Дельфины плавают в шторм

Врагов ты знаешь, друзей берегись. Хюррем Султан, «Великолепный век»

      Душераздирающий вопль прорезал изуродованное нечеловеческими яростными криками тесное пространство, насквозь пропитавшееся железным запахом крови и удушливыми зловониями копоти, пота и грязи, и врезался прямо в уши ушедшего с головой в смертельную схватку Сулеймана, вернув его из пьянки желаемого азарта в суровую реальность, о которой он уже и думать забыл. Перед его затуманенным красной пеленой необъяснимой жестокости взором маячили лишь безжизненные тела подлых разбойников, пронзённые его саблей, наседавшие со всех сторон пираты сменяли друг друга так часто, что он и не пытался запомнить их одинаково безумные, небрежные лица, обрамлённые лохматыми гривами спутанных волос. Сколько обезглавленных и непостижимо изувеченных трупов прошло через него, Сулейман давно сбился со счёта, но времени отдавать дань отнятым жизням и с должным смирением принимать их ушедшие к Аллаху души у него не оставалось, хотя до сих пор ему приходилось сражаться исключительно с настоящими воинами, смелыми и верными своему идеалу, как и он сам, а потому представляющими в его глазах более чем достойных противников. Раньше, во времена больших походов, Сулейман вёл свои несметные войска на праведный бой за веру и истину, поднимал оружие за благополучие и процветание своей великой империи, прославляя её имя, и цель, преследуемая им, казалась тогда ему естественной, необходимой, одобренной самими небесами. Сейчас же, безостановочно разя оружием бесчисленных врагов, Сулейман не находил того возвышенного смысла, ради которого стоило проливать кровь, в груди его не билось заветное осознание того, что он ввязался в эту потасовку во имя чего-то важного, что каждая смерть будет затем сполна окуплена задуманной идеей. Оттого султан с нарастающим стыдом чувствовал себя одним из этих безнравственных головорезов, обычным разбойником, не знающим ни чести, ни воинской доблести, с каждым новым убийством омерзительное ощущение застывшей на руках чужой крови всё больше ужасало его, внушая непозволительные сомнения. Трудно сказать, прогремел ли тот леденящий душу крик во спасение или в наказание утонувшему в кровавом море Сулейману, только благодаря ему он наконец сбросил с себя стальные оковы жестокого плена и впервые окинул свежим взглядом учинённую вокруг резню, участником которой ему невольно пришлось стать. Горы мёртвых тел, уже мало похожих на человеческие, усеяли палубу «Свободного», и свежие жертвы бесформенными грудами валялись прямо под ногами Сулеймана, так что он ужаснулся самому себе, увидев, сколько пиратов уже полегло от его оружия, хотя, казалось бы, обычных бродяг, ничего не смыслящих в порядочности, жалеть явно не стоило. Путеводной звездой для султана сияло незабвенное воспоминание о том, что Кинай сам решил начать эту битву — это он повёл своих людей в неравный поединок против оравы бандитов, это по его прихоти, продиктованной якобы давно задуманной местью, немногочисленный экипаж «Свободного» обречён рисковать жизнями ради борьбы, в которой ему не победить. Несмотря на добровольное решение принять участие в битве, теперь Сулейман остро пожалел об этом, более того, жгучая злоба охватила его, когда ему вдруг стало понятно, что его силу просто-напросто используют ради какой-то призрачной, а то и вовсе подлой цели — ради убийства и возмездия. Словно в один миг опомнившись, Сулейман всадил щедро политый кровью клинок в грудь очередного нападавшего, пронзив его насквозь, поспешил оттолкнуть от себя мгновенно обмякшее, но ещё тёплое тело, чтобы не чувствовать мерзкого дыхания смерти на своём лице, и только потом окинул пространство вокруг себя лихорадочным взглядом, пытаясь отыскать того, кому принадлежал панический зов о помощи. Неприятные, пугающие подозрения закрались ему в душу, поскольку этот пронзительный, необычайно переливающийся голос показался ему до невозможности знакомым, однако, снова и снова проходясь выискивающим взором по залитой кроваво-красным солнцем палубе, мысленно он молил Аллаха, чтобы его роковые ожидания не оправдались.       