очень важное, что-то, без чего Сулейман не чувствовал себя справедливым и благородным — какие-то неясные сомнения поселились в его совестливом сердце, путь, по которому он шёл все эти годы, вдруг показался ему неправильным, недостойным. Не зная, как ещё ему справиться с этими непрошеными противоречиями, Сулейман испустил долгий тяжёлый вздох, что мгновенно смешался с далёким движением южного ветра, и мысленно обратил к небесам одну-единственную сокровенную молитву: чтобы они позволили ему поскорее вернуться домой. Там не было тех, кто осуждал его происхождение и проводимую им политику, не было тех, кто недоволен своим положением под его властью, там некому было сказать ему в глаза такую жестокую, но неоспоримую и святую правду.

***

Воспоминание, в котором Ибрагим играет со смертю.

Лето 1512 года, Маниса.       Тонкие, налитые насыщенной летней зеленью гибкие листья легко прошлись по непокрытой голове крадущегося сквозь тесно сплетённые друг с другом кусты Ибрагима, нежно погладив взъерошенные волосы, заострёнными концами они пощекотали его прямой лоб, уже покрытый первой испариной, и затем так же мягко пробежались по открытой шее до самого ворота неброского кафтана, окутали надёжной тенью лопатки, хоть ненадолго пряча их от неумолимого солнца. Отовсюду к поджарому стану пригнувшегося к земле юноши льнули страстно истосковавшиеся в одиночестве искривлённые ветви, то беззастенчиво обвивая осторожно ступающие по рыхлой почве ноги, то надоедливо цепляясь за упрямо раздвигающие их руки, какое-то время тихо пробиравшийся через густые заросли Ибрагим не видел перед собой ничего, кроме бесконечного зелёного марева, от пестроты которого у него уже рябило в глазах. Высушенная под палящими небесными лучами земля вкрадчиво похрустывала под взвешенными шагами настороженного юноши, когда он невольно ворошил кожаными сапогами мелкие камушки, беспрестанно шумящие у него над головой неугомонные деревья своими вечными переговорами заглушали любые окрестные звуки, так что часто Ибрагим внезапно замирал на месте, словно охотничий пёс, почуявший кролика, и несколько мгновений просто внимательно прислушивался к происходящему вокруг, до предела навостряя чуткий слух и зоркое зрение. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь поймал его здесь, в отдалённой глуши дворцового парка, и пристал к нему с дотошными расспросами, поэтому ещё до исхода рассвета он покинул свои покои во дворце шехзаде и беспрепятственно выбрался в сад, поскольку все слуги были слишком заняты подготовкой к приезду повелителя, чтобы обращать внимания на неприметного юношу, и никто так и не остановил его, вопреки всем его потаённым страхам. На самом деле, причина, приведшая его в парковую глушь, оказалась до смешного ничтожна и мелочна: Ибрагим всего-навсего хотел любыми способами отсрочить миг знакомства с отцом Сулеймана и как можно дольше с ним не встречаться, хотя и понимал, что совсем не попадаться на глаза султану всё то время, что он будет гостить в санджаке сына, у него не получится. Зато он мог немного отдалить неизбежное, побыть в одиночестве и настроиться на встречу с падишахом, но чем дальше уходил Ибрагим от дворца, следуя на поводу собственных глупых предубеждений, тем сильнее вгрызалось в него чувство вины оттого, что он оставил Сулеймана наедине с его властолюбивым отцом, свалив на него всю ответственность за этот приём, а ведь он обещал помогать шехзаде и ни на миг не оставлять его. Пару раз истерзанный непримиримыми муками честной совести юноша действительно подумывал о том, чтобы повернуть назад, пока ещё не слишком поздно, однако в последний момент он всё же отгонял от себя эти пугающие мысли и под неудержимый трепет своего пристыженного сердца продолжал углубляться в нелюдимый парк, не чувствуя, как тупые шипы какого-то дикого растения вонзаются в его одежду, с хрустом разрывая шёлковую ткань одеяния, и немилосердно кусают его за открытую кожу ладоней и шеи, оставляя на ней мелкие рубцы. Постепенно увеличивая темп, Ибрагим вскоре помчался по дебрям тенистого парка так быстро, словно за ним кто-то гнался, ему даже чудилось, будто он слышит позади себя чужое надсадное дыхание, обжигающее его своим зловещим жаром, стремительные неуловимые шаги неизвестного преследователя, неотступно настигающие его, тяжёлый испепеляющий взгляд невидимых глаз прожигал его спину откуда-то из-под кустов, и сила этого взгляда только нарастала по мере того как он набирал скорость, пытаясь от кого-то сбежать...       