Дельфины плавают в шторм

Я говорил тебе о трёх хищных зверях. О трёх хищных зверях, овладевших человеческим духом. Это тигр, лев и волк. Один из них — тщеславие, второй — гордыня, третий же — зависть. Ибрагим паша, «Великолепный век», 63 серия

      Пыльное, подёрнутое странным серебристым налётом лезвие матово сверкнуло в рассеянных лучах бледно горящей лампады, и Сулейман неодобрительно поморщился, заметив, что не может разглядеть в его стальной глади собственного отражения. Оружие, судя по всему, было довольно старым, давно не использовалось и лежало здесь, в самых закромах корабля, всеми забытое, как, впрочем, большинство на славу выкованных клинков, что усеяли собой всё небольшое помещение оружейного склада и теперь в полном беспорядке валялись тут и там, словно бесполезный мусор. Похоже, экипаж «Свободного» крайне редко доставал из столь богатого запаса какие-либо сабли, поскольку довольствовался тем, что имел при себе, но Сулейман, привыкший искать незаменимую пользу даже в самом коротком кинжале, никак не мог одобрить такого пренебрежения. Взвесив в руках добротно отлитый клинок, он отметил про себя его увесистость, безупречно сочетавшуюся с гибкой манёвренностью, удобную рукоять, точно намеренно слепленную под его ладонь, а, проведя кончиками пальцев по самому краю серого лезвия, лишний раз убедился в том, что оружие никто не затачивал уже несколько лет. Непонятная серебристая пыльца осталась на огрубевшей коже бывалого воина, призрачная и несущественная на ощупь, так что на какое-то мгновение Сулейману почудилось, будто древняя сабля вот-вот рассыпется в прах прямо у него в руках — настолько удивительно было наблюдать неподдельную бесполезность грозного оружия. Влажной тканевой тряпкой султан провёл по грязному лезвию, счищая с него позорные следы чужой беспечности, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы привести клинок в достойное состояние, так что пришлось признать его окончательную негодность. Сам Сулейман едва ли понимал, почему такая несущественная проблема вдруг кольнула его в самое сердце нестерпимым разочарованием, но всё же он с презрением отбросил испорченное оружие в кучу других таких же неисправных сабель, которые теперь он совсем не горел желанием проверять. Отточенное с годами долгого правления стремление к неоспоримому совершенству взыграло в гордой душе Сулеймана, порождая справедливые упрёки, которые хотелось немедленно выплеснуть в лицо безвольному существу, вынужденному хранить безнадёжное молчание. Вот только кому он мог высказать своё недовольство? Кинаю или, может быть, Дельбар? Да станут ли эти вольнолюбивые смельчаки внимать его замечаниям? Ведь для них он никто, они с трудом-то поверили в то, что имеют дело с самим султаном, повелителем великой и непобедимой Османской империи!       Корабль мягко качнуло на очередном холме взметнувшейся волны, и Сулейман, не удержав равновесие, пошатнулся, привалившись плечом к деревянному борту тёмного трюма, где царила звенящая неподвижность, поражающая своей безжизненностью. Поскольку самый низ судна уже погружался в жадные воды вечно неспокойного моря, стены здесь обладали особой стойкостью: ни единой щели, ни единой прорехи, так что не чувствовалось никаких воздушных потоков, способных хоть немного разбавить всеобщую мертвенность, и оттого внутри почти физически ощущалась какая-то извечная тьма, приправленная разве что замогильной прохладой. Несмотря на бледное сверкание вокруг зажжённых лампад, мрак продолжал наседать со всех сторон, нагнетая и без того невыносимое присутствие всеобъемлющего одиночества, и невольное напряжённое ожидание прокрадывалось в бесстрашное сердце Сулеймана, словно бы вот-вот должно было произойти нечто невероятное. Хотя, предстоящая схватка со странными пиратами, имеющими отношение к его новым знакомым, уже представлялась чем-то из ряда вон выходящим, и до сих пор султан не мог поверить, что всерьёз собирается участвовать в этой опрометчивой затее. Выбора у него особо не оставалось: или он примет бой вместе со всеми, показав при этом, чего на самом деле стоит, или предпочтёт отсиживаться в укромном уголке подобно последнему трусу. Почти мгновенно Сулейман принял решение помочь Кинаю расправиться с пиратами, что неумолимо настигали их, явно заметив на горизонте среди пустынного моря источник неплохой наживы, и не замедлил поделиться своими соображениями с Ибрагимом; впрочем, по одному только непримиримому взгляду верного друга Сулейман понял, что тот не отступит, даже если сам повелитель прикажет ему в это не вмешиваться. И вот теперь, испытав весьма неожиданную потребность наладить союз с недавними врагами, султан заставил себя предложить им свою помощь и в итоге оказался в оружейной комнате, что находилась в самой нише корабля, редко кем когда-либо посещаемая. Он увидел достаточно, чтобы осознать, как мало на самом деле у отважных моряков шансов на победу в этой неравной битве, но для Киная и его команды игра явно стоила свеч.       