Преисполненный отчаянного искания взгляд Сулеймана, словно по чьей-то намеренной наводке, сразу выхватил из перемежившихся между собой пёстрых одежд и бесконечно движущихся тел единственно приятный, желаемый силуэт, среди происходящего повсюду безумия казавшийся ещё более благородным и безупречным, обладающим той возвышенной силой, о которой другие не имели никакого представления. Но воспрянувшее было сердце тут же безнадёжно сжалось от вспыхнувшего в нём ледяного страха: в нескольких шагах от султана по-звериному скалившиеся разбойники безжалостно прижимали к палубе обескураженно застывшего Ибрагима, и зловеще блестевший в лучах жаркого солнца клинок нацелился ему в шею, упираясь лезвием аккурат туда, где панически пульсировала загнанная в ловушку жизнь. Поразило Сулеймана и то, что его визирь даже не думал сопротивляться, хотя постыдное отчаяние, готовое перерасти в недозволенный испуг, так и плескалось в его лихорадочно сверкавших карих глазах, а всё вытянутое в предельном напряжении обездвиженное тело мелко дрожало, будто мышцы свело болезненным спазмом, мешавшим воину даже закричать. Счёт шёл на секунды: малейшее промедление, и пираты доведут своё грязное дело до конца, им это ничего не стоило, а Сулейман по собственной недальновидности потеряет лучшего друга, поддержка и непритязательная мудрость которого как никогда нужны ему в этой чужой для него среде. Предательское ошеломление сковало султана по рукам и ногам, когда он сфокусировал пошатнувшийся от потрясения взгляд на пригвождённом к полу беспомощном Ибрагиме, затем свирепая сила, словно ветреный порыв, сорвала его с места, заставив стремглав броситься к поверженному другу, но его преследовало мерзкое ощущение, что бежит он невыносимо медленно, будто утопая в вязком болоте, а между тем вражеское оружие всё ближе подбирается к уязвимому горлу Ибрагима. Немыслимое отчаяние сдавило грудь Сулеймана, выбив из лёгких последнюю порцию воздуха.       — Ибрагим! — во всю мощь своего голоса закричал он, будто одним только своим воплем мог спасти находившегося на волоске от смерти друга, и как нарочно споткнулся о чьё-то бездыханное тело, едва не потеряв равновесие.       Лишь на миг Сулейману пришлось опустить взгляд, чтобы не растянуться позорно на полу среди греемых солнцем трупов, но, стоило ему снова взметнуть глаза на Ибрагима, и перед ним предстала уже совершенно иная картина. По-прежнему ошарашенный произошедшим визирь медленно отползал в сторону, не торопясь возвращаться к кровопролитной схватке, а немигающий взгляд его намертво вцепился в юркую поджарую фигуру воителя в чёрном, что отважно наседал на пирата вдвое крупнее его, стремительно оттесняя врага от недавней жертвы. То был Грач: бесстрашно бросившись на помощь Ибрагиму, изворотливый юнец с неожиданной скоростью осыпал точными ударами противника, воспользовавшись элементом внезапности, и опасная сабля рассвирепевшего от подобной наглости разбойника бесполезно рубила воздух совсем рядом с неуловимым моряком, не причиняя ему ни малейшего вреда. Можно было с лёгкостью засмотреться на отполированное мастерство молодого воина, крайне редкое для столь неопытного бойца, однако Сулеймана, вопреки этому соблазну, гораздо больше интересовало состояние Ибрагима, так что он порывисто обернулся, оставив позади Грача, и вонзил одержимый взгляд туда, где в последний раз видел друга. С немалым удивлением султан обнаружил, что Ибрагим уже успел оправиться от потрясения и теперь как ни в чём не бывало продолжал сражаться с бесконечным потоком врагов, словно и сам стремился поскорее стереть из памяти постыдное происшествие, едва