Дельфины плавают в шторм

Я пишу вам, находясь посередине огромного моря. Вокруг меня бесконечная тишина. Иногда над нами появляются стаи птиц. Стая, которая летает так далеко от суши... Ибрагим паша, «Великолепный век»

      Сговорчивый и покладистый ветер внезапно превратился в самое настоящее препятствие: прежде мягкий, тёплый и бесшумный, он неуловимо ожесточился, словно кем-то разгневанный, и с окрепшим напором обрушивался на раскинувшийся перед ним морской мир, беспощадно терзая рябистую воду, так что поперёк горизонта восставала невидимая плотная стена, упругая и непроходимая, несмотря на свою бесформенность. Свирепо набрасываясь на одинокий, подгоняемый суетливыми волнами корабль, она всё отталкивала его назад, не желая пропускать дальше, царапала бесплотными пальцами его округлые деревянные бока, отчего слышался будто отовсюду зловещий хлёсткий скрежет, тоненькое поскрипывание раненого судна да дикие завывания взбунтовавшейся стихии, похожие на душераздирающие вопли умирающего зверя. Сталкиваясь с этим непостижимым упрямством, вздутые потрёпанные паруса какое-то время стойко сопротивлялись бесцеремонному нападению раззадоренного ветра, смело плывя навстречу его разрушительным порывам, но по мере того как уязвлённый таким неприкрытым сопротивлением ураган продолжал набирать силу, огромные куски старой плотной ткани потихоньку съёживались и испуганно льнули к крепким мачтам, отчаянно ища спасения от нещадных воздушных клинков. Поэтому вскоре, спустя несколько безуспешных попыток противостоять озверевшему ветру, экипаж странствующего в ледяных объятиях остывающего моря корабля единогласно принял решение сложить паруса, и пусть после этого судно значительно сбавило скорость, с трудом переваливаясь с одного покатого склона вздутой волны на другой, оно всё же по-прежнему двигалось к намеченной цели, и несколько сменившее подводное течение море бескорыстно помогало ему, подныривая под борт сплошными водными потоками и тем самым подгоняя его к желанному берегу. Безропотно скользя вслед за своим юрким провожатым, «Свободный» постепенно преодолевал оставшееся до столицы расстояние, с поражающим упорством сопротивляясь натиску беспокойных муссонных ветров, но любому, даже самому далёкому от плавания человеку стало бы понятно, что до суши ещё очень и очень далеко — вокруг простиралось всё то же бесконечно голубое море, днём приправленное редкими изумрудными лентами и огненными солнечными всполохами, а ночью утопающее в бездонной тьме, украшенное холодным серебром далёкой луны, ни единой, даже самой туманной и размытой полоски берега не виднелось на горизонте, точно жадные волны поглотили её, насыщая свои утробы. Давно уже приелся слуху несмолкаемый степенный перелив вечно дышащей морской глубины, давно казалось привычным пробуждаться ещё до рассвета под резкие насмешливые крики пролетающих мимо белокрылых чаек, давно застенчивый лепет пенистых волн не трогал остужённое сердце своей таинственностью и представлялся чем-то само собой разумеющимся, существовавшим всегда, с самого начала времён. Приспособившись к непрерывной качке, ловкое тело пока не научилось держать безупречное равновесие, стоя на шатком полу вечно качаемого во все стороны корабля, но зато свыклось с безостановочным движением, так что одержимое лёгким головокружением сознание быстро прояснилось, являя прежнюю орлиную зоркость затуманенному зрению, и тошнота больше не преследовала новоиспечённых пассажиров судна, слишком редко выбирающихся в долгие плаванья. Хотя пейзаж вокруг за прошедшие дни ничуть не изменился, от однообразия синих оттенков перед глазами уже рябило и неусидчивые ожидания становились всё более едкими и настойчивыми, никому из них и в голову не приходило жаловаться на своё положение: как истинные воины, закалённые долгими годами опасных походов, они легко сносили любые трудности и никогда не смели демонстрировать посторонним свою слабость.       С тех пор как «Свободный» взял курс на Стамбул, бесконечная, одинаково пустынная и непримечательная череда жарких дней и студённых ночей смешалась для Ибрагима в один сплошной спутанный ком растянуто текущего в небытие времени, казалось, минуло без малого около нескольких недель, хотя на самом деле прошло всего-то дня три, не больше. Лишённый спасительных дворцовых обязанностей и неотложных поручений, визирь впервые испытывал такое крайне неприятное чувство как скука, он совершенно не знал, чем себя занять во время довольно утомительного плаванья и с радостью погрузился бы даже в ненавистное ему изучение сухо написанных документов, лишь бы не ощущать это навязчивое понимание собственной бесполезности, что чёрной тучей витало за ним по пятам, то и дело обливая его холодным дождём непреодолимого оцепенения. Всё чаще Ибрагим впадал в подобное странное состояние, совсем ему не знакомое: пока трудолюбивое существо его жалобно изнывало от безделья, жаждая заняться каким-нибудь делом, ему одновременно с этим ничего делать не хотелось, так что не без некоторого напряжения он осознавал, что будь у него возможность скрасить свои скучные дни хоть какой-то работой, он бы не сумел заставить себя к ней приступить. Объяснялась ли эта двойственность растущей непримиримой тоской по покинутому дому, или Ибрагим просто нуждался в отдыхе от постоянной суеты, чтобы зарядиться новой энергией, визирь понять затруднялся, точно он уверился лишь в одном: если он не отыщет способ отвлечься, то окончательно зачахнет на этом корабле, прежде чем они доберутся до столицы. С членами экипажа он всё ещё держался несколько скованно и настороженно, в особенности, с Дельбар и Китом, общался только с Халимом и Шамилем, которые с поразительным радушием приняли его в качестве гостя на судне и помогали ему всем, чем могли, остальных же Ибрагим знал только по имени, да и то иногда путался, кому какое прозвище принадлежит, поэтому всеми силами избегал произносить их вслух, чтобы ненароком не выставить себя полнейшим глупцом. Разумеется, от непреодолимого одиночества его спасало присутствие невозмутимого Сулеймана, чьим непоколебимым самообладанием Ибрагим не уставал восхищаться: казалось, повелитель ни разу не допускал к себе ни одной ужасной мысли, его немного осунувшееся, но подёрнутое лёгким загаром лицо неизменно излучало непререкаемую решимость, когда бы визирь его ни встретил, мудрые глаза его сияли всё тем же внушительным голубым огнём, взгляд оставался чистым и проницательным, словно бы неусыпно следящим за всем, что происходит вокруг. Рядом с этой неоспоримой и грозной в своём тайном великолепии силой Ибрагим чувствовал себя защищённым и ценным, в приспнувшем сердце его тотчас возрождалась погребённая под слоем неразришимых сомнений надежда, и далёкий путь до родного Стамбула уже не казался таким бесконечно долгим, на горизонте вот-вот должны были появиться размытые очертания самого прекрасного города в мире, где впервые за последние месяцы наконец-то воцарится нерушимый мир. Однако, как стремительно возрастала в отважной душе Ибрагима эта желанная вера, столь же быстро она таяла внутри него, не находя долгожданных подтверждений своим заветным убеждениям, и вскоре удручённый воин вновь уединялся с утробной тоской, окружённый безрадостной истиной неизменной реальности, но одиночество это претило ему, что толкало его на постоянные, чаще всего бесполезные, поиски кого-то, кто мог бы составить ему компанию. Досаждать Сулейману своим обществом он не хотел, тем более, они и так почти всё время проводили вместе, особняком, втайне присматриваясь к команде благородных моряков, разве что пару раз султан пытался завести непринуждённый разговор с Кинаем, но и для общения с капитаном, как выяснилось, существовало одно препятствие: почти всегда рядом с братом находилась Дельбар, а встреч с ней повелитель категорически избегал и при появлении в поле его зрения старпома