Плотная дверь за спиной ушедшего в свои мрачные размышления Сулеймана вдруг распахнулась, впуская внутрь игривые потоки гулявшего по коридорам корабля соленоватого воздуха, и, резко обернувшись, повелитель выхватил зоркими глазами из взбледнувшейся тьмы коренастый силуэт седого Халима, непривычно ярко сверкавшего в сумраке пронзительным взглядом. Непоколебимая решимость заполонила его доброе лицо, почти полностью стирая с него вечные черты доверчивой мягкости, так что с трудом в этом опытном воине узнавался прежний миролюбивый повар, обладающий, казалось, невозмутимым нравом. Столь резкая перемена в умиротворённом состоянии мудрого моряка немного ошеломила Сулеймана, заставив его проникнуться ещё более крепким уважением к этому проницательному человеку, и он поприветствовал вошедшего вежливым кивком, внутренне обрадовавшись, что больше не придётся терпеть гнёт одинокой пустоты. Халим, в свою очередь, встретил султана проникновенным наклоном головы в выражении неподдельного почтения, которое только усилило изумление Сулеймана, но вместе с тем приятно согрело его растерянное сердце. Ему даже немного полегчало, однако облегчение это длилось недолго: следом за Добряком в комнату в развязной манере полноправного хозяина ступил Кит, заслонняя своим сильным, крупным телом теплющийся свет лампады, так что внутри мгновенно будто стало труднее дышать и ощущение беспомощной слепоты вытеснило мимолётную уверенность. Рядом с этим грозным воином Сулейман чувствовал себя до неприличия уязвимым, ничего не значащим, а тот словно упивался производимым впечатлением и нарочно запугивал бывших пленников, беззастенчиво красуясь перед ними своей непревзойдённой силой. До сих пор султану удавалось как-то избегать лишних пересечений с острым на язык моряком, но на этот раз деваться было некуда: насмешливо-презрительная ухмылка исказила грубоватые черты Кита, когда колкий взгляд его вперился в Сулеймана, но недрогнувший повелитель с тайным вызовом ответил на этот взор, всем своим видом демонстрируя готовность постоять за собственную честь. Казалось, лишь присутствие рассудительного Халима препятствовало разыграться давно назревшему противостоянию, по оттенённому закоренелой и непонятной ненавистью лицу Кита было понятно, что невысказанные резкие слова так и бурлят у него в груди, норовя прорваться наружу. И всё же, Сулейман повёл себя умнее: не смея предоставить тайному противнику шанса для нападения, он напустил на себя маску умело сымитированного безразличия, что он научился делать превосходно за годы своего правления.       — Так и знал, что этим османам нельзя доверять ответственные поручения, — даже не пытаясь скрыть пренебрежение, фыркнул Кит, явно раззадоренный внезапным равнодушием, с каким султан встретил его прямой вызов. — Столько времени прошло, а здесь всё по-прежнему! И как нам драться с врагами, если у нас ни одного оружия?!       — Остуди пыл, Кит, — примирительно произнёс Добряк, прежде чем задетый несправедливым упрёком Сулейман успел поставить наглеца на место, и с намёком на дружескую улыбку обернулся на него. — У нас вполне достаточно клинков, не переживай. Кстати, почему бы тебе не подготовить пушки? Насколько я знаю, Фурия и Кошачий Глаз вдвоём не справляются.       — Будешь ты мне указывать, как же, — недовольно проворчал моряк, угрожающе напрягая мускулистые плечи, однако не стал спорить и послушно вышел из трюма, исчезнув во мраке овеянного морской прохладой коридора. В оружейной комнате тут же словно прибавилось света и пространства, так что Сулейман позволил себе немного расслабиться, как никогда обрадовавшись тому, что остался с Халимом наедине.       С тихим вздохом покачав головой, Добряк как ни в чём не бывало прошествовал мимо султана в глубь трюма и с вполне настоящей сосредоточенностью принялся изучать взглядом сваленные на полу сабли, словно не он только что стал свидетелем очередной грубости со стороны товарища. Немало поражённый его невозмутимостью, Сулейман долго не решался заговорить, хотя в голове теснилось множество вопросов, и даже досадовал на себя за эту секундную робость, которой не должен был подвергаться ни при каких обстоятельствах. Несколько минут они провели в ненапряжном молчании, слушая, казалось, каждый какие-то свои затаённые мысли, но довольно быстро неестественная тишина начала действовать Сулейману на нервы: среди её плотных, липких сетей он чувствовал неприятное отторжение, хотелось непременно убедиться, что мир ещё не вымер, что остались ещё в нём живые души. Полностью погружённый в изучение оружия Халим едва ли обращал внимание на шаткое состояние султана, позабыв уже и о Ките, и о присутствии рядом с ним постороннего обывателя, однако долго терпеть возникшую неловкость Сулейман не собирался.       — Кит всегда такой? — наобум спросил он, просто чтобы хоть чем-то разбавить давящее на уши безмолвие; на самом деле, его не слишком-то интересовало прошлое этого грубияна. — Или это он нас так ненавидит?       — Не обращайте внимания, султан, — не изменяя своей учтивости, проговорил Халим, с неподдельным пониманием в лазурных глазах обернувшись на Сулеймана. — Жизнь его была тяжела и трагична, вот он и затаил злобу на весь мир. Его мать была рабой в господском доме, где он и появился на свет. Едва успев родить, женщина умерла, благо, другая рабыня взяла мальчика под своё крыло и вырастила. Ему дали имя Абан¹. Когда он подрос, хозяин дома взял его к себе в услужение, лишив обычного ребёнка не только семьи, но и детства.       Несколько неясных мыслей теснилось в голове Сулеймана, пока он не перебивая внимал рассказу Халима, и все размышления его вскоре свелись к собственному дворцу: тысячи женщин мечтали попасть в легендарный Топкапы в поисках лучшей доли, каждая страстно желала разделить ложе с великим османским султаном, ради семьи ли или из-за искренней любви, но чаще — ради власти. Разумеется, Сулейман знал об этом, но ничего не мог изменить в надломленной жизни этих женщин, он лишь покорно принимал их ласки и ухаживания, надеясь на то, что кто-нибудь из них станет счастливой продолжательницей Османского рода и подарит ему достойного сына. Только с появлением шехзаде наложница получала во дворце немалый вес: члены султанской семьи боготворили её, осыпали драгоценными подарками, баловали особым вниманием, и та, свысока поглядывая на своих соперниц, внутренне ликовала и беззастенчиво красовалась обретённым статусом госпожи. Остальные же обречённо ждали своего часа, некоторые и вовсе убивали на это всю свою молодую жизнь, пока в итоге их не выдавали замуж, но всё-таки у этих рабынь до поры до времени были и жильё, и пища, и надежда на лучшее существование. Ничего общего с той зверской обстановкой, о которой сейчас рассказывал Халим, ни одной женщине, попавшей под своды роскошной обители султана, не пришло бы в голову жаловаться на то, что она несчастна. Но тяжёлая судьба Кита действительно глубоко поразила Сулеймана, до сих пор не задумывавшегося о том, что среди господ существуют безжалостные изверги и жестокие тираны, которые видят в людях исключительно свою собственность и с необъяснимым равнодушием наблюдают за их страданиями, не пытаясь хоть как-то облегчить их участь.       — Прошло много лет, прежде чем наша команда освободила этого невольника, за всю свою жизнь не видевшего ничего, кроме мрачных стен господского дома, — продолжал тем временем Халим, и глубокий голос его окрасился заунывным мотивом какой-то особенной грусти, понятной далеко не всем. — Абан настолько возненавидел своего надзирателя, что сразу же согласился вступить в Морское братство и бороться за правое дело.       — Тяжёлая судьба, — глухо обронил Сулейман, решив проявить участие, хотя всё равно Кит не обрёл в его глазах ни капли симпатии.       Не успел он добавить что-то ещё, чтобы выразить сочувствие по поводу пережитого Абаном, как в уши внезапно ударил оглушительный пушечный залп, прокатившись по телу сокрушительной волной и отдавшись в голове гулкой тяжестью, от которой потемнело в глазах и испарилось на миг ощущение опоры под ногами. Покачнувшись, Сулейман растерянно огляделся, словно намеревался увидеть вражеское ядро, пробивающее насквозь деревянное судно, однако ломкий треск разрушенного борта, последовавший за выстрелом, раздался где-то вдали, ясно указывая на то, что «Свободный» пока не пострадал. Напрашивался лишь один вывод: это стреляла команда Киная, стремительно настигая своих заклятых врагов, это был предупредительный залп, призванный вынудить пиратов остановиться. Сердце неистово забилось в стеснённой груди Сулеймана, будто в ожидании славного боя, знакомый опьяняющий азарт заполнил всё его хладнокровное существо, а в душе расцвело безудержное желание броситься на защиту, хотя среди моряков не находилось ни одного османского воина. Прозвучал вызов на битву, и Сулейман был готов к ней.