не стоившее ему жизни. Убедившись, что с его визирем действительно всё в порядке, Сулейман развернулся навстречу знатно поредевшему потоку свирепых разбойников, сбросив с себя неугодное оцепенение, и приготовился снова отбиваться от них, однако коварные бандиты снова каким-то образом опередили его, и, прежде чем султан опомнился и поймал темп горячей схватки, множество врагов набросилось на него со всех сторон, смыкаясь вокруг одинокого воина, словно мощная волна, накатывающая на обглоданный морем утёс. Не смея поддаваться отчаянию, Сулейман продолжал отбиваться от мелькавших у него перед глазами оружий, так и норовивших пронзить его бесконечно двигающееся тело, но даже столь прославленный, сильный полководец не имел шансов справиться один на один с несметной оравой беспощадных головорезов. Чьи-то грубые руки одновременно вцепились Сулейману в плечи и руки, стремясь обездвижить, так что он ясно расслышал, как угрожающе затрещал кожаный материал его кафтана под нещадным терзанием пальцев, а затем сокрушительная сила яростно толкнула его в грудь, и потерявший всякую опору султан в мгновение очутился на полу, успев заметить лишь то, как стремительно опрокинулся мир у него перед глазами. Странным показалось ему ощущать бесцеремонные, почти хозяйские прикосновения по всему телу; вездесущие дерзкие руки словно бы добрались абсолютно до каждого участка, обжигая кожу сквозь одежду своей дикостью, и при этом Сулейман совсем не мог пошевелиться, настолько сильным и непреодолимым было вражеское давление. Одинаково неотёсанные, страшные лица склонились над ним, беззастенчиво изучая, точно желанную добычу, горящие неистовой жаждой одержимые глаза с невиданным нахальством прощупывали его с головы до ног, и в каждом устремлённом на него первобытном взгляде читалось еле сдерживаемое вожделение — убить, уничтожить. Не только эта странная, лишённая всего человеческого страсть поразила Сулеймана, но и его нынешнее, крайне уязвимое и постыдное положение: раньше, за все годы минувших походов и войн, он никогда и никому не проигрывал и уж тем более не позволял врагу повалить его наземь, обездвижить, торжествовать при виде беспомощной жертвы, которой он, великий правитель непобедимой империи, ни разу в жизни не становился. Где его честь, где величие, где неоспоримая власть, способная всех недругов поставить на колени? Почему именно сейчас он вдруг проиграл, столь позорно сдавшись недостойным противникам? Действительно ли дело в нем, в том, что за время плена он ослабел и потерял былую сноровку, или причина крылась в чём-то более глубинном, составляющем непостижимую тайну даже для него самого, Сулейман определить затруднялся, только очередная попытка выбраться из такого щекотливого положения ничего ему не дала, сотни цепких рук, напротив, лишь с большей силой вдавили его в пол, так что с нарастающей паникой султан почувствовал, что его тело больше не принадлежит ему: он больше не мог управлять им. Нагретый, густо пропитанный омерзительным запахом смерти и крови воздух отдавался в груди ноющей болью, разъедая оболочку ненасытных лёгких, вздохов решительно не хватало, чтобы усмирить нагнетающие признаки острого страха, и с каким-то отдалённым отчуждением Сулейман ощущал, как трепетно колышется его открытая небу грудь от неукротимой дроби бешено бьющегося сердца. Только теперь он вдруг осознал, что перестал слышать резкие, бесконечные крики, холодный звон стали, тяжёлые предсмертные стоны: битва закончилась, но не улеглась последовательно, постепенно угасая по мере того, как померк жадный азарт её участников, а оборвалась внезапно, неожиданно, словно по какому-то суровому приказу, веления которого никак нельзя было ослушаться. Звенящая тишина, воцарившаяся над недавним полем кровопролитной бойни, чудилась чем-то непривычным и обманчивым заворожённо прислушавшемуся к ней Сулейману, навевая на