Незаметно для самого себя Ибрагим вылетел из непроходимого полога сомкнувшихся вокруг него деревьев на открытую поляну, едва не споткнувшись о какой-то выкорченный из земли сухой корень, но уже не смог остановиться, настолько велика была мощь его разгона, настолько жарко и болезненно пульсировал в груди непонятный панический страх. Расплата за подобную неосторожность на заставила себя долго ждать: почти сразу, стоило юноше порывисто выступить на пустынную местность, он на кого-то налетел, сильно столкнувшись с чьим-то лёгким тонким станом, и едва успел он услышать над ухом пронзительный испуганный вскрик, мгновенно оборвавшийся на самой верхней ноте, чужие схлестнувшиеся в воздухе тела переплелись друг с другом и вместе опрокинулись на землю, покатившись по шелковистой траве. Приминая податливые стебли, Ибрагим несколько раз перевернулся через плечо, напряжённо зажмурив глаза, и вскоре замер посреди поляны, оказавшись на спине, причём, по-прежнему не он один: сверху на него навалилась посторонняя тяжесть, сдавливая грудь и живот, так что мучительно не хватало желанного воздуха, что-то мягкое и невесомое, отдалённо пахнущее цветущими розами, коснулось его лица, накрывая плотно сомкнутые веки и попадая в приоткрытый рот, и при каждом загнанном вздохе тело его соприкасалось с чьим-то чужим телом, объятым такой же бешеной частотой сбитого дыхания. Над ухом раздавалась непрерывная череда громких пугливых вздохов, но голова у Ибрагима сильно кружилась после пережитого столкновения, так что, открыв, наконец, блуждающие глаза, он не сразу сумел сфокусировать расплывчатое зрение на странном объекте, на который ему не посчастливилось налететь по собственной недальновидности. Когда размашистый взгляд восстановил перед собой единый пазл раскинувшегося наверху голубого неба, лишь чуть окантованного чёрными силуэтами извилистых ветвей, над Ибрагимом внезапно склонилось чьё-то до невозможности знакомое лицо, оттенённое перенесённым испугом, и в душу ему глядели прекрасные золотистые глаза, столь же ошалевшие и покорённые безумной суетой.       — Пегах? — кое-как найдя в себе силы заговорить, прохрипел Ибрагим, сдувая со своего лица серебристые волосы одинокой красавицы, и слабо пошевелился под весом её горячего тела, стараясь не слишком её тревожить. Весь корпус, особенно, позвоночник и шею, тут же пронзила исступленная боль, заставив его глухо застонать и поморщиться. — Что?.. Что ты здесь делаешь?       — Ибрагим! — потрясённо воскликнула растерянная девушка, поспешно отстраняясь от распростёртого на земле юноши, и резко отпрянула от него, будто коснулась чего-то обжигающего, отползая подальше по развеваемой душистым ветром траве. — О Аллах, прости, пожалуйста! Я так быстро бежала, что даже не увидела тебя!       — Ты бежала? — тупо переспросил Ибрагим, с трудом приподнимаясь на руках, и несколько мгновений посидел на земле с опущенной головой, пережидая секундное потемнение в глазах. — Но куда? Или от кого?       — Скорее, за кем, — раздражённо фыркнула Пегах, устроившись на коленях среди пёстрой, словно гладкая кошачья шерсть, травы, а затем, точно что-то вспомнив, немедленно вскочила на ноги, торопливо отряхнув помятое платье, к которому пристали молоденькие стебельки. — Какой ужас, на кого я теперь похожа! Просто наказание какое-то, а не день!       