***

      Одного мгновения хватило, чтобы безвозвратно уничтожить висящее над безоблачным морским пространством тихое умиротворение, поселить вокруг неусыпное чувство смертельной опасности, тягучее и свирепое, словно разгоравшееся пламя, и наполнить бескрайний вольный простор удушливым запахом свежепролитой крови и ледяной смерти. На смену разрушительным пушечным залпам пришёл разрозненный хор множества человеческих голосов, преисполненных закоренелой ненависти, предсмертной агонии и безутешной одержимости, так что в считанные минуты над ровно дышащей пеленой отливающего нежной зеленью моря разразилось нешуточное противостояние, плотно засевшее в сердцах его зачинщиков неизгладимой страстью. Ни секунды никто из них не колебался; стоило врагам увидеть друг друга в лицо, и тут же с губ сорвался первый дикий вопль, предшествующий отважному, почти безрассудному нападению, сгустившийся от царящего вокруг напряжения воздух прорезал первый тонкий свист заточенной сабли, за которым последовал разрывающий слух звон. Серебристые лезвия схлестнулись между собой, с бешеной скоростью замелькали над головами дерущихся, отражая полированой поверхностью глядящее с неба испуганное солнце, будто поблекшее от того кровопролития, что развернулось прямо под ним. Слепящие блики суетливо бегали по деревянной палубе, отскакивая от зеркальных граней смертоносных оружий, серые тени, перемежаясь, поглощали друг друга, когда две противоборствующие силы сходились в безжалостной схватке. Вот первые капли вишнёво-красной крови окрапили палубу стонавшего под тяжестью множества людей корабля и тут же застыли несмываемым пятном, полыхая в солнечном свете, словно молодые лепестки алой розы. Разъярённый ветер трепал поднятые паруса, так что старая, местами протёртая ткань тяжело шуршала, безвольно извиваясь под натиском воздушного движения, и ветреный порыв далеко разносил неутихающее эхо свирепых криков, заставляя бесшумно существующую морскую обитель в страхе замирать перед сокрушительной силой ненасытной человеческой ненависти.       Чужая сабля просвистела в опасной близости от уха, отсекнув, кажется, пару коротких волосков на виске, и попавший в самую гущу безжалостной бойни Ибрагим инстинктивно отшатнулся, спасая беззастенчиво обнажённую шею от смертельного удара. Раньше, чем мозг успел правильно оценить обстановку и подсказать, что делать дальше, тело само сгруппировалось и приложилось лопатками к полу, переходя в плавный кувырок, и мгновением позже Ибрагим очутился за спиной своего противника — щуплого, грязного, облачённого в мешковатые лохмотья пирата, чьи разбросавшиеся по плечам спутанные волосы и измазанное в какой-то непонятной саже небритое лицо придавали ему совершенно жуткий и устрашающий вид, довершаемый безумным блеском раскосых чёрных глаз. Не медля, Ибрагим подобрался к врагу поближе, почти физически ощущая цену каждого потраченного мгновения, и одним точным ударом сабли сбил его с ног, из-за чего незадачливый бродяга позорно растянулся на полу и оглушённо замер, безрассудно продемонстрировав воину свою прежде недоступную уязвимость. Разящая османская сабля незамедлительно обрушилась на беспомощного противника, глубоко пронзая разгорячённую плоть в области живота до самых досок, чавкающий звук разрываемого мяса приласкал навострённый слух Ибрагима, тёплая кровь фонтаном брызнула из смертельной раны, покрывая лезвие оружия и руки до самых закатанных рукавов рубашки. С усилием вынув саблю из бездыханного тела, Ибрагим смерил убитого пирата презрительным взглядом и затем вступил в бой с новым противником, вкладывая в каждый удар всю переполнявшую его ярость, всю победоносную веру в святость затеянного сражения, словно действительно решение Киная зажгло его сердце бессмертной преданностью, как в давнюю пору долгих походов, совершённых под знаменем великой империи. Давно уже он не чувствовал такого стремления, давно воинственная душа так трепетно не рвалась в бой, бросая вызов самой смерти, давно стёрлось из памяти незримое, но такое ясное тепло тысяч согретых отважной воинской кровью тел, что наступали на врага за его спиной единым рядом, слушая его твёрдый приказ. И теперь, сражаясь за совершенно чужую для себя правду, рискуя жизнью во имя тех, кого даже толком не знал, Ибрагим ощущал знакомый неукротимый азарт, который заглушал животный страх смерти, и не мелькнуло в нём ни доли сомнений, как если бы речь шла о чести родной империи, связавшей его нерушимыми узами сокровенной клятвы. Очередной мерзкий разбойник пал от его руки, испустив последний вздох, прежде чем его обмякшее тело с глухим стуком опрокинулось на пол ему под ноги, но вошедший во вкус противостояния воин не собирался расслабяться, беспрестанно оглядывая поле беспорядочной бойни выискивающим взглядом на случай, если кому-то могла понадобиться его помощь.       