него неоправданные подозрения, и он, не обращая внимания на удерживающих его в неподвижном состоянии пиратов, извернулся и запрокинул голову, пытаясь занять такое положение, чтобы было удобно наблюдать за тем, что теперь произойдёт, после странного завершения этого жестокого поединка. Нестерпимая досада одолевала его: меньше всего ему хотелось, чтобы Ибрагим или, ещё хуже, экипаж Киная увидел его поверженным, беспомощным и униженным, стали свидетелями его оскорблённого достоинства. По сердцу огненными когтями полоснул уничтожающий стыд, за ним вспыхнуло неистовое желание немедленно исчезнуть, бесследно раствориться, лишь бы не чувствовать на себе многочисленные безнадёжные взгляды, преисполненные неуправляемого страха и тайного разочарования, избавиться от отвращения к самому себе, к собственной уязвимости.       Разбойники, явно получавшие несметное удовольствие от бессильной ярости своей редкой добычи, внезапно рывком подняли Сулеймана с пола, вцепившись в его плечи, и вздёрнули на ноги, продолжая удерживать султана на месте, хотя тот уже не думал и не пытался сопротивляться, решив принять поражение достойно. Расправив плечи и подав вперёд грудь, он гордо вздёрнул подбородок и смерил окруживших его пиратов непроницаемым взглядом, чувствуя, как страх постепенно оставляет его, а на смену ему приходит равнодушное презрение к бесчестным головорезам. Окинув пристальным взором заполненную моряками палубу, Сулейман заметил, что две противоборствующие силы окончательно разделились, заняв каждый свою сторону, и напротив него теперь в тесную кучу сбились хозяева «Свободного», продолжая испепелять оставшихся в живых пиратов неистовыми взглядами, всё ещё горящими бессознательным желанием истребить давних врагов. На правах капитана Кинай стоял впереди всех, держась с манерой истинного лидера, не выказывая ни малейших признаков бездумной ярости или алчной жажды, в его вызывающе неподвижной и гордой позе, с безупречной осанкой и горделиво приподнятой головой, читалось требовательное хладнокровие, рассеянная тень, отбрасываемая широкими полями шляпы, таинственно скрывала расчётливо прищуренные карие глаза, так что становилось весьма затруднительно определить подлинное выражение его застывшего лица. Замершая по правое плечо от брата Дельбар лихорадочно метала дикие взгляды по толпе пиратов, словно бы искала кого-то определённого, её впалая худая грудь часто колыхалась в такт загнанному дыханию, чёрные волосы, развеваемые ветром, липли к лицу, но не закрывали пронзительных тёмных глаз, что лишь на миг задержались на Сулеймане, блеснув странной искрой мимолётного узнавания, но мгновенно перепрыгнули куда-то в сторону. Молодой Грач рядом с неразлучным напарником Шамилем с долей нетерпения переминался с ноги на ногу, то и дело вопросительно косясь на старшего приятеля, и отличавшийся непоколебимым спокойствием разноглазый штурман одним лишь движением светловолосой головы остужал его неумеренный пыл, безмолвно прося проявить должную выдержку. С мрачным выражением на окроплённом кровью лице взирал свысока на врагов вспыльчивый Кит, замерев в замкнутой позе со сложенными на широкой груди руками, с окрепшим вниманием наблюдал за происходящим Халим, сощурив добрые голубые глаза от воссиявшего над морским пространством солнца, и только Севера и Тимьяна не было видно среди собравшихся — вероятно, их занимали более важные дела. И, наконец, выискивающий взор Сулеймана зацепился за знакомую подтянутую фигуру Ибрагима, что стоял по ту сторону палубы в одном ряду с экипажем «Свободного», обшаривая скопление пиратов испуганным взглядом, и, когда его бесконечно паникующие светлые глаза наткнулись на повелителя, неожиданно попавшего в плен к кровожадным разбойникам, такое обезоруживающее замешательство вмиг отразилось на его побледневшем лице, что у Сулеймана невольно ёкнуло сердце. Но он не подал ни