Мысленно согласившись с этим утверждением, Ибрагим медленно поднялся с земли, отряхнув вздёрнутую, облепленную клочьями вырванной травы одежду, и впервые смог без всяких помех взглянуть на представшую перед ним девушку, которую он не видел уже достаточно долгое время. Молодая сокольничая ничуть не растеряла своей утончённой красоты и природной привлекательности, белая кожа её, освещённая жарким солнцем, словно просвечивалась изнутри, особенно ярко выделяясь среди бескрайне зелёного цвета, присыпанные томным серебром длинные волосы вольно колыхались на ветру, причудливо извиваясь в воздухе, только выглядели они всклокоченными и запутанными, как если бы их обладательница сама только что, подобно Ибрагиму, неслась через всю непроходимую чащу напролом, сквозь упругие ветви и шипастые дебри. Приглядевшись к Пегах повнимательнее, Ибрагим заметил ещё несколько подтверждений своим предположениям: лёгкое ситцевое платье девушки в некоторых местах было изодранно, к испачканной ткани пристали сухие комья земли и листики с кустов и деревьев, какие-то из них засели в её густых волосах, словно намеренно вплетённые в причёску. Наверняка осознавая свой потрёпанный вид, Пегах смущённо потупила стыдливый взгляд в землю, неловко переминаясь с ноги на ногу перед Ибрагимом, и мимолётно прочистивший голос юноша, сам ощущая себя ничуть не лучше, поспешил сменить горевший неприкрытым любопытством взор на более задумчивый, не желая и дальше ущемлять свою подругу.       — Так, за кем ты бежала? — осторожно поинтересовался Ибрагим деланно беспечным тоном, приблизившись к притихшей сокольничей, и едва не отпрыгнул от неё из-за того, что она неожиданно встрепенулась, вскинув на него лихорадочный взгляд.       — Это всё Быстрые Крылья! — в сердцах пожаловалась Пегах, состроив страдальческую гримасу, и показала Ибрагиму на раскрытой ладони зажатый прежде в кулаке тонкий железный свисток, который юноша заприметил у неё ещё в их первую встречу. — Неугомонный сокол, совсем меня не слушает! Улетел куда-то и никак не хочет возвращаться, сколько бы я его ни звала!       — Почему он так себя ведёт, ты не знаешь? — продолжал расспрашивать Ибрагим, а сам запрокинул голову и пристально всмотрелся в плотно сомкнутые на горизонте пышные короны высоких деревьев, надеясь разглядеть среди сплошной зелени пёстрое бурое оперение непослушной птицы.       — Без понятия! — отчаявшаяся Пегах лишь беспомощно развела руками, обречённо покачав головой, и проследила за выискивающим взором друга, бегло осмотрев окружавшую их рощу, после чего поднесла к губам свисток и несколько раз коротко подула в него, подражая призывному клекоту сокола. Ибрагиму оставалось лишь изумиться: получилось и правда очень похоже, только вот исчезнувший охотник, судя по всему, думал совсем иначе.       Какое-то время в парке сохранялось непринуждённое безмолвие, последнее эхо пронзительного вопля Пегах стремительно таяло вдали, бесследно испаряясь в душном воздухе вместе с вечно странствующим ветром, и вот, когда друзья уже приготовились сдаться и признать поражение, откуда-то из глубины рощи раздался ответный птичий визг, более длинный и плавный, и Ибрагим сразу понял, что на этот раз зов девушки достиг своего адресата. По-прежнему он никого не видел среди одинаково серых стволов прилипших друг к другу деревьев, но ему всё казалось, что там, среди хитросплетения корявых ветвей, мелькает знакомое бурое оперение, и до навострённого слуха его то и дело долетало едва различимое хлопанье сильных крыльев, что умело рассекали воздушное пространство, позволяя вольной птице наслаждаться свободным полётом. В небе, прямо над головой оцепеневшего Ибрагима, на мгновение затмив собой солнце, неуловимо пронёсся тёмный аккуратный силуэт, взметнув рядом с ним потоки стоячего воздуха, а потом с другой стороны тут же раздался очередной требовательный вопль, на этот раз явно предназначенный для того, чтобы привлечь чужое внимание. Одновременно Пегах и Ибрагим обернулись на птичье стрекотание, суетливо бегая глазами по окрестностям, и юноше первым удалось распознать на одном из обшарпанных стволов старой ольхи дерзкого беглеца: прильнув всем своим подтянутым тельцем к дереву и изучая оставшихся внизу людей любопытными янтарными глазами, впритык к стволу сидел крапчатый сокол, чьё пёстрое оперение поразительно сливалось с цветовой гаммой деревьев, и насмешливо пощёлкивал загнутым жёлтым клювом, забавно нагибая аккуратно посаженную головку с благородным профилем прирождённого хищника. Он находился так близко к настороженно наблюдавшим за ним друзьям, что с лёгкостью мог бы в три взмаха крыла перелететь на предплечье Пегах, однако, даже когда девушка повторила свой призывный клич, сделав его более напористым и требовательным, невозмутимая птица