Запятнанная тёмно-багровыми лужами подсохшей и свежей крови палуба «Свободного» превратилась в смертельно опасное мессиво ожесточённой схватки, изменившись до неузнаваемости: шедшие друг на друга с обнажённым оружием моряки скалились, словно дикие звери, а их подчас нечеловеческие вопли до холода в костях напоминали злобное рычание безумных волков. С трудом среди бешеной давки Ибрагиму удалось отыскать знакомые лица, и улучённого мгновения ему хватило, чтобы проследить за тем, как продвигаются дела экипажа, оказавшегося в пугающем меньшинстве — бросая вызов пиратам, Кинай явно не рассчитывал, что врагов будет настолько много. Самого капитана Ибрагим заметил первее других, сцепившегося с каким-то крупным пиратом на мостике рулевого, и невольно приковал к нему заворожённый взгляд — настолько поразительно ловко и своевременно опытный моряк уклонялся от небрежных выпадов бродяги, безупречно владея собственным от природы гибким телом, настолько резкими и точными были его удары, всегда достигающие своей цели, несмотря на то, что стиль боя разительно отличался от того, которому научился Ибрагим в рядах османской армии. Хотя увлечённый жаркой схваткой Кинай едва ли следил за правильностью осанки и техникой нападения, предполагающей сначала думать, а потом пускать в ход оружие, его неповторимое мастерство не могло не восхитить Великого визиря, за свою жизнь видавшего не так уж много по-настоящему достойных воителей. Вот бесстрашный капитан смело полоснул саблей прямо по лицу разъярённого пирата, чьи дикие глаза так и пылали сгоравшей в них лютой ненавистью, затем тут же оттолкнул его прочь, так что разбойник с криком отшатнулся к краю палубы и перегнулся через перила, опрокинувшись за борт. Несмолкаемый шум сражения заглушил громкий всплеск воды, с каким бунтующие волны поглотили свою очередную жертву, и Кинай, явно удовлетворённый этой маленькой победой, на несколько мгновений замер посреди мостика, шумно дыша, заглатывая солёный воздух большими порциями и приходя в себя. Рубашку и жилет его покрывала свежая кровь, растекаясь по ткани рубиновыми пятнами, рыжеватый мех встопорщился, словно поднятая дыбом шерсть учуявшего опасность животного, но полные неизгладимой решимости тёмно-карие глаза смотрели из-под широкополой шляпы воинственно и дерзко, от их стального блеска что-то боязливо дрогнуло в груди Ибрагима, беззастенчиво разглядывавшего этого безрассудного храбреца. Сразу несколько пиратов навалилось на едва успевшего перевести дух Киная, подминая под себя его поджарое тело, и в мгновение ока грозный силуэт капитана скрылся под грудой разгневанных бандитов, исчезая с поля зрения османского воина.       Засмотревшись на захватывающий поединок лидера «Свободного» с заклятыми врагами, Ибрагим сам чуть не попал под роковой удар чужого оружия и в последний миг увертнулся от напавшего на него со спины бродяги, нацелевшего острую саблю прямо ему в плечо. Продолжая неусыпно следить за происходящим вокруг, визирь всего парой выпадов покончил с навязчивым противником, бесцеремонно оборвав ниточку его порочной жизни, и тут же зацепился внимательным взглядом за сражавшихся неподалёку товарищей, неординарную внешность которых он не мог не узнать среди одинаково мрачной толпы потрёпанных пиратов. Поигрывая в лучах позднего августовского солнца золотистой шевелюрой, с врагами отважно дрался ловкий Шамиль, отбиваясь от нескольких противников сразу, свободные нежные пряди его песчаных волос так и прыгали по аккуратному лицу, когда он набрасывался на окруживших его пиратов, отпугивая их резкими взмахами сабли и яростными искрами, летящими из разноцветных глаз. Казалось, столпотворение наседающий на моряка разбойников вот-вот одержит верх над отчаянным бойцом, но рядом с Шамилем мельтешил верный Грач, смело защищая своего старшего друга и в самый неожиданный момент атакуя пиратов, словно обозлённый волчонок, свято охраняющий единственную мать. Вдвоём они смотрелись очень гармонично и даже опасно, впрочем, разбойники и сами уже осознали их скрытую силу и постепенно отступали, переключаясь на других членов экипажа «Свободного». Внезапно, неизвестно откуда, в гущу пиратов бросилась неуловимая белая молния, маленькая, но резвая, и опешившему от неожиданности Ибрагиму бросилось в глаза яркое красное пятно, мгновенно подсказавшее ему, кто на этот раз вступил в битву против целой оравы неотёсанных бандитов.       Не пропуская ни единого удара, с безукоризненным мастерством управляясь мощной саблей, хрупкая Дельбар отважно вломилась прямо в круг сгрудившихся около её товарищей пиратов, не обратив внимания на их несметное количество, и только в первые минуты поединка умудрилась убить сразу двоих нападающих, оставив у врагов весьма неприятное впечатление. Почувствовав исходившую от маленькой девушки нешуточную угрозу, рассвирепевшие бродяги набросились на неё всей гурьбой, несмотря на беспорядочные взмахи оружия, какими неунывающая Фурия пыталась отогнать врагов, явно вознамерившихся покончить с ней, и чьи-то особенно дерзкие сабли сумели-таки достать старпома, несколько раз полоснув её по худым плечам, обнажённым лёгкой майкой. Неудачно оступившись, растерявшаяся от такого напора Дельбар приклонилась к полу, и в тот же миг