малейшего вида, никак не отреагировал на молчаливую вспышку изумления, напротив, он вдруг лишился каких-либо эмоций, точно случившаяся неудача огромным пластом отрешения легла на его истоптанную в кровь душу, точно искренне (в этом он не мог сомневаться) отчаяние друга больше не трогало его. Действительно, Сулейман ожидал от самого себя проявления ответного беспокойства, ожидал, что ему захочется хоть как-то подбодрить павшего духом визиря и уверить его, что всё будет хорошо, но вместо этого он испытал один лишь всепоглощающий внутренний гнёт, желание отгородиться от всего и ото всех — от тех, кому не удалось защитить его, по чьей вине он потерпел поражение. Медленно, но верно его охватывал невыразимый гнев.       — Кинай, — внезапно раздался где-то позади скрипучий, режущий слух неприятный голос, напоминающий скорее мерзкий хрип лающего шакала, чем человеческую речь. Сулейман обернулся, жадно выхватывая в толпе обладателя столь резкого тембра, но для него все пираты были на одно лицо. — Вот уж не думал, что спустя столько лет мы встретимся таким образом. Ты помнишь меня?       Толпа головорезов вдруг пришла в ритмичное движение, повинуясь какой-то таинственной, стоящей над ними всеми силе, и складно расступилась, являя Сулейману того, кому принадлежали эти брошенные словно с великим одолжением слова, пропитанные легко уловимым оттенком откровенной угрозы. Невысокий, но достаточно крепкий для своего роста мужчина отделился от нестройного собрания пиратов, выступив вперёд, и мгновенно привлёк к себе всеобщее внимание обилием экзотических и крайне вызывающих подробностей, какими пестрел весь его необычный облик. Чёрный гладкий камзол, уже порядком потрёпанный, старый и давно не ухоженный, с развязной манере свисал с его натруженных плечей, расстёгнутый настежь, так что виднелись грязная, пыльная рубашка и заплатанные шаровары, всё тело его увешивали железные резные ремни, самого разного размера стальные цепи, поржавевшие от времени, кое-где замечались даже связки белых клыков каких-то животных, очевидно, морских. Как и у всех его подопечных, немытые волосы спутанными копнами спускались на плечи, тускло поблёскивая в лучах солнца бронзовой ржавчиной, а отталкивающе искривлённое в извечной насмешливо-коварной ухмылке лицо покрывало обилие колец в самых различных местах, что выглядывали из ушей, горбатого широкого носа, сухих, потрескавшихся губ, обрамлённых редкими усами, которые как-то резко переходили в небрежную бороду, явно давно не стриженную и лишённую какого-либо ухода. От одного лишь плотоядного взгляда его пожирающих янтарных глаз Сулеймана бросило в непонятную дрожь: он взирал на всех с такой собственнической надменностью, что казалось, будто он неустанно ищет нечто, представляющее для него ежесекундный интерес, срочно необходимое для того, чтобы немедленно удовлетворить его внезапно возникшую пошлую потребность. Именно с таким вгоняющим в холодный ступор выражением он смотрел теперь на смело застывшего перед ним невозмутимого Киная, который, однако, всё-таки выдал одолевающее его презрение пренебрежительно сморщенным лицом, и без всякого стеснения прощупывал капитана «Свободного» крайне неприятным Сулейману хищным взором, как будто Зверь был его вещью.       — Я знаю, кто вы, — пугающе тихо, но чеканя каждое слово, произнёс Кинай, с нескрываемым вызовом встретив беззастенчивое поведение пирата, и на дне его потемневших от ужасных воспоминаний глаз заплескалась безудержная ярость. — Это вы напали на нашу деревню несколько лет назад. Это вы превратили меня и мою сестру в безвольных рабов! Вы разрушили нашу жизнь!       — Изверги! — запальчиво вскрикнула Дельбар, в отличие от брата, не пытаясь подавлять бьющую из неё мощным ключом заклятую ненависть, и бросилась было прямо к пирату, всерьёз намереваясь развязать с ним новую драку, но твёрдая рука Шамиля, лёгшая ей на плечо, вовремя удержала её на месте. — Вы заплатите за то, что сделали с нами!       — Жалкие оборванцы, когда-то попавшие на мой корабль, ничуть не изменились, — хрипло усмехнулся пират, смерив Фурию таким взглядом, словно она была грязью у него под ногами, и пугающий насмешливый оскал обнажил его кривые зубы, половина из которых блестела золотом. — Моё имя Зехир¹ реис, но в морях меня знают как Стервятника. Если вы считаете, что наша встреча спустя столько лет случайна, вы жестоко ошибаетесь: я не единственный, кто всё ещё помнит вас и жаждет свести с вами счёты.       Как бы брат и сестра ни пытались сохранить самообладание перед лицом давнего врага, всё-таки странные намёки пирата явно ввели их в заблуждение: от Сулеймана не укрылось, как они бегло обменялись растерянными взглядами, точно молчаливо спрашивая друг друга о значении этих странных фраз, но в то же время на лице каждого неминуемо отразилось мимолётное и такое нежеланное понимание, ясно доказывающее, что кое-что им всё же было знакомо. Нехорошее предчувствие холодком пробежало по спине Сулеймана, внутри прочно поселилось неотвратимое осознание зреющей угрозы, которую уже никто не мог предотвратить; стрелу выпустили, и теперь оставалось ждать, когда же она найдёт свою главную цель, а её хитрый обладатель положит конец затянувшейся игре и наконец раскроет свои карты. Всеобщее смятение витало в отягчённом воздухе, обвивая экипаж «Свободного» плотной дымкой усыпляющего замешательства, постепенно все попали под непобедимое влияние чужой принудительной силы, жаждущей нагнать как можно больше страха, и сотни невысказанных, безответных вопросов теснились в голове каждого, превращая даже опытных бойцов в лёгкую добычу. Терпение Киная опасно дрожало на грани, из-за чего всё его тело сковало предельным напряжением, но он не смел прямо обратиться к своему заклятому неприятелю, невольно поражая Сулеймана своей непоколебимой гордостью.       — Меня послала за вами Ясемин² хатун, ваша бывшая госпожа, от которой вы нагло сбежали, — ожесточённо процедил Зехир, с нескрываемым наслаждением наблюдая за непреодолимым ошеломлением Киная, и принялся мерить палубу размеренными шагами, настукивая нагнетающую дробь каблуками сапог. При каждом движении тяжёлые железные цепи тихо звякали, сталкиваясь звеньями. — Я уверен, вы не забыли её. Госпожа воздаст вам по заслугам за вашу дерзость, как только я приведу вас к ней. Теперь для меня это не составит никакого труда.       — Ты глупец, если думаешь, что мы добровольно пойдём за тобой! — смело бросила в глаза пирату оправившаяся после замешательства Дельбар, не дрогнув под прицелом его плотоядного взгляда.       — А я и не думаю, — с притворной мягкостью проворковал Стервятник, многозначительно сверкнув безжалостными глазами в сторону воинственной девушки, и внезапно плавно сменил направление, пройдя сквозь толпу расступившихся перед ним разбойников. В груди Сулеймана образовалась обречённая пустота, когда он понял, что капитан пиратов устремился именно к нему. — У меня есть действенный способ заставить вас подчиниться.       Равномерный перестук намеренно замедленных шагов всё приближался, сопровождаясь надоедливым звоном стальных цепей, и вскоре Сулейман, даже не глядя на подошедшего врага, всем своим существом ощутил его близкое присутствие, бесцеремонное и своевольное, странным образом возбуждающее прежде непокорный расчётливый разум вездесущим давлением неконтролируемой паники. Непрошенная обескураженность, однако, мгновенно сменилась отталкивающим презрением, заглушившим любые другие чувства, когда гнилостный запах, похожий на едкую смесь пота, крови и гари, ударила в нос, так и призывая Сулеймана неприязненно поморщиться, но ни единый мускул не дрогнул на его каменном лице. Напустив на себя маску холодного безразличия, султан демонстративно не удостоил подошедшего Зехира даже косым