сразу мрачнел, замыкался в себе, напрочь теряя всё своё недавнее желание разговаривать. В такие моменты тактичный Ибрагим находил вполне правдивые поводы, чтобы оставить Сулеймана одного, а иногда и вовсе просто незаметно уходил прочь, не дожидаясь, когда раздосадованный повелитель прикажет ему удалиться, и именно тогда визирь особо остро чувствовал собственную ничтожность: не имея при себе достойных утешительных слов, чтобы успокоить повелителя, он мирился с беспомощностью перед необъяснимой проблемой друга, вынужденно заставляя его в одиночку искать её решение, никто не рвался поддержать его угасающий дух светской беседой, словно каждая живая душа заведомо поклялась себе не обращать на него внимания. Оставалось Ибрагиму только бесцельно, бездумно и бессмысленно бродить по кораблю в сопровождении собственных беспорядочных мыслей, что лениво ворочались в его тяжёлой голове, не представляя из себя никакой важности, так он и очутился на верхней палубе в самый разгар тёплого летнего дня, под иссушающим жаром обильно льющегося с небес солнечного света, там, где отчётливее и громче слышался игривый плеск разбуженных ветром волн, а пронзительные голоса чаек звучали резче, перебивая друг друга.       Идеально круглый сверкающий диск покорившего самую вершину неба солнца обволакивали рваные клочья белоснежных пушистых облаков, истерзанных неуправляемыми порывами свирепого ветра, стремительно и легко неслись вдаль по голубому горизонту их бесформенные тела, клубясь и складываясь в причудливые силуэты, так что при взгляде на эту бесшумную гонку Ибрагим невольно поймал волшебное ощущение невесомого полёта, будто земля перед его глазами опрокинулась, а сам он подобно странствующей птице вспархнул под лазурный небесный купол, навстречу неизведанным землям и вольным просторам. Точно подыгрывая его богатой фантазии, очередное воздушное завихрение окутало его подтянутое тело нежным студённым теплом, беспрепятственно обласкав кожу под свободной полупрозрачной рубашкой, взъерошив отросшие волосы, и, раскинув врозь руки, Ибрагим самозабвенно подал навстречу свежему потоку обнажённую расстёгнутым воротом грудь, жажда безграничной лёгкости обуяла его подобно опасному дурману, вынудив поверить, что ещё чуть-чуть, и он в самом деле взлетит на крыльях одинокого ветра вслед за морскими птицами, затеявшими среди волн какую-то свою сумасшедшую игру. Бесхитростный шёпот лежавшего под ногами усталого моря, воскрешающее сияние непостижимого солнца, так и манящее к себе своим завораживающим пламенем, целое бескрайнее поднебесье, так ничтожно малоизведанное людьми, — все эти неисчерпаемые богатства огромного вольного мира могли бы принадлежать ему, Ибрагиму, он мог бы стать полноправным властителем этой свободы, её единственным покровителем, и никто никогда не узнал бы, куда его несёт дикий дух одиноких странствий... Терпкий привкус солёной воды на губах, обдуваемых тропическим ветром, показался опьянённому собственными возвышенными мечтами Ибрагиму слаще самой чистой и хрустальной родниковой воды, пряный аромат многочисленных морских запахов столь прочно поселился в его груди, что каждый вздох наполнял её новыми, пока не известными, но такими же замысловатыми запахами, скользкими и гибкими, как ловкие тела изворотливых морских рыб. Ничто не помешало бы ему простоять вот так на краю палубы, наслаждаясь неприкосновенным отчуждением, хоть целую вечность, но идеальное, неповторимое умиротворение бесцеремонно прервалось чьим-то громким, задорным голосом, раздавшимся откуда-то сверху, так что вся навеянная приятным расслаблением истома бесследно испарилась, будто её и не существовало.       — Эй, там, внизу! Осторожней, не то ещё свалишься!       От подобного внезапного окрика Ибрагим безудержно вздрогнул, мгновенно сняв свою раскрепощённую позу, и судорожно заозирался по сторонам в поисках неизвестного наблюдателя, голос которого доносился будто бы отовсюду сразу, отражаясь от ничем не ограниченного пространства гулким звонким эхом. Никого не увидев рядом, на палубе, озадаченный воин сообразил запрокинуть голову, сощурившись от ударивших в лицо солнечных лучей, для того, чтобы что-то разглядеть, ему пришлось юркнуть под тень пронзающей небо стройной мачты, чей крепкий корпус скрыл от него огненное светило, и наконец, приложив ладонь козырьком ко лбу, он сумел отыскать тайного обывателя палубы, который, впрочем, вовсе не стремился от него спрятаться. Наверху, на одной из перекладин, предназначенных для роспуска парусов, в самой что ни на есть небрежной позе расположился какой-то хрупкий человек, еле заметный с такой высоты, голос его был для Ибрагима чужим, из чего он сделал вывод, что с этим членом команды он пока не познакомился, а если и знал его, то лишь понаслышке. Сколько бы он ни вглядывался в тёмный аккуратный силуэт на самой вершине мачты, стараясь различить хоть какие-то признаки его несуразной внешности, ему ничего не удалось распознать, и несколько раздосадованный этим бесполезным занятием Ибрагим приблизился к мачте вплотную, сверля странного незнакомца выжидающим взглядом.       — Спускайся! — изо всех сил напрягая зычный командный голос, прокричал ему визирь и на миг опустил голову, разминая затёкшую в одном положении передавленную шею. — Я плохо тебя вижу!       — Уж лучше ты ко мне! — не остался в долгу неугомонный весельчак, свесив вниз с перекладины свой ловкий подтянутый стан, и на миг сердце у Ибрагима испуганно застыло, когда он представил, что беспечный шутник сейчас камнем свалится на пол, не справившись с равновесием. — Давай, тут невысоко! Я помогу! Ну же! Или вы, воины Османской империи, только и умеете, что похваляться своей храбростью?       — Вовсе нет! — раздражённо вспыхнул уязвлённый таким заявлением Ибрагим и тут же решил для себя всё: он залезет к этому надменному выскочке, чего бы ему это ни стоило, и заставит его извиниться за нанесённое ему оскорбление!       Толстая мачта, шириной ровно в один обхват человеческих рук, оказалась совершенно гладкой и лакированной, без единых зацепок или выемок, по которым представлялось бы возможным взобраться наверх, лишь в самом низу, а потом чуть выше, через равные интервалы, её перевязывали тесёмочные верёвки, достаточно выпуклые и толстые, чтобы на них можно было опереться ногами. Именно так и поступил Ибрагим: крепко прильнув телом к мачте и обхватив её руками, он попробовал установиться на этой не слишком надёжной опоре, но его расчёты не принесли должного результата, потому что нога то и дело соскальзывала с верёвок, не чувствуя под собой твёрдой поверхности, и спустя несколько безуспешных и до невыносимости неуклюжих попыток визирь вдруг резко сорвался, выпустив мачту, и опрокинулся на пол, ободрав ладони о жёсткое дерево. Внутренне ругая себя за проявленную неумелость, он весь напрягся в ожидании услышать над головой злорадный смех острого на язык шутника, подбившего его на эту затею, но в ответ на его позорное падение сверху не раздалось ни звука, только внимательные, объятые неподдельным интересом глаза незнакомца невозмутимо изучали воина со своего места, напоминая пристальностью своего немигающего взгляда пронзительный взор притаившейся в ночи бесшумной совы. Хотя незнакомец проявил себя в высшей степени вежливо и тактично, Ибрагима всё равно одолевало сильнейшее отчаяние; поспешно вскочив на ноги и отряхнув саднящие кусачей болью ладони, он огляделся вокруг и наткнулся взглядом на свисавший откуда-то свысока крепкий тесёмочный канат, сплетённый из таких же верёвок, предназначенный будто специально для него. Собрав всю неискоренимую силу своей стойкой воли, Ибрагим сомкнул пальцы на жёстком канате, предварительно проверив его надёжность, и затем подтянулся на сильных руках, оторвавшись от пола, а оказавшиеся в воздухе ноги поставил на мачту, создав себе дополнительную опору. Отвыкшие от такой славной