какой-то пират с яростным криком замахнулся на неё оружием, обрушивая на замешкавшуюся соперницу сокрушительный удар, так что Фурия отвернулась, инстинктивно заслонив лицо рукой, и только многочисленные железные браслеты на её тонких предплечьях спасли девушку от глубокого пореза — вражеское лезвие с протяжным звоном врезалось в стальные украшения, так и не достав бронзовую кожу. Безжалостный разбойник, однако, не собирался отступать: с мерзким скрежетом его оружие скользнуло по браслетам Дельбар, отчего та поморщилась, и отчётливый страх пугливой птицей затрепетал в её чёрных глазах, когда невыносимое давление грубой мужской руки опрокинуло её на пол, вынудив открыть перед врагом беззащитное тело. Больше уже Ибрагим не стал медлить: сбросив с себя непрошенные чары постыдного оцепенения, он стремительно бросился к поверженной Дельбар, рассталкивая столпившихся вокруг неё пиратов, и в последний момент резанул склонившегося над ней бандита прямо по спине, так что тот с надсадным хрипом повалился на палубу и больше не шелохнулся, застыв у ног османского воина бесформенной грудой.       Ещё не отзвенело глухое эхо его предсмертного вздоха, а один из его товарищей уже со всей животной свирепостью набросился на Ибрагима, мгновенно позабыв о Дельбар, и с лёгкостью повалил на палубу, так что воин не сдержал короткий вопль, больно приложившись позвоночником к твёрдой поверхности. Над собой он увидел горящие непримиримой жаждой глаза врага, тело оказалось обездвиженно непреодолимым давлением — разбойник навалился на него всей своей массой, бесцеремонно подминая под себя, наступая коленями на бёдра, его цепкие пальцы с силой стиснули запястье ведущей руки, лишив Ибрагима последней возможности защититься. Какое-то время он продолжал сопротивляться чужой мощи, упрямо не желая признавать поражение, непрестанно извивался под весом разбойника и до ноющей боли в натруженных мышцах напрягал руку, стараясь как-нибудь хитро извернуться и достать врага саблей. Однако довольно быстро пират пресёк эти безнадёжные попытки: резко прижав левую руку Ибрагима к полу, он надавил коленом на запястье правой и другим безжалостно впечатал его в доски, так что Великий визирь с нарастающей паникой почувствовал, что не может пошевелиться. Лицом он ощущал горячее дыхание бродяги, приправленное мерзкими нотками трупного разложения, сквозь надоедливый шум в ушах различил холодный звон вынутого из ножен оружия, а потом ледяное лезвие острого клинка коснулось нежной кожи на шее аккурат под подбородком, и сбитое дыхание на миг застыло в груди, боясь оборваться. Не сразу Ибрагим осознал, что его готовятся убить, когда же колющая боль пронзила шею, заставив позорно вздрогнуть, сердце панически застучало будто одновременно в каждой жилке напряжённого тела. С неотвратимой обречённостью понимая, что ничего не способен сделать, Ибрагим дёрнул головой и суетливо оглядел перевёрнутое перед ним поле сражения, малодушно надеясь, что вот-вот кто-нибудь заметит его бедственное положение и спасёт его от такой бесславной смерти. Как назло, на глаза не попалось ни одной знакомой фигуры, однако затуманенный безумным ужасом взгляд всё-таки выхватил из начавшей сгущаться вокруг темноты чей-то мускулистый силуэт, застывший посреди битвы прямо в нескольких шагах от прижатого к полу воина и, весьма удачно, смотревший в этот момент именно на него. Это был Кит.       — Кит! — несмотря на сдавивший шею кинжал, прокричал моряку Ибрагим и с нескрываемой мольбой уставился в его непроницаемые глаза, чувствуя, как каждое новое слово даётся ему всё труднее. — Помоги мне!       Но моряк, к великому изумлению визиря, даже не шелохнулся, ни один мускул на дрогнул на его каменном лице, хотя не было никаких сомнений в том, что он услышал просьбу. Когда вражеский клинок внезапно увеличил давление на шею Ибрагима, вынудив того судорожно вздохнуть в попытке проглотить непрошенный стон, плотно сжатые в одну линию губы Кита вдруг лёгким движением изогнулись в презрительной ухмылке, а в хладнокровном взгляде застыло мрачное выражение мстительного торжества, словно наблюдать за неподдельным страхом османского воина доставляло ему особенное удовольствие. Явно вознамеревшись узнать, чем всё это закончится, моряк не спешил возвращаться к превранному сражению и продолжал неподвижно стоять, опустив в пол окровавленную саблю, с лезвия которой капля по капле стекала чужая кровь, собираясь в маленькие бликующие лужицы на освещённых солнцем досках. Обезумевшему от отчаяния Ибрагиму казалось, будто равномерный стук падающих капель гулко и отчётливо раздаётся прямо у него в ушах, а кровь, окрасившая оружие предателя, на самом деле принадлежит ему, запоздалое осознание собственной беспомощности вдруг обессилило его, так что пропало всякое желание сопротивляться тому, что неизбежно. Настроившись на скорую встречу с неминуемой смертью, Ибрагим жалел лишь о том, что последнее, что ему доведётся увидеть, — это затянутые затаённой злобой глаза Кита, приютившие в своих глубинах торжествующую улыбку.