осталась как ни в чём ни бывало сидеть на стволе, не шелохнувшись, и лишь коротко вздрогнула, распушив свои гладкие перья. Решительно не вникая в мотивы этого странного сокола, Ибрагим буравил его сердитым взглядом, чувствуя подступающее раздражение, и тогда Быстрые Крылья, точно ощутив на себе чужой недовольный взор, внезапно сорвался со своего места, резко спикировав к земле, как будто упал, а потом стремительно взмыл в небо, прижав крылья к вытянутому к струнку корпусу, и описал над головами изумлённых наблюдателей несколько насмешливых кругов, игриво повизгивая. Последний раз взмахнув ловкими крыльями, сокол устремился в глубь парка, оглашая нерушимую тишину беспардонно громкими визгами, и спустя миг исчез где-то за пушистыми древесными кронами, затерявшись в густой листве.       — Ну вот, опять улетел! — раздосадовано процедила сквозь зубы раздражённая Пегах, смотря вслед птице откровенно негодующим взглядом, и с силой сжала белыми пальцами свисток, еле борясь с растущим возмущением. — Я же говорю, сумасшедшая птица!       — Раз он не хочет по-хорошему, мы сами его поймаем, — расчётливо прищурившись, бросил подруге Ибрагим, не сводя твёрдого взора с того места, где в последний раз промелькнули бурые перья Быстрых Крыльев.       — Ты, должно быть, шутишь! — окончательно растерявшись, изумилась Пегах, уставившись на друга с неподдельным непониманием в золотистых глазах, от которых нежно отражался пылающий луч круглого солнца, оплетая блестящую радужку искристым огнём. — Он же птица, нам за ним ни за что не угнаться! Только зря время потеряем. Уж лучше подождать, пока он сам вернётся.       — А вдруг не вернётся? — недоверчиво возразил Ибрагим, чуть качнув головой, и ответил взвинченной девушке выразительным взглядом, ободряюще сомкнув пальцы на её худом плече сквозь приятную на ощупь ткань лёгкого платья. — Ты продолжай звать его, мы отправимся за ним. Может, он одумается и прилетит, когда услышит тебя рядом. Идём же, пока ещё не слишком поздно!       Немного поколебавшись, Пегах всё-таки неуверенно кивнула, подозрительно сощурившись, и, дождавшись её одобрительного жеста, Ибрагим тут же сорвался с места и снова бросился бежать туда, где скрылся беспризорный сокол, а подруга без всяких возражений последовала за ним, юноша отчётливо слышал за своей спиной равномерный ритм её стремительных шагов и сдержанную частоту её взволнованного дыхания. Конечно, отыскать столь неуловимую птицу в огромном дворцовом парке не представлялось возможным, но Пегах иногда продолжала дуть в свисток, отчаянно призывая своего пернатого друга, и тогда бегущий сквозь тернистые лесные тропы Ибрагим до предела обострял тонкий слух, стараясь уловить малейшие переливы ответного клекота со стороны рощи. Однако никто так и не откликался, Быстрые Крылья, даже если и слышал крик своей хозяйки, предпочитал на него не отзываться, так что начавшие выбиваться из сил друзья не сбавляли опрометчивого темпа, ловко огибая вырастающие у них на пути мощные стволы старых дубов и стройных елей, но по прошествии нескольких минут Пегах уже стала заметно отставать, дыхание её превратилось в судорожные всхлипы, зато Ибрагим пока чувствовал себя полным сил и поэтому не думал замедляться, безудержное возбуждение подгоняло его вперёд, голова освободилась от всяких посторонних мыслей, полностью опьянённая незабвенным азартом умопомрачительной погони. Ветер свистел у него в ушах, прижимая к затылку и макушке тёмные волосы, объятое неуёмной горячкой бешеной погони сердце свирепо металось в стеснённой груди, в набухших висках ритмично пульсировала разгорячённая кровь, учащённое дыхание с рваными хрипами вырывалось на свободу, обжигая пересохшую глотку. Мелькавший по сторонам от него мир словно стёрся, перестав существовать для него, зоркие глаза видели только то, что впереди, и грациозное сильное тело, превратившись в один сплошной сгусток напряжённый мышц, проворно миновало все препятствия, неустанно следуя за своей призрачной, но такой желанной целью. Наконец где-то наверху, в зоне досягаемости, прострекотал знакомый отрывистый птичий голос, заставив Ибрагима вздёрнуть к нему голову, и одурманенный ненасытным предвкушением взгляд его сразу