взглядом, чем наверняка вызывал в нём возмущение, и продолжал с завидным безразличием смотреть прямо перед собой, не ища никого взглядом и не собираясь одаривать какого-то бандита своим драгоценным вниманием. Несмотря на мастерски сотканный вокруг бесчувственный кокон, Сулейман прекрасно ощущал на себе множество прикованных к нему глаз, излучающих самые разные чувства, от непреодолимого желания немедленно убить до неконтролируемого страха, и ни на один обращённый на него взор он так и не снизошёл ответить, предпочитая отгородиться от внешней суеты и спокойно обдумать, что делать дальше. Стоящий сбоку от него Зехир с невиданным нахальством прощупывал его алчным взглядом, задерживаясь на гордом развороте плечей, безупречной осанке и приподнятом подбородке — что и говорить, своим статным видом Сулейман никак не походил на испуганного, зажатого в тиски узника, которому следовало бы бояться за собственную жизнь.       — Как видите, мне удалось пленить одного из вас, — с откровенным торжеством прохрипел Стервятник, словно нарочно шагнув ещё ближе к Сулейману, так что их плечи почти соприкоснулись. Подавив желание отшатнуться, султан лишь внутренне предельно напрягся, готовясь постоять за себя в случае проявления дерзости, и краем глаза ему удалось уловить какое-то резкое движение: это Ибрагим вознамерился броситься к нему, но кто-то, очевидно, ему помешал. — Тебе ведь дороги все твои товарищи, не так ли, Кинай?       — Ты хоть знаешь, кто перед тобой? — предупреждающим тоном обратился к пирату Халим, сохраняя внешнее спокойствие, при том что в глазах у него по-тихому плескался глухой страх.       — Мне всё равно, — небрежно бросил Зехир, и слух Сулеймана прорезал ожесточённый звон вынутого из ножен оружия. Ледяная сталь коснулась его шеи, причём весьма смело и решительно, заставив его выше поднять голову, кожу обожгло острым холодом, чужое оружие всё плотнее льнуло к горлу, мешая глотать, так что в какой-то момент Сулейман испытал прилив нешуточного испуга. Все моряки «Свободного» дружно ахнули, а Ибрагим предпринял ещё одну безрассудную попытку прорваться к повелителю, сдерживаемый Грачом и Шамилем. — Жизнь этого неудачника зависит от тебя, Кинай. Или ты и твоя сестра добровольно сдаётесь мне, или ему конец. Я буду ждать твоего решения через три дня возле утёса Акулий Гребень. У тебя есть время подумать.       Всё сказанное едва ли доходило до размытого сознания Сулеймана, вынужденного отмеривать каждый свой вздох под прицелом вражеской сабли, и только тогда, когда давление на горло исчезло и толпа пиратов вновь обступила его со всех сторон, хватая за плечи, он с беспомощной обречённостью осознал, что никто ему теперь не поможет. Никто не бросился вслед уводившим его прочь разбойникам, никто не попытался воспрепятствовать им, никто не осмелился бросить вызов Зехиру, чтобы спасти его от унижения и позора. Все словно лишились дара речи и молчали всё то время, пока Сулеймана вели по перекинутому через море трапу на совершенно незнакомый корабль, пока он, лишённый возможности двигаться и хоть как-то защищаться, исподволь подчинялся каждому их действию, терпя грубые толчки в спину и глумливые насмешки где-то за спиной, всё ещё не смея поверить, что оказался во власти жестоких головорезов, которые даже не смогли одолеть его в честном бою. Лишь в одно мгновение ему почудилось, будто вольный морской ветер доносит до него чей-то преисполненный безнадёжности и сожаления крик, брошенный с того корабля, но этот отчаянный зов слишком быстро разбился на мелкие осколки стремительно затихающего эха, никем не услышанный. Опустошённый и подавленный, Сулейман впервые почувствовал разрывающую его тело на куски адскую боль, причиняемую напомнившими о себе свежими ранами и порезами, и, уже плохо оценивая всё происходящее с ним, мог думать лишь о том, как бы поскорее забыться спасительным сном.