***

Воспоминание, в котором происходит раскол.

Лето 1512 года, Маниса.       Широкая тропа, выложенная белой шуршащей галькой, пролегала в беспрепятственной досягаемости, безлюдная и открытая всеобщему обозрению, но ослеплённый собственными неуправляемыми чувствами Сулейман намеренно свернул в непроходимые заросли разросшегося газона и напролом двинулся в глубь этих дебрей, не обращая внимания ни на хлеставшие по лицу гибкие ветки высоких кустов, ни на попадавшиеся под ногами выкорченные из-под земли корни, о которые он то и дело спотыкался. Жгучий стыд, опаляющий кожу нестерпимым жаром, гнал его вперёд, всё дальше от ненавистной ему поляны, где он только что вконец опозорился перед своим повелителем и собственным отцом, сравнялся с землёй в его глазах, и, что самое ужасное, предал данное обещание, наглядно продемонстрировав великому султану, что не достоин чести наследовать трон империи. Разве Селим теперь признает своего единственного шехзаде преемником Османской династии, разве благословит его на справедливое правление после того, что увидел? Одно лишь воспоминание об унизительной сцене внушало Сулейману непреодолимое отчаяние, хотелось спрятаться, так чтобы никто-никто не сумел бы его отыскать и снова упрекнуть в недостойном поведении, но никак нельзя было скрыться от самого себя, от собственной совести и от приправленных откровенным разочарованием ледяных глаз отца. Тяжёлый взгляд султана словно по-прежнему прижимал его к земле, заставляя чувствовать себя жалким и ничтожным, и, сколько бы Сулейман ни пытался отделаться от пугающего ощущения внутренней наготы, его всё преследовало жуткое понимание, будто властный взор Селима продолжает бесцеремонно изучать его бесстыдно распростёртую душу, пронизывая её насквозь, безжалостно уничтожая неприкосновенную гордость. Каждое небрежно брошенное ему в лицо отцовское слово до сих пор оглушительным эхом пульсировало в голове шехзаде, так что он не слышал собственных мыслей, растревоженное сердце никак не желало успокаиваться и стучало всё громче, по мере того как Сулейман стремительно мчался сквозь парк, яростно ударяя руками по надоедливым листьям и веткам, преграждавшим ему путь. Он не помнил, сколько миновал тропинок, однако вскоре ему пришлось остановиться: роща закончилась, и перед затуманенным взглядом возникла территория дворцового сада, где всё лежало как на ладони и царила притягательная тишина, отталкивающая, тем не менее, своей простодушной откровенностью. Дальше идти не хотелось.       Замерев у окраины парка, Сулейман с тяжёлым дыханием оглядывал пространство перед собой острым взором, краем уха слушая ненавязчивый шелест летней листвы над головой, и постепенно его сердцебиение приходило в норму, сбрасывая с отчуждённого существа серую пелену отрешённости. Снова его кожи коснулись боязливые ласки опьяняющего теплом солнца, золотистые нити огненных лучей запутались в волосах, теребимых ленивым ветром, снова вернулось удушающее ощущение дневной жары, от которой тело покрылось испариной, а тяжёлая ткань богатого кафтана стесняла движение, мешая даже груди, совершающей один за другим частые вздохи. Хотя внешние чувства совсем не интересовали Сулеймана, слишком глубоко потонувшего в собственном угнетении, кое-что всё же не смогло остаться для него незамеченным: кто-то всё это время шёл за ним по пятам и сейчас стоял позади него, такой же запыхавшийся, но по-наивному охваченный глубинным непониманием, терпеливо ждущий, когда на него обратят внимание. Мгновенное осознание пронзило шехзаде, словно громовой раскат среди безоблачного неба, и новая волна бессильной ярости захлестнула его, так что он еле сдержался, чтобы не обернуться и не наброситься на непрошеного нарушителя его одиночества с нескончаемыми упрёками, которые сокрушительным вихрем пронеслись в голове, но почему-то так и не попали на язык. Чужое боязливое дыхание, слишком явно и подобострастно приглушённое, начинало раздражать Сулеймана, как и ненужное присутствие того, кого он меньше всех хотел сейчас видеть, но всё-таки он резко обернулся и ничуть не удивился, встретившись с округлёнными от неподдельного смятения глазами Ибрагима.       — Шехзаде, — робко, но твёрдо подал голос смущённый юноша, даже не пытаясь скрыть бесконечное сожаление, пропитавшее весь его пугливый взгляд унизительным страхом. — Вы в порядке?       — О чём ты вообще говоришь?! — тут же вспыхнул Сулейман, дождавшись, наконец, удобного случая, чтобы выплеснуть всё своё негодование, и даже испытал приступ мстительного торжества, когда обескураженный Ибрагим отшатнулся, вздрогнув. — Я опозорился перед своим отцом и повелителем, я пал в его глазах, а ты смеешь спрашивать меня о моём состоянии! Не ты ли устроил всё это? Хотел помешать мне?!       — Как Вы могли подумать такое? — с нотой затаённой обиды в чуть дрожащем голосе возразил Ибрагим, выдержав яростный взгляд друга, так и метающий огненные молнии. — Это случайность, клянусь Вам! Я не хотел, чтобы так вышло...       — Если бы не хотел, не вышло бы! — в гневе оборвал его вышедший из себя шехзаде, порывисто шагнув к застывшему юноше, и беспомощно сжал ладони в кулаки, не зная, куда деться от переполнявшей его ярости. — Ты всё испортил! Теперь отец разочарован во мне, и всё из-за тебя! Я с таким трудом добивался его доверия все эти годы, так долго пытался оправдать его надежды, а ты разрушил абсолютно всё в один миг!       Уязвлённо отпрянув, словно его только что ударили, Ибрагим растерянно заморгал, и в глазах его засветилась откровенная боль, смешанная с решительным непониманием, невыразимым раскаянием и исступлённым сожалением. Вся эта какафония чужих горестных чувств внезапно обрушилась на разъярённого Сулеймана огромным снежным комом, почти заставив его устыдиться сказанных в горячке ранящих слов, но он уже не мог и не хотел останавиться: беззащитное перед его властью, готовое покорно сносить все оскорбления существо стояло перед ним, силясь найти оправдание этому унижению, и, казалось, ни звука не слетело бы с его губ, даже если бы шехзаде в самом деле поднял на него руку. Какое-то тщательно запрятанное душевное мучение плескалось на самом дне почерневшего от печали взгляда Ибрагима, однако он молчал, то ли теряясь, что говорить, то ли понимая, что в этом нет смысла, и молчание это, по своей тайной силе сравнимое с опасным искушением, столь болезненно отозвалось в груди Сулеймана, что он поспешил отвернуться, пока неподдельная горечь друга не вынудила его дать слабину и извиниться за необдуманные речи. Всё-таки в нём ещё теплилась не уничтоженная окончательно господская гордость, пусть Ибрагим знает, с кем имеет дело и что будет ожидать его, если он посмеет разочаровать представителей стоящей над ним власти.       — Повелитель простит Вас, — спустя несколько томительных мгновений и потому неожиданно раздался за спиной шехзаде глухой, бесцветный голос юноши, лишённый какой-либо особой интонации и оттого прозвучавший как-то безнадёжно, почти безжизненно. — Вы его сын, он не сможет долго сердиться. Вы достойный шехзаде, и повелитель знает об этом. Вы тоже должны знать.       Больше он ничего не сказал, хотя неосознанно Сулейман был готов услышать что-то ещё, затем обманчиво бережное безмолвие нарушил невесомый шелест быстро удаляющихся шагов, что плавно взлетели к бездонному куполу пустого пространства и так же нежно рассеялись, после чего вокруг воцарилась всё та же равнодушная тишина, словно и не было прогремевшего в её чертогах рокового спора. Нет, Сулейман не смотрел Ибрагиму вслед, странно тяжёлая истома теснила ему грудь, терзая ожесточённое сердце, а внутри исподволь поднималось непрошеное чувство невозвратного упущения, которое рождало сосущее присутствие мертвенного одиночества. Хотя уже несколько мгновений назад отзвенело немое эхо чужих аккуратных шагов, застывший у окраины сада шехзаде будто продолжал ловить его отдалённые переливы, слишком правдоподобно похожие на неразборчивый лепет беспечных листьев или на трепетание молодой травы, когда по ней рябью пробегает игривый ветер. Мнимое, стремительно тающее присутствие друга неотвратимо покидало Сулеймана, вновь оставляя его наедине с бессильной злобой, почему-то терпеть боль от свежих ожогов, нанесённых неистовым пламенем безутешной ярости, стало труднее, но единственно верное средство, чтобы справиться с этой уничтожающей болью, невыносимо претило ему, поэтому шехзаде предпочёл выбросить из головы открытые миру, неизменно проницательные и доверчивые ореховые глаза, что даже сейчас точно издалека заглядывали ему прямо в душу. Действительно ли он ощущал эту настойчивую тягу, или то был лишь плод его расшатанного воображения, Сулейману распознать так и не удалось, и, постаравшись поскорее забыть произошедшее, он выступил из-под надёжного крова пышных деревьев под вездесущие поползновения солнечного сияния и направился прямо ко дворцу, вознамерившись начать подготовку к предстоящей охоте.