нагрузки мышцы протестующе заныли, из-за чего плечевой пояс налился свинцовой тяжестью, так что задрожала от напряжения каждая жилка, но сцепивший зубы воин упрямо цеплялся за канат, надсадно дыша от усилий, и вскоре начал постепенно, шаг за шагом, карабкаться наверх, переступая натруженными ногами по мачте и перехватываясь руками за канат. Чем выше он забирался, тем тяжелее ему удавалось держать приведёнными в тонус мышцами корпус, липкая кожа под одеждой быстро покрылась обильной испариной, струйки пота стекали по вискам, прочерчивали блестящий лоб, щекоча открытую шею, а между тем небо словно нарочно убегало всё дальше вверх, ни капли не приблизившись к задыхавшемуся от усталости воину, и в какой-то момент тому даже почудилось, будто он не сдвинулся с места. Когда силы окончательно покинули его, а предельно исчерпавшие свои способности мышцы внезапно отказали, ноги Ибрагима неожиданно соскользнули с мачты, и он повис в воздухе на одном канате, испуганно затаив дыхание и судорожно вцепившись взмокшими ладонями в тесёмочный трос, далёкий пол оставшейся внизу палубы опасно замаячил у него перед глазами, вскружив голову, но, к неимоверному счастью едва не упавшего Ибрагима, чья-то на удивление крепкая рука в последний момент вцепилась в его рубашку на плече и практически самостоятельно втащила наверх, поскольку обескураженный пережитым ужасом воин едва ли находил в себе силы шевелить оцепеневшими конечностями. Почувствовав под руками твёрдую поверхность, он кое-как вскарабкался на перекладину, довольно тонкую, но всё же удобную для того, чтобы на ней сидеть, и расположился у самого её основания, опасливо прильнув спиной к мачте, возбуждённое сердце его неудержимо трепетало в ущемлённой груди, гулким набатом отдаваясь в ушах, загнанное дыхание обжигало пересохшую глотку, словно после долгого бега. Лишь окончательно придя в себя после перенесённого испытания, немного оправившийся Ибрагим поднял прояснившийся взгляд на своего спасителя и увидел перед собой самого обычного, на первый взгляд ничем не примечательного парня, на вид ненамного старше Михримах Султан.       Молодое, лишённое каких-либо неверных изгибов загорелое лицо юноши привлекало внимание дотошно правильными чертами и идеально гладкой кожей нежного бронзового оттенка, подобно незабвенному солнцу оно излучало одно лишь застенчивое доверие, придавая своему неопытному обладателю долю умилительной наивности. Острые скулы выдавались на этом худом лице, точёный подбородок, ещё совсем лишённый щетины, плавной аккуратной линией убегал вниз, переходя в изящную длинную шею, на которой пролегли извилистые линии голубоватых вен и сильно выпирал острый кадык, чуть ниже виднелся чёткий рельеф выступающих ключиц, проглядывающий через треугольный широкий вырез мешковатой чёрной рубашки. Казалось, она по размеру была велика этому щуплому парню, всё его худощавое телосложение терялось под слоем свободной одежды, зато стройные сильные ноги обтягивали чёрные кожаные штаны, ничуть не пряча их натренированных изгибов в области бёдер и голеней; свесившись с края перекладины, они болтались в воздухе, но страждущий чувствовать под собой хоть какую-то опору Ибрагим, напротив, подобрал ноги под себя, насколько ему позволяла узкая мачта. Чуть сгорбив стройную костлявую спину, юноша опирался на перекладину тонкими руками, обнажёнными до локтей закатанными рукавами рубашки, с поразительной ловкостью он сохранял безукоризненное равновесие на такой высоте, практически лишённый спасительной опоры, взгляд его лучился завидным спокойствием, будто ему не составляло труда пребывать в столь не привычном для человека месте, где он явно чувствовал себя своим. Его сплошь чёрные, отросшие до лопаток волосы были собраны в низкий конский хвост, но несколько непослушных прядей всё же выбилось из причёски и теперь вольно колыхалось на ветру, как и великоватая рубашка, что при каждом новом воздушном порыве ревностно льнула к поджарому стану молодого моряка, подчёркивая его природную худобу. Особенно выделялись из всего его тёмного образа яркие тёмно-синие глаза, большие и внимательные, смотрящие с не свойственной столь молодому возрасту осознанностью, и эта непоколебимая умиротворённость в его вдумчивом взоре, похожая на тихую рябь в стоячей воде, мгновенно зацепила Ибрагима своей откровенностью, приправленной чем-то загадочным и непостижимым.       — Привет, — как ни в чём не бывало, поздоровался неунывающий юнец, широко улыбнувшись воину белозубой улыбкой, застенчивой и немного скованной, но обладающей каким-то своим особенным очарованием. — Я Грач, патрульный. А ты Ибрагим, верно?       — Да, это я, — кивнул Ибрагим, продолжая временами беспокойно ёрзать на тесной перекладине, и с невинным интересом воззрился на хрупкого моряка, оценивающе сощурившись. — Я тебя уже видел. Рад знакомству, Грач.       — Взаимно, — чуть шире улыбнулся патрульный, ответив Ибрагиму беззаботным взглядом своих ярко-синих глаз, и затем внезапно придвинулся ближе к нему, даже такое незначительное движение выполнив с безукоризненной грацией. — В последнее время ты часто бываешь один, вот я и решил составить тебе компанию. Можешь болтать со мной когда угодно и о чём угодно, я всегда свободен для общения с друзьями.       — Спасибо, — несколько смущённо пробормотал Ибрагим, отведя от любопытного взора Грача оробевший взгляд, и с самым непринуждённым видом обвёл глазами морские окрестности, чтобы замять возникшее между ними неловкое молчание.       С высоты, на которой они находились, в самом деле отлично просматривался необъятный морской простор до самого края подёрнутого сумрачной дымкой горизонта, ровная гладь волнующейся воды издали казалась спящим зверем, чья голубая переливчатая шерсть только чуть колышется в такт его сонному дыханию. Ещё дальше Ибрагим видел сплошную лужу однотонного синего цвета, иногда он даже забывал, что смотрит на вечно подвижное море и представлял, будто находится посреди замёрзшего озера, и всё же до него по-прежнему долетали шипящие перешёптывания накатывающих на борт корабля волн и белые шапки на их остроконечных вершинах ярко выделялись среди сплошной лазури, как редкие светлые всполохи от солнечных бликов. Часть моря, освещённая солнцем, точно утопала в сплошном мареве жидкого белёсого золота, и заворожённо смотрящий на него с высоты Ибрагим напрочь забыл о своём первобытном страхе, полностью очарованный представшей перед ним девственной красотой, которая снова вернула ему улетучившееся ощущение бескрайней свободы. Пусть вокруг не было ничего, кроме безграничной воды, даже в этой скромной пустоте таилась особенная чудная прелесть, способная покорить самое чёрствое сердце, в большем Ибрагим не нуждался, чтобы вновь почувствовать себя в безопасности.       — Расскажи о себе, Грач, — обратился воин к умолкшему юноше, и тот резко обернулся на него, с плохо скрытым ожиданием посмотрев ему в глаза, и во взгляде его лишь на миг промелькнула тень предательского смятения. — Кто ты, откуда? Как попал в эту команду?       — До того как я вступил в Морское братство, меня звали Бахтияр¹, — через некоторое время задумчивого молчания обронил несколько приунывший парень, уставившись потухшим взглядом куда-то в пол, и красивое острое лицо его оттенили ещё свежие воспоминания, тут же состарив его на несколько лет. — Я уроженец Турции, родился в Трабзоне. Моя мать растила меня в одиночку, денег у нас не было, мы с трудом могли прокормить себя. Мне едва исполнилось семь, когда матушка продала меня в рабство какому-то богатому господину за весьма приличную сумму, чтобы погасить все наши долги. Она обещала мне, что вернётся за мной и заберёт обратно, но мой новый хозяин вскоре увёз меня в другой город, и больше я её никогда не видел. Мой хозяин обращался со мной жестоко, требовал от меня больше, чем я мог сделать, и сурово наказывал за малейшую провинность, даже морил меня голодом. До сих пор помню все те ужасы, что я пережил в этом кошмаре.       — Это ужасно, — потрясённо пролепетал ошарашенный Ибрагим, невыразимое сочувствие к несчастной судьбе маленького мальчика, так рано потерявшего дом и семью, разрывало его изнутри на части, причиняя немыслимую боль раненому сердцу. Слишком хорошо он понимал, какие чувства тогда испытал Бахтияр, слишком знакомо ему было это беспомощное отчаяние, осознание того, что целый мир ополчился против тебя, а ты вынужден до последнего бороться за свою жалкую жизнь, лишь бы не кончить свои дни в заточении, нищите и голоде. В уголках глаз предательски защипало, и Ибрагим поспешил отвернуться, боясь не справиться с накотившими на него болезненными воспоминаниями о собственном уничтоженном детстве. — Что... что случилось дальше?       — Через несколько лет в доме моего хозяина случился пожар, — гораздо более надломленным голосом продолжил Бахтияр, всё ещё избегая смотреть на своего собеседника, но теперь в молодом тоне его прорезалась неожиданная мстительность, ясно указывающая на то, что он нисколько не опечален этим событием. — Благодаря этому я смог сбежать, а со мной сбежали и другие рабы. Весь роскошный особняк этого тирана сгорел дотла, трудно представить более справедливой кары за все его злодеяния. На улице я встретил девушку, она призналась, что подожгла дом, а потом предложила мне пойти вместе с ней. Поскольку я остался бездомным, я с радостью принял её приглашение и присоединился к ней и её брату — странникам, которые путешествовали по миру и спасали невольников. Так я познакомился с Кинаем и Дельбар и с тех ни разу не пожалел об этой встрече.       Множество самых разных сочувственных слов завертелось в голове Ибрагима, морально истощённого услышанной историей юного моряка, но ни одно из них он так и не посмел произнести вслух — разве существовали на свете такие правильные слова, способные усмирить пылающий в заточённом сердце огонь, искоренить извечную обиду, победить горящий в груди праведный гнев? Он и сам прекрасно понимал, что нет, не было в мире таких слов и никогда не будет, ибо перенёсшие подобные унижения пленники предпочитают беречь эту ужасающую правду от посторонних ушей, они смотрят в глаза другим и беспечно улыбаются, при этом неся глубоко в душе старые неизлечимые шрамы, о которых невозможно рассказать, можно только почувствовать. И Ибрагим чувствовал, впитывал, хранил в себе эту боль, словно своё самое дорогое сокровище, не позволял себе забыть о своём тёмном прошлом, ведь оно, хотелось ему того или нет, являлось его частью, оно до сих пор следовало за ним всюду истаявшей тенью — неизгонимый призрак, забытое видение, порочный круг низких мыслей, так или иначе возвращавшихся в тот проклятый день, когда мир обычного ребёнка разделился на до и после. Станет ли когда-нибудь его мир одним целым? Уйдёт ли когда-нибудь ужасное воспоминание, или Ибрагим обречён жить с ним до своего последнего вздоха?       — Прости, — наконец выдавил из себя совсем павший духом воин, сгорая от охватившего его невыносимого стыда, и опустил ладонь на худое плечо Грача, не зная, как ещё выразить ему своё искреннее сожаление. — Ты не должен был рассказывать. Из-за меня ты вновь вспомнил об этом...       — Всё в порядке, дружище, — преувеличенно беспечным тоном отмахнулся приободрившийся Грач, с немой благодарностью в тоскливом взгляде покосившись на чужую руку у себя на плече. — Мне даже полегчало. Спасибо, что выслушал.       Не успел растроганный таким душевным признанием Ибрагим ответить, как юный матрос внезапно приосанился, вытянувшись всем своим стройным телом, так что обостривший своё воинское чутьё визирь смог ощутить, как трепетно дрожат его натянутые до предела мускулы, словно готовые бросить его гибкий стан на внезапно появившегося в поле зрения непрошеного врага. Неподдельное напряжение сковало молодого Грача с головы до ног, пронзительные синие глаза его подёрнулись отголоском тайной угрозы, недюжиное беспокойство заметалось на дне его устремлённого куда-то вдаль зоркого взгляда, меж тонких чёрных бровей залегла одинокая неодобрительная морщинка, отчего зреющая настороженность мгновенно передалась и растерянному Ибрагиму, хотя он ещё толком не понял, что произошло. Проследив за немигающим, испепеляющим силой затаившейся в нём тихой ярости взором Бахтияра, воин не заметил в разброшенном под ними синеющем море ничего подозрительного, за исключением, разве что... Корабля! На горизонте появилось чужое судно, впервые за несколько дней после шторма! Теперь Ибрагим чётко видел его крепкий, величественный силуэт, сколоченный из тёмных досок, пронзающие облачное небо стройные мачты, расправленные по ветру чёрные паруса, развевающиеся подобно огромным тёмным крыльям гигантского орла, на самой верхней мачте рдел какой-то флаг, издалека не совсем понятный, но даже само присутствие в этих пустынных водах другого корабля уже безмерно обрадовало истосковавшегося в вечном одиночестве воина. Однако Грач, похоже, ничуть не разделял восторг визиря: замерев в одной позе, словно почуявший желанную добычу голодный хищник, он не шевелился, только неусидчивый ветер трепал его собранные в хвост волосы да свободную рубашку, не позволяя ошибочно принять неподвижного юношу за слишком реалистичную статую. Непрошеное подозрение змеиным холодком обволокло опустевшую грудь Ибрагима, поселив внутри него мерзкое предчувствие близкой опасности, спящие инстинкты обострились один за другим, каждый волосок на коже под одеждой встал дыбом, расслабленные мышцы оцепенели в строгом тонусе, приводя тело в боевую готовность, и выжидающе воин покосился на притихшего Грача, с трудом сдерживая пробудившийся в нём звериный порыв.       — Ты знаешь этот корабль? — вполголоса спросил у юноши Ибрагим, вонзив в него пытливый взгляд, и сосредоточенно прищурился в ожидании ответа.       — Нет, но я знаю, что это не к добру, — так же тихо обронил напряжённым голосом Грач, не сводя настороженного взора с маячевшего на горизонте чёрного судна, которое, впрочем, уже перестало казаться Ибрагиму таким гостеприимным, отчего ему стало совсем не по себе. — Мы должны предупредить Киная, немедленно. Чует моё сердце, рядом враги.

***

      Непримиримая суета царила в уютных стенах изысканно обставленной редким интерьером капитанской каюты, пропитывая густой, тёплый воздух ядовитыми парами неугодного смятения, вкрадчиво пробираясь в податливые умы одурманенных собственным беспокойством существ, отчего поневоле странные, поражающие своей настойчивостью мысли непрошено лезли в голову, всецело подчиняя себе слабое человеческое сознание. Впервые всегда такое вольное, свободолюбивое пространство показалось до невозможности душным и тесным, словно неуловимая угроза росла в нём по мере того как таяло последнее ощущение спасительной безопасности, острый аромат тайной враждебности тяжёлым грузом висел вокруг подобно непроглядному туману, и только непреодолимая необходимость сохранять в предательски встревоженном сердце хоть долю должной смелости удерживала от дикого желания немедленно сбежать от верной смерти, что уже дышала в затылок холодным огнём. Теперь никто не мог предсказать, что будет дальше, оставалось только терпеливо ждать неотвратимой участи, пока неизвестной, но уже пугающей своим откровением: чем дольше медлила бесстрашная, но в эти мгновения обуянная жестоким смятением команда «Свободного», тем меньше оставалось у неё времени, чтобы попытаться спастись от неведомой опасности. Решение требовалось незамедлительно, однако все словно по тайной договорённости хранили безжизненное молчание, в одиночестве обдумывая каждый свои непростые мысли, и всё же всех их, собравшихся в одной каюте, объединяло неистовое стремление защитить то, что принадлежит им. Упорно пряча глаза, стараясь не встречаться лишний раз