зацепился за летящий чуть впереди него по светлому небу сжатый силуэт ловкого сокола, что мчался по абсолютно свободной глади горизонта со скоростью выпущенной стрелы, преодолевая гораздо больше расстояния, чем несущийся по земле сквозь сплошные деревья и кусты юноша. К счастью порядком утомлённого этим бесконечным преследованием Ибрагима, парк скоро закончился, сменившись открытой местностью, и впереди перед несколько расфокусированным взором замаячил какой-то невысокий деревянный забор, похожий на тот, что ограждал пастбище в бывшем поместье юноши, так что, ничуть не напуганный возможной преградой, он только ускорил и без того бешеный темп, едва касаясь ногами пустынной почвы — по пустоши бежать стало значительно легче, Ибрагиму даже показалось, будто он почти сравнялся с парящим у него над головой соколом, правда, без свистка Пегах в этом везении всё равно не было смысла. Даже если Быстрые Крылья видел бегущего вслед за ним человека, он явно не собирался к нему спускаться, и продолжил лететь в сторону фермы, преодолевая забор и устремляясь всё дальше и дальше, всё выше, набирая неограниченную скорость, которую никогда не смогут развить человеческие ноги. Забор приближался, но Ибрагим не намеревался останавливаться: если он прав и по ту сторону действительно расположено пастбище, коровы и овцы его не тронут, да и лошади не станут проявлять агрессию, если он пробежит мимо них максимально быстро и тихо. Мстительно посмотрев вслед удаляющейся птице, Ибрагим совершил последний рывок, прерывисто набрав в грудь побольше воздуха, и, когда единственное препятствие на его пути наконец настигло его, он опёрся на забор рукой и ловко перемахнул через него, мгновенно оказавшись по ту сторону ограды.       — Ибрагим, нет, стой! — ударил его в спину пропитанный сокровенным ужасом голос запыхавшейся Пегах, но юноша уже собрался возобновить погоню и едва ли прислушивался к её рассеянным ветром словам. — Вернись!       Сделав лишь пару шагов, Ибрагим тут же обескураженно оцепенел, не в силах сдвинуться с места: то, что изначально он принял за пастбище, определённо оказалось чем-то другим, потому что повсюду этот ограждённый забором участок заставили множеством деревянных домиков с отверстиями посередине, они высились по всему периметру площади, тесно прижавшись друг к другу крепкими боками, но поразили юношу отнюдь не они, а те, кто за пределами этого забора находились. Весь пятак оголённый земли заполонили собой серые, бурые, чёрные, пёстрые пятна беспорядочно разбросанной повсюду шерсти, которую весьма грубо трепал ощутимый на открытом пространстве тёплый ветер, по крайней мере, Ибрагиму сперва показалось, что это просто свалка какого-то мусора, пока одна крупная куча свалявшегося чёрно-серого меха не пошевелилась и на него не уставились пронзительно горящие настоящим диким пламенем янтарные глаза — глаза огромной, грозной собаки. Удлинённая, чуть висячая спутанная шерсть, обвисшие уши, густой подшёрсток на подбородке и крепкое телосложение ясно указывали на то, что перед ним самый настоящий волкодав, один из опаснейших охотничих псов, прославленный своей скоростью, бесшумностью и мощью глубокого укуса, что способен в один раз разорвать мясо человека до костей. Сердце так и замерло в груди Ибрагима, на мгновение перестав биться, затаённое дыхание, окольцованное смертельным страхом, больше не тревожило скованных нещадной острой резью рёбер, и с нарастающей паникой он чувствовал, что не может пошевелиться, неотрывно смотря прямо в глаза изучавшей его немигающим огненным взором собаке, напряжённо застывшей на земле в той же расслабленной позе, в какой прервали её поздний утренний сон. Слишком поздно юноша осознал, что этого ни в коем случае нельзя было делать: почуяв назревающую угрозу, большой лохматый пёс напружинил свои мощные лапы, медленно поднявшись с земли, и из его могучей глотки исторглось пробирающее утробное рычание, пушистые губы разъехались в стороны в яростном оскале, обнажив гигантские пожелтевшие клыки, с которых капала вязкая голодная слюна. Услышав предупреждающий рёв, ещё несколько разлёгшихся на площади собак вскочили с земли, ощетинив пёстрые загривки, и, помахивая длинными пышными и тонкими хвостами, все как один пристально вонзили свои одичавшие горящие глаза в чужака, начиная медленно приближаться. Испуганно отступающий к забору Ибрагим понял, что псы смыкают вокруг него плотное кольцо, намереваясь выбрать наиболее удачный момент для нападения, их неистово сверкающие слепой жаждой хищные взгляды словно прижимали его к земле, настолько трудно ему давалось каждое вынужденное движение — казалось, он продвигается к спасительной ограде мучительно медленно, будто в каком-то кошмарном сне. Среди совершенно разнообразных по цвету шкур и телосложению собак Ибрагим различал поджарые, стройные тела утончённых остромордых борзых, крепкие силуэты громадных волкодавов, выставленные торчком уши и завитые в колечки хвосты лаек, гибкие фигуры выносливых гончих, и вся эта разношёрстная свора, грозно скаля свои зубастые пасти, продолжала неумолимо наступать на него, ожидая лишь молчаливого приказа своего негласного Альфы, чтобы немедленно наброситься на чужака и растерзать его в клочья. Пока совершенно обезумевший от первобытного страха Ибрагим отчаянно продумывал пути спасения, несколько окончательно раззадоренных чужой беспомощностью собак сорвались с места, заливаясь оглушительным лаем, и в тот же миг, точно опомнившись, подстрекаемый этими ужасающими звуками юноша стремглав бросился обратно к забору и в одно мгновение перемахнул через него, от атаковавшей его тело предательской слабости не устояв на ногах и повалившись прямо в траву у подножия ограды. Не медля ни секунды, он тут же поднялся, не обращая внимания на резкую боль в ушыбленных коленях — жестокие собачьи клыки клацнули в каком-нибудь ничтожном сантиметре от его руки, и подброшенный неусидчивым инстинктом самосохрания Ибрагим что было духу рванул прочь от псарни, по дороге схватив за руку и потащив за собой Пегах, которая успела только испуганно вскрикнуть.       — Ибрагим, что случилось?! — не скрывая охватившего её животного ужаса, выдохнула девушка, послушно бросаясь бежать рядом с юношей, но, когда вослед им полетел разъярённый лай вкусивших блаженного аромата человеческого страха псов, все её вопросы мгновенно испарились, сменившись отразившимся в потерянных глазах обречённым пониманием. — Великий Аллах, да они гонятся за нами!       — Беги, Пегах! — с предыханием просипел в ответ Ибрагим, крепко сжимая в пальцах тонкое запястье подруги, и рискнул всё-таки ненадолго обернуться: четыре собаки — один волкодав, две борзых и лайка — в самом деле перепрыгнули ограду и теперь преследовали беглецов, причём, они быстро настигали свою добычу, уверенно мчась по свободной местности на своих четырёх лапах.       Впереди высился спасительный парк, где собакам уже будет труднее гнаться за друзьями из-за многочисленных кустов и деревьев, но ведь охотничьи псы не звались бы таковыми, если бы не приспособились бегать по лесу и находить свою жертву по запаху, где бы она ни пряталась. Оставалось надеяться, что подгоняемые неусыпной паникой беглецы смогут спастись от неистовой злобы одержимых живым присутствием неподдельного страха псов, хотя разгневанная свора постепенно настигала их, озлобленный лай слышался всё ближе, горячее дыхание собак обжигало ноги Ибрагима, заставляя его бежать быстрее, но силы его были на исходе, как и силы Пегах. Бедная девушка, итак измотанная пробежкой по парку в попытке поймать улетевшего сокола, слишком устала, чтобы продержаться больше, поэтому скоро она начала заметно отставать, так что Ибрагиму приходилось тащить её за собой за руку, уберегая её от смертоносных собачьих клыков. Пронзительный лай за их спинами всё не стихал, псы, похоже, ничуть не запыхались и продолжали держать стремительный темп, их крепкие челюсти жадно щёлкали совсем рядом с Ибрагимом, но юноша мчался на пределе своих возможностей и уже смирился с тем, что им с Пегах грозит неминуемая смерть, принесённая неистовой собачьей яростью. Дыхания катастрофически не хватало, неизменная череда одинаковых деревьев расплывалась перед глазами, сердце грохотало так громко, что заглушало своим бешеным стуком несущееся за ним по пятам свирепое рычание, и мысли Ибрагима беспорядочно спутались, мешая ему рассуждать здраво. Похоже, это конец.