***

      Пряная смесь блаженного аромата сырой, чуть покалывающей своей свежестью соли и тёплого запаха нагретого щедрым солнцем песка плавно прокралась к пребывающему в каком-то приятном трансе существу, любовно окутывая его со всех сторон, пробуждая то самое незабвенное ощущение безграничной свободы, и беспредельное счастье вместе с воспрянувшим ото сна сердцем сладко забилось в ублажённой истомой молодой груди, искореняя поселившиеся в ней волнения и тревоги. Недавно господствующее внутри напрягающее беспокойство показалось вдруг таким незначительным и мелочным, совершенно бессмысленным, ничего больше не могло иметь большей важности, большей привлекательности, чем это дурманящее чувство всеобщего умиротворения, эта согревающая близость чего-то поистине вольного, ни от кого не зависимого, и неуёмно росло ненасытное, всё ещё немного боязливое желание уподобиться этому новому миру, обители всех мечтаний и несвершённых надежд. Разве мог он таить в себе какой-то обман, разве могло быть в нём нечто ненастоящее, притворное? Нет, он безупречен, он волшебен и чист, так чист, каким никогда не стать даже самому доброму человеку, и так наивен, что умиляет своей почти детской невинностью. И главное — это мир, в котором отступает и забывается отягчающее убеждение в собственном одиночестве, мир, где найдётся место для любого отвергнутого чужака, где отыщет приют любой потерянный странник. Этот мир разговаривал одним лишь шелестящим шёпотом, наигрывая на своём воркующем, неповторимом языке одну и ту же усыпляющую песню, которая, тем не менее, никогда не надоедала, и, если бы случайно оказавшийся в его вольной обители обыватель пожелал усмирить рой переполнявших его мыслей и как следует прислушаться, он бы сумел различить нескончаемый мотив тихого простого счастья, он бы понял, что сам восторг, сама суть существования уже заключена в том, чтобы молча созерцать этот мир, любоваться им, постигать его, становясь с ним одним целым. Ласкающий слух шум всё нарастал и нарастал, словно упрашивая гостя отдаться на милость нетронутой красоте, и вскоре уже тяжело стало сопротивляться столь нестерпимому соблазну, неистово захотелось соприкоснуться с самой свободой, что так и манила к себе, завлекая ненавязчивым нежным мотивом. Сводящая с ума тьма царила вокруг, препятствуя незабвенно восхищаться девственной аккуратностью дикого мира, не знающего ещё губительного влияния алчного человека, но лишённый столь искушающей возможности обыватель всё отчётливее понимал, что одного лишь его стойкого желания хватит, чтобы воспротивиться удушливому мраку, вынырнуть из безмолвной бездны навстречу свету. Оставалось лишь приложить немного усилий, возжелать этого всем сердцем, всем бесконечно верующим существом, и…       Плотно закрытые глаза разлепились словно сами собой, прогоняя навязчивый туман чёрных теней, и наконец Михримах узрела распростёртую перед ней великолепную обитель, тихий прелестный край, завораживающий её теперь не только кроткими звуками, но и поистине прекрасным видом, вживую оказавшимся ещё более привлекательным и чарующим, чем в её представлении