с чужими взглядами, они безмолвно передавали друг другу всё то, что царило в их растормошенных душах, и никто даже не нуждался в словах, чтобы безошибочно распознать состояние товарищей, ведь непреклонный дух сотрудничества и жертвенной отваги давно уже поселился в их диких сердцах, связывая их судьбы в один толстый канат, который не по силам обрубить никакому клинку. Казалось, в последний миг драгоценного покоя они просто хотели побыть рядом, ощутить незабвенное тепло дружеского плеча, через всю глубину странно отчуждённого выражения мрачных глаз пообещать друг другу, что до тех пор пока трепещет их дыхание, они будут стоять горой за своё единство, неотступное приближение скрытой угрозы неожиданно сплотило их, как совместная ночная охота воссоединяет волчью стаю, с пронзительным воем бегущую за запахом своего вожака. Но немногим удалось бы настолько же проникнуться этой всеобщей атмосферой бессмертного стайного зова, немногие поняли бы, как тяжело нести внутри себя чужие сердца помимо своего собственного, и уж точно немногим дано осознать ту выворачивающую наизнанку боль, что надрывает раненую душу всякий раз, когда проливается кровь твоих верных товарищей. Слишком велико бремя ответственности, слишком возвышенно и несбыточно наивное стремление спасти всех. И Сулейман, в пору решающих мгновений почти неотрывно наблюдавший за загнанным в постыдные сомнения Кинаем, понимал это как никто другой.       Умело скрытая растерянность невесомыми крыльями тихого мотылька порхала на поверхности потемневших глаз капитана, серьёзное лицо его, изборождённое глубокими складками ранних морщин, таило нерушимую непроницаемость, но каким-то шестым чувством Сулейман ощущал ледяное оцепенение, скрутившее внутренности смелого моряка в тугой узел. Да, Кинай действительно боялся, хотя всеми силами пытался это отрицать и, следовало отдать должное его стальной выдержке, не смел демонстрировать свой страх остальным членам команды, но боялся он не за себя, а за тех, кто мерил его одинаково выжидающими взглядами, готовясь принять любое его решение, кто приходился ему семьёй, был для него всем. Острый укол сочувствия без предупреждения пронзил притихшее сердце Сулеймана, метания Киная вызвали в нём целую бурю давно не испытываемых им значимых чувств — свирепой верности долгу, благородной отваги, нерушимого воинского единства, которым с юных лет дышали молодые солдаты, будущие воины его великой армии, впитывающие эту святую истину со своим первым тренировочным поединком, с первым поклоном своему командиру, с первым словом древней клятвы, которую каждый из них произносил с трепетом и гордостью, прежде чем получить настоящую саблю. Перед каждой священной битвой с врагом Сулейман смотрел в их горящие недюжинным азартом глаза, ещё такие невинные и чистые, пытался запомнить малейшую нежную черту их молодых лиц, которых пока не коснулась капля пролитой ими крови и дорожка молчаливых слёз по погибшим товарищам, он насыщался их истинным стремлением к преданной службе, ибо знал, что те, кто вернутся из боя, вернутся уже совсем другими. О, как стремительно взрослели эти беспечные юнцы, отдавшие себя бескорыстному служению империи, как быстро таяла их невинность, как незаметно менялись они, недавно такие воодушевлённые и опьянённые жаждой славы! Каждая новая битва будто отнимала у них десяток лет, и домой они возвращались постаревшими, подавленными тоской и далёкой скорбью, и всё же счастливые, потому что принесли с собой великую победу. Душа одного воина несла в себе собственные печали и радости, осталась помеченной каким-то своим особенным шрамом, но Сулейман знал и чувствовал их все — он жил их победами, огорчался их поражениям, бережно сохранял в собственной душе каждую рану, потому что только таким может быть путь у предводителя армии, у лидера, ради которого любой солдат готов сложить голову на поле смертельной битвы, и только таким может быть путь у капитана, несущего ответственность за благополучие своей команды. Сумрачная тень неприятной неизвестности подтачивала боевой дух членов экипажа, так что даже Сулейман, ничем с ними не связанный, невольно проникался всеобщим волнением, однако, будучи опытным правителем своего государства, он давно уже научился прятать неугодные колебания под маской непререкаемой уверенности и только тихо наблюдал за другими со стороны, стараясь выглядеть как можно более не причастным к происходящему.       Видимо, ощутив некую неловкость под множеством обращённых на него пытливых взглядов, Кинай с прерывистым вздохом отвернулся к окну, лишая Сулеймана удачной возможности отслеживать любые его эмоции, поэтому, чтобы не тратить время впустую, султан решил переключить внимание на товарищей капитана, до сих пор не проронивших ни слова, хотя только что их лидер вернулся в каюту с палубы и приказал им всем собраться у него, по-прежнему не удостоив их объяснениями. Застыв чуть поодаль и прислонивший обнажённым плечом к стене, угрюмо смотрела в спину брату мрачная Дельбар, нисколько не смягчая своего требовательного взгляда, молодое лицо её, оттенённое сумраком растущего раздражения, воинственно изогнулось всеми своими острыми чертами, в закрытой позе со сложенными на груди руками читалось скрытое возмущение, словно Фурия обозлилась на Киная за то, что тот не счёл нужным посвятить её в свои соображения. Гораздо более терпеливо и учтиво вели себя рассудительный Шамиль и юный дозорный Грач, доложивший капитану о замеченном на горизонте подозрительном судне; Сулейман приметил, что эти двое постоянно держались рядом, и стоящий рядом с штурманом молодой матрос только доставал ему до плеча, из-за чего султан впервые ярко подметил разницу в их росте. Мускулистый Кит, ничуть не уступавший своим настроением Дельбар, мерил пустое пространство прямо перед собой отдалённо враждебным взглядом, ядрёные зелёные глаза его будто потускнели, поражая Сулеймана незнакомой глубиной застывших в них нешуточных раздумий, бугры натренированных мышц то и дело перекатывались под его медной кожей, будто он жаждал затеять жестокий поединок. По другую сторону от Киная стояли рядом Ибрагим и Халим, оба одинаково серьёзные и сосредоточенные; в аккуратных чертах своего друга Сулейман не отыскал ни тени предательских сомнений, его непривычно ожесточённый взор выражал одну лишь слепую решимость, но встречаться с этим самоотверженным взглядом султан не осмеливался — ему нечем было на него ответить. Что поделать, если сейчас он не чувствовал ничего, кроме подстёгивающего любопытства? Да, возможно, команда «Свободного» находилась в опасности, но ему что с того? Эти люди оставались ему чужими, и уж точно Сулейману не хотелось, чтобы их судьбы сколько-нибудь сплелись, не хватало только втянуть себя в чужое противостояние, не имеющее к обитателям Топкапы ни малейшего отношения. А вот Ибрагим, судя по всему, считал иначе, и это Сулейману тоже совсем не нравилось. В любом случае, команда собралась вместе, как и приказывал Кинай, за исключением пострадавшего во время шторма Севера, даже чуткий лекарь Тимьян почтил обсуждение своим присутствием, несмотря на необходимость присматривать за пострадавшим товарищем, впрочем, на него Сулейман особо не обращал внимания, да и целитель не стремился как-то заявить о себе, словно пробрался на совещание вопреки чужой воле.       — В чём дело, капитан? — наконец первым подал самый спокойный и бесстрастный голос Шамиль, выразительно сверкнув разноцветными глазами в затылок неподвижного Киная, так и не удостоившего своих друзей ни единым словом. — По какому поводу Вы приказали нам явиться?       — Чужой корабль, — быстрее, чем рассчитывал Сулейман, отозвался Кинай, по-прежнему стоявший спиной к собравшимся, и надтреснутый голос его прозвучал так непривычно сухо и резко, что непрошеные подозрения прокрались в ограждённое от всей этой суеты сердце повелителя, заставив его насторожиться. Сомнений не оставалось: только что султан слышал в этом обманчиво хладнокровном тоне первые признаки зреющей ярости, и ярость эта была глубинной и закоренелой, как вросший в землю старый дуб, протянувший свои крепкие корни по всему лесу. — Грач и Ибрагим заметили его несколько минут назад.       — Ну и что с того? — потеряв терпение, встряла Дельбар, выпрямляясь, и с долей неприкрытого вызова обожгла спину капитана раздосадованным взглядом. Если бы эти двое не приходились друг другу братом и сестрой, Сулейман задохнулся бы от возмущения при виде проявления подобной дерзости от подопечного по отношению к своему лидеру. — Пусть плывёт своей дорогой, какое нам до него дело? Нашли, из-за чего воду мутить!       — Ты не понимаешь, — порывисто обернулся на старпома Кинай, многозначительно полыхнув карими глазами, но в словах его не прозвучало ни тени гнева, только какое-то давно забытое отчаяние, с которым он обращался исключительно к своей сестре. — Ты не знаешь, что это за судно, а я знаю. Дельбар, это пираты. Те самые пираты, которые когда-то похитили нас с тобой из родного дома. Которые напали на нашу деревню и убили ни в чём не повинных людей. Это они лишили нас семьи и дома.       Роковая правда была встречена мёртвым молчанием, ни единого звука не раздалось среди притихших друзей, все вдруг разом оцепенели, ошарашенные внезапным открытием, даже Сулейман на этот раз не сумел остаться безучастным: будучи посвящённым в печальную историю Дельбар и её брата, он прекрасно понимал, о чём говорил Кинай, и от осознания всей иронии происходящего ему почему-то стало нестерпимо досадно, в груди пробудился первобытный гнев. Разве недостаточно страдали лишённые пристанища и свободы дети, столько лет терпевшие издевательства, несправедливость и жестокость? Разве не хватило коварной судьбе тех мучений, которые они уже пережили? Переводя на редкость невозмутимый взгляд с капитана на его верную помощницу, Сулейман всё явственнее подмечал то, с каким решительным неверием воззрилась на Киная обескураженная Фурия, как неестественно округлились её объятые давнейшим страхом глаза, она приоткрыла рот, разомкнув пересохшие губы, но не издала ни звука, будто внезапно онемела. А Кинай всё продолжал мерить её непреклонно твёрдым взглядом, таившим внутри беспомощное сожаление, и постепенно появлялась на его вмиг постаревшем лице тщательно взвешенная решительность, искусно смешанная с бледным оттенком трогательной нежности. Не смея проронить ни слова, изумлённая команда неотрывно наблюдала за развернувшимся диалогом, не скрывая обуревавшего их любопытства, но им хватило мудрости и почтения не вмешиваться в сугубо личный разговор брата и сестры, подневольными свидетелями которого они оказались.       — Что... Что ты такое говоришь? — с трудом выговорила ошалевшая Дельбар, во все глаза воззрившись на капитана откровенно потерянным взглядом, и сделала пару шагов ему навстречу, бесцеремонно разглядывая его мрачное лицо. — Этого не может быть! Столько лет прошло... Ты уверен, что это действительно они? Может, ты ошибся?       — Ты была слишком мала, чтобы запомнить такие подробности, но я их помню, — чуть покачал головой Кинай, с окрепшим сочувствием ответив на умоляющий взгляд сестры, тревоги которой он никак не мог рассеять. — Я помню этот корабль, помню эти чёрные паруса, помню так отчётливо, словно видел их только вчера. Это правда, Дельбар. Они снова нашли нас.       — Что же нам делать? — вмешался Халим, привлекая внимание капитана, и напряжённо нахмурил пушистые седые брови, не выражая ни капли неуверенности или смятения.       Вместо ответа Кинай перевёл выжидающий взгляд на впавшую в непреодолимое замешательство сестру, точно безмолвно призывал её высказать своё мнение, но вместе с хвалённым терпением в жёстких глазах его зарождалось жгучее желание поторопить Дельбар, ведь время утекало сквозь пальцы, пиратский корабль подплывал всё ближе. Неусидчивая тревога полчищем кусачих муравьёв пробежала по спине Сулеймана под рубашкой, вынудив его постыдно вздрогнуть, несмотря на стойкое убеждение в собственном равнодушии, он с не меньшим вожделением ловил любое движение окаменевшего лица Фурии, даже подался вперёд всем своим подтянутым станом, боясь пропустить малейшую деталь в неподвижном облике девушки. Несколько мгновений Дельбар ещё пребывала во власти непостижимого замешательства, множество противоречивых чувств мелькало на недосягаемом дне её тенистых глаз, похожих на беспросветную пропасть, и на миг потерявший должную бдительность Сулейман едва не растворился в её заманчивой глубине, так и пленяющей чем-то опасным и одновременно волшебным. Никто из команды не смел подать голос, все затаив дыхание ждали решения старпома, которой Кинай позволил решить судьбу экипажа, отдавая дань их совместному прошлому, и впервые за прошедшее время кропотливых обсуждений Сулейман отчётливо осознал, что с таким же ненасытным трепетом жаждет услышать роковой ответ.       — Мы примем бой, — гордо вскинув точёную голову, громко отчеканила Дельбар, уставившись на брата с алчной решимостью в глазах, и слепая, долгие годы лелеемая жажда мести зажглась в её ледяном взгляде, чёрном и опасном, как сама ночь. — Теперь всё будет иначе. Пусть эти подлецы поймут, что мы ничего не забыли и не забудем. Нужно отомстить!       — Верно! — немедленно одобрил слова старпома могучий Кит, нетерпеливо разминая бугристые плечи. Стоящий рядом Тимьян с неприкрытым сомнением покосился на крепкого товарища и поспешил отступить в тень, словно выражая своё нежелание участвовать в этом. — Зададим им хорошую взбучку! Таким не место в морских краях, вот что я скажу!       — Последнее слово за Вами, капитан, — развернулся к задумчиво примолкшему Кинаю ясновидящий Шамиль, и беспрекословная стойкость, засветившая неистовым огнём его рассудительные глаза, отчего-то приятно согрела сердце Сулеймана, внушив ему надежду. — По Вашему приказу мы пойдём хоть на край света. Мы умрём за Вас.       — Никто не собирается умирать, старина, — добродушно усмехнулся Кинай, с облегчённой благодарностью посмотрев на высокого, худого штурмана, и во взгляде его Сулейману на миг почудилась не знакомая прежде скупая нежность. — Ваша преданность нашему святому делу мне известна, рядом с вами я ничего не боюсь. Да будет эта битва праведной. Великие Силы да пребудут с нами!       Все моряки в один голос гулким эхом повторили призыв своего лидера, наполняя тесное пространство каюты мощным звучанием стройных голосов, твёрдых, как кованая сталь, резких, как лезвие сабли, и могучих, как грозное рычание львиного прайда. Странная дрожь, не имеющая ничего общего с признаками ненасущной тревоги, прошлась по напряжённому телу Сулеймана, последние отзвуки этого складного хора продолжали трепетать у него в ушах, заглушая все окрестные шумы, и в какой-то момент ему нестерпимо захотелось подхватить священный зов к высшим силам, попросить их покровительства, необъяснимый порыв завладел им, словно стайный инстинкт, преследующий одинокого волка. Но поспешно он встряхнулся, яростно помотав головой, как бы прогоняя неугодное наваждение, и мысленно оградил себя от непрошеного влияния совершенно чужой ему связи, от презренного желания подчиниться этой на удивление убедительной власти, безжалостный стыд захлестнул его, когда он понял, что едва не пренебрёг собственным статусом в угоду мимолётного проявления слабости. Он был султаном, властелином огромной империи, падишахом всего мира, повелителем и полководцем, и ему уж точно не пристало выполнять роль последователя, ведомого чьим-то приказом. На своём корабле Кинай может командовать как угодно, но никогда и ни за что Сулейман не позволит ему диктовать условия великой империи османов, которая принадлежала и будет принадлежать лишь ему одному.

***

Воспоминание, в котором наказание сменяет награда.

Лето 1512 года, Маниса.       Оскаленные гигантские пасти с заточенными блестящими клыками, с которых капала вязкая голодная слюна, беспорядочно мелькали перед расширенными от непостижимого ужаса глазами оцепеневшего Ибрагима, неминуемо пытаясь добраться до его пышущей жаром живой плоти, из каждой огненными всполохами выплёскивалось зловонное дыхание смерти, что вселяло в объятую слепым страхом душу бесконтрольную панику. Из последних сил, каким-то чудом по-прежнему сохранившихся в тщедушном теле измотанного долгой погоней юноши, он с неистовостью одичавшего зверя пинал наседающих на него разъярённых псов ногами, уже не заботясь о том, чтобы попасть хоть в одного из них, главной его целью оставалась борьба за жизнь, так что не оставалось времени придаваться усталости. Казалось, вместо четырёх охотничьих собак на незадачливых друзей теперь нападала целая свора, мощные зубастые челюсти щёлкали со всех сторон, заливистый лай оглушал, перемежаясь с разгневанным рычанием и тонким поскуливанием псов, попавших под очередной размашистый удар отчаянной добычи. Вероятно, пленительный запах настоящего страха всё больше раззадоривал пьяных от этого недюжинного наслаждения тварей, подстёгивая их снова и снова кидаться на беззащитных людей, но и Ибрагим не собирался так легко сдаваться: паника вселяла в него странную безрассудную смелость, он едва ли отдавал отчёт своим действиям, в голове поселился свинцовый кровавый туман, заволакивая зрение, поселяясь в носу неизгладимой вонью разгорячённых бегом псин. Вскоре от этого затхлого аромата Ибрагима замутило, к горлу подступила тесная тошнота, голова закружилась, так что в какой-то момент он едва не свалился с корней садового дерева, на которых безуспешно искал спасения от смертоносных собачьих клыков, и он наверняка бы упал, прямо им на растерзание, если бы в последний миг в плечи ему не вцепились чьи-то тонкие нежные руки, в эти секунды поразившие его сокрытой в них силой. Чужие хрупкие пальцы мёртвой хваткой сомкнулись на одежде Ибрагима, удерживая его на месте, за спиной его прямо над ухом раздался испуганный девичий визг, почти жалобный, словно его не на шутку встревоженная обладательница умоляла своего единственного защитника, живой стеной стоявшего между ней и опасными псами, не оставлять её наедине с голодными животными. Внемля этому наивно ласковому голосу, впервые такому встревоженному и перепуганному, Ибрагим с усилием поймал утраченное равновесие и встряхнулся, прогоняя неугодный дурман, а изящное стройное тело спрятавшейся позади него Пегах крепко прильнуло к его взмокшей спине, сотрясаемое неукротимой дрожью, так что юноша отчётливо ощутил, как трепещет каждая аккуратная мышца этого стана, охваченного лихорадкой загнанного после бега дыхания. Сладостные воздушные потоки, исходившие от усталой девушки, приятно щекотали шею и ухо Ибрагима, неожиданно благотворно влияя на его растормошенное состояние, однако расслабляться пока явно не следовало: собаки и не думали остужать свой пыл, недосягаемая добыча, к тому же столь яро сопротивляющаяся им, пробуждала в их лютых сердцах всё больше ненасытной жажды, и, похоже, ещё не скоро им могла надоесть такая забавная игра. А вот Ибрагим постепенно терял не только силы, но и всякое желание и дальше бороться с охотничьей сворой: каждый его новый пинок становился слабее, дыхания в обожжённой тёплым воздухом груди почти не осталось, утомлённое тело отказывалось повиноваться и действовало словно независимо от туманного сознания. Как будто в насмешку над измученными друзьями, именно тогда, когда окончательно вымотавшийся юноша обречённо подумал, что им обоим пришёл конец, среди бесконечного злобного лая внезапно прозвучал резкий человеческий голос, подобно разящему хлысту ударивший разошедшихся псов сквозившей в нём неоспоримой властной строгостью, и, хотя голос этот показался Ибрагиму незнакомым, именно ему он обрадовался до глубины души. Вскоре озлобленное рычание своры сменилось пристыженным повизгиванием, с каким обычно провинившиеся щенки ластятся к матери-собаке, вымаливая у неё прощение, а между тем суровый голос жестоко осадил их, прерывая жалкий скулёж, и наградил таким отрывистым окриком, что даже мало что понимающий в происходящем Ибрагим невольно сжался, чувствуя ноющую боль в каждой клеточке своего напряжённого тела.       Теперь, когда опасность миновала, он позволил себе расслабиться, и замершая рядом Пегах, еле живая от первобытного страха, беспомощно обмякла, прильнув спиной к стволу древнего дерева. Одинаково учащённо дыша, друзья долго тупо смотрели друг на друга, не смея поверить в собственное везение, в чужих глазах напротив они видели точно такое же бездумное смятение, придающее им сходство с едва удравшей от опасного зверя дичью, прекрасный позолоченный взгляд Пегах уставился в лицо Ибрагиму с тайным беспокойством, значение которого мог понять лишь он: они чуть не погибли, и лишь чьё-то своевременное вмешательство спасло их от подобной незавидной участи. Кем бы ни оказался их таинственный спаситель, Ибрагим был готов на коленях благодарить его за оказанную помощь, и сильнее обуревавшей его несметной признательности его теребило лишь неизгладимое чувство вины, ведь именно из-за него охотничьи псы, разозлённые чужим вторжением на свою территорию, едва не загрызли его и Пегах, он подверг опасности не только себя, но и свою подругу, причём по совершенно глупой случайности. Неуклюже спустившись с дерева, Ибрагим протянул дрожащую руку Пегах, и пока не пришедшая в себя после пережитого девушка покорно вложила в неё свою хрупкую ладонь и спустилась на землю, покачнувшись на ослабевших ногах, но постаравшись скрыть своё расшатанное состояние, отчего юноша невольно испытал всплеск гордого восхищения её сильным духом. Хотелось вымолвить хоть слово, чтобы попросить прощения, но горло Ибрагима свело предательским спазмом, так что ничего, кроме надсадного хрипа, он из себя выдавить не сумел, да Пегах и не нуждалась в каких-либо объяснениях: обессиленно она прильнула своим ладно скроенным телом к телу юноши, словно по-прежнему ища в нём защиту, и от этого соприкосновения с чем-то поистине прекрасным ему стало намного легче. Ничто более не волновало его, само осознание того, что подруга в безопасности, рядом с ним, внушало ему непоколебимое убеждение в собственной важности, и, дабы окончательно уверить потрясённую девушку в том, что угроза действительно миновала, Ибрагим бережно обнял её, вместе с ней внутренне дрожа то ли от неостывшего страха, то ли от невиданного облегчения. Каким-то отдалённым краешком туманного сознания, ещё способного рассуждать здраво, юноша понимал, что самое трудное ещё ожидает провинившихся друзей впереди, но он всё никак не мог заставить себя отстраниться от Пегах, подпитываясь её неповторимым теплом, и только внезапное, слишком острое и навязчивое предчувствие неминуемой расправы вынудило его отпустить, наконец, подругу, которая с явной неохотой отпрянула от него, как от обжигающей стали. Обоим вдруг стало неловко, стеснительно, но они не сумели объяснить друг другу возникшее было между ними странно приятное напряжение: одновременно обернувшись туда, куда отступили остановленные кем-то шальные собаки, они так и замерли на одном месте, не смея шевельнуться, и Ибрагим мысленно попрощался со своей беззаботной, крайне чудесной жизнью в стенах господского дворца, оглушённый самыми ужасными, отчаянными предположениями. Увидев прямо перед собой, на расстоянии примерно пяти шагов, совершенно незнакомого мужчину, обескураживавшего своей неповторимой статностью и обилием жёсткой власти, что беззастенчиво плясала в бездне его мудрых синих глаз, оторопевший юноша просто не мог думать ни о чём ином, кроме скорого изгнания из поместья Манисы, причём, изгнания бесцеремонного, позорного и унизительного.       Изумлённые до глубины души друзья не нуждались в подсказках, чтобы понять, кто перед ними стоял: оказалось достаточно заметить, как в выражении подобострастной покорности распластались у ног незнакомца недавно свирепые, не знавшие пощады псы, жалобно поскуливая и топорща ухоженную шерсть, с каким невыразимо пожирающим покровительством смотрел он на их виноватые морды свысока, держа лишённый бороды подбородок гордо приподнятым. Не ускользнула от внимания Ибрагима и выдержанно величественная поза зрелого мужчины: руки он держал за спиной, крепкие покатые плечи — расправленными, пробирающий взгляд его выражал сдержанное любопытство, больше насмешливое, нежели искреннее, и обращалось оно именно к молодым виновникам происшествия, в этом Ибрагим нисколько не сомневался. Только потом его окончательно потерянный взор наткнулся на застывшего рядом с незнакомцем на почтительном расстоянии чуть позади него Сулеймана, чья аккуратная подтянутая фигура выглядела до ничтожности хрупкой и тощей по сравнению с натренированным станом бывалого воина, впервые Ибрагим видел, чтобы его шехзаде, неизменно властный, гордый и уверенный в себе, складывал руки перед собой наподобие дворцовых слуг и смиренно опускал голову, не смея даже взглянуть на того, кто сосредоточил вокруг себя всё некогда имеющееся у него влияние. Впервые юноша наблюдал, как его смелый благородный друг склонялся перед чужой силой, не помышляя противоречить ей, куда-то вдруг испарилась его былая раскрепощённость, и оттого неприятная боль теснила испуганное сердце Ибрагима, которому по-прежнему чудилось, что происходит что-то непозволительное, неправильное. Уставившись в землю неуловимым взглядом, притихший Сулейман хранил напряжённое молчание, до сих пор ни разу не посмотрев на своего незадачливого друга, сковавший его призрачный страх читался в каждой сжатой мышце его одеревенелого стана, и тихое дыхание невольно споткнулось в груди Ибрагима, когда тяжёлый взгляд не известного ему гостя медленно переметнулся на шехзаде, вонзившись в него с таким проникновением, будто желал испепелить заживо. С достоинством вытерпев эту пытку, Сулейман не дрогнул, не подал ни единого признака жизни, только веки его, обрамлённые мягкими ресницами, обречённо опустились, пряча от излишне требовательного взора его предательски изумлённые глаза.       — Так ты следишь за порядком в своём санджаке, исполняя мою святую волю? — раскатывая на языке каждое слово, угрожающе произнёс незнакомец, поразив оцепеневшего от немого восхищения Ибрагима утробной вкрадчивостью твёрдого голоса, холодного и обжигающего, как крупные хлопья летящего с неба снега. — Полагаю, этим безобразием ты хотел развлечь меня. Если так, у тебя ничего не вышло.       — Я бы не посмел поступить так с Вами, повелитель, —приглушённо, но достаточно отчётливо выдавил Сулейман, явно чувствуя беспомощную неловкость из-за случившегося, и стыдливо потупил глаза. Теперь Ибрагим убедился, что его предположения оказались правдивы: тем, кто спас ему и Пегах жизнь, отозвав бесновавшихся собак, был никто иной как сам султан Селим, о приезде которого в Манисе говорили уже очень давно. Осознание пагубности произошедшего с новой силой навалилось на Ибрагима, так что он неудержимо покачнулся, на миг испугавшись, что вот-вот лишится чувств из-за бушевавших в нём противоречивых эмоций. — Простите меня за это недоразумение, мне очень жаль. Я немедленно разберусь с виновниками беспорядка.       — Нет уж, — безжалостно отрезал Селим, демонстративно отвернувшись от поникшего сына, и внезапно воззрился прямо на Ибрагима, ударив его в грудь несоизмеримой мощью своего пылающего взгляда. — Я хочу сам с ними поговорить. Эй, вы двое, сейчас же подойти!       Коротко переглянувшись, Ибрагим и Пегах вместе сошли с места, с огромным сопротивлением собственным инстинктам сокращая расстояние между ними и пышущим неявной яростью султаном, с каждым шагом, приближавшим его к неминуемой расправе, юноша всё отчётливее ощущал увесистый камень где-то в груди, прямо там, где должно было биться охваченное животным страхом сердце, неизгладимый ужас полностью завладел им, очистив голову от всяких суетливых мыслей. Перед глазами маячил грозный образ великого падишаха, властелина всего мира, он источал столько неоспоримой власти, что Ибрагим просто не мог не подчиниться его приказу: к султану он двигался бездумно и неосознанно, словно околдованный, и зачарованный взгляд его при этом неотрывно изучал истинное воплощение мирового господства в человеческой плоти, изучал долго, пристально и бесцеремонно, хотя ему следовало прекратить это ещё тогда, когда падишах только появился. И всё же, прекрасно понимая недозволенность подобной дерзости, Ибрагим не пытался остановить себя; он медленно, взвешенно, точно неприручённая дикая лань, приближался к своему повелителю, беспрестанно поддерживая с ним зрительный контакт, но ни доли каких-либо иных чувств или мыслей не отразилось в тёмных глазах Селима — они оставались холодны, как лёд. В конце концов, ощутив, что больше не в силах бороться с уничижающим давлением чужого властного взгляда, Ибрагим признал поражение и потупил взгляд вниз, а после вместе с Пегах он согнулся в самом прилежном и безупречно выверенном поклоне, на какой только был способен, провожаемый всё тем же пытливым взором, что мерил его свысока оценивающе и броско, ничуть не смущаясь оглядывать юношу с головы до ног с выражением скучающего интереса. Усилием воли Ибрагим приструнил поднявшееся изнутри неосмысленное негодование и спустя пару мгновений выпрямился, снова поднимая на султана открытый взгляд.       — Итак, — пугающе развязно протянул Селим, переводя суровый взор с Ибрагима на обескураженную Пегах с виновато опущенной головой и спустившимися ей на лицо серебристыми прядями, так удачно закрывавшими её золотые глаза. — Мне будет весьма интересно послушать, как вас угораздило натравить на себя охотничьих псов. Что молчите? Я жду.       — Это моя вина, повелитель, — тут же выпалил Ибрагим, не дав Пегах и рта раскрыть, и удивлённая подруга недоумённо покосилась на него, явно не понимая, что он задумал. — Я только хотел посмотреть на псарню шехзаде, я ведь ещё никогда не охотился с собаками. Пегах отговаривала меня, пыталась остановить, но я её не послушал.       — А ты, собственно, кто такой? — с намёком на подозрение нахмурился Селим, прожигая худое тело юноши беззастенчивым взглядом, и его несколько пренебрежительный взор задержался на испачканном, помятом и изодранном кафтане Ибрагима, полыхнув едва заметной насмешкой.       — Меня зовут Ибрагим, я товарищ шехзаде и его спутник, — гораздо более уверенно продолжил тот, стараясь сохранять приветливое выражение лица, и чуть приободрился, когда стальные глаза султана заискрились невольным интересом. — Я родился в Парге, в Греции. Раньше я жил в другом поместье недалеко отсюда, пока шехзаде не забрал меня в свой дворец.       Ещё несколько мгновений Селим молча прощупывал изучающим взглядом странного юношу, погрузившись в какие-то свои мысли, и все присутствующие напряжённо замолчали в ожидании его реакции, не осмеливаясь даже лишний раз вздохнуть. Воспользовавшись случаем, Ибрагим наконец посмотрел на не проронившего до сих пор ни слова Сулеймана, тенью стоявшего позади своего отца, но его тут же постигло глубинное разочарование: шехзаде словно нарочно избегал встречаться глазами с другом, взор его, хоть и оторванный от земли, устремился совсем в другую сторону и казался непривычно безжизненным, высушенным какой-то неизвестной печалью. Уязвлённый подобным равнодушием, Ибрагим непонимающе поморгал и с большим напором воззрился в ничего не выражающее лицо Сулеймана, тщетно пытаясь привлечь его внимание, но тот, даже если и чувствовал на себе чужой просящий взгляд, предпочёл не отвечать на него и так и оставил потерянного товарища внутренне томиться решительным недоумением.       — Похоже, тебе очень нравится охота, Ибрагим из Парги, — снова заговорил Селим, отвлекая юношу от безутешных раздумий, и внимательные глаза его оценивающе сощурились, придавая ему сходство с затаившимся в кустах терпеливым хищником. — Ты, вероятно, не раз сопровождал моего сына в лесу.       — Так и есть, повелитель, — с долей тайной гордости кивнул Ибрагим, мгновенно позабыв о странном поведении Сулеймана, и даже позволил себе чуть улыбнуться, предчувствуя, что совсем скоро падишах сменит-таки гнев на милость. Застывшая рядом с ним Пегах немного расслабилась, тоже ощутив перемену ветра, но в прекрасном взгляде её пока теплилась боязливая настороженность. — Мы с шехзаде часто охотимся вместе и возвращаемся с богатым уловом.       — Славно, — без намёка на одобрение бросил Селим, разом потеряв зародившийся интерес к юному собеседнику, и отвёл взгляд от приосанившегося Ибрагима, мгновенно вернув своему тону холодную небрежность. — Не терпится увидеть тебя в деле, молодой охотник. На днях я отправлюсь на охоту, и вы трое поедете со мной. В ваших же интересах сделать так, чтобы я остался вами доволен.       Не прибавив больше ни слова, Селим резко развернулся спиной к обескураженным подросткам и широкими шагами прошествовал в глубь сада по одинокой аллее, так что троица едва успела проводить своего повелителя поклоном, пока тот не затерялся где-то среди деревьев, сопровождаемый верными стражами и четвёркой разомлевших на солнцепёке собак, которые преданно увязались за своим хозяином и теперь расслабленно трусили за ним следом, помахивая лохматыми хвостами. Долго Ибрагим не мог заставить себя оторвать взгляд от того места, где он в последний раз видел мощную фигуру статного султана, множество неуловимых противостояний восставало в его по-детски впечатлённой душе, он всё никак не верил собственной удаче: мало того, что повелитель не наказал его и Пегах, так он ещё пригласил их с собой на охоту! Первая встреча с султаном обернулась для Ибрагима поводом для горделивой радости, хотя обещала закончиться чем-то невыразимо ужасным, и в порыве переполнявших его возвышенных эмоций он покрутил головой в поисках Сулеймана, чтобы разделить с ним эту неожиданно выпавшую на их долю честь. Однако шехзаде рядом не оказалось: место подле Пегах, где он только что стоял, пустовало, и, когда растерянный Ибрагим оглядел сад, ища знакомую складную фигуру друга, заметил её уже в нескольких шагах от себя, удручённо сгорбленную и подавленную, быстрой поступью уходящую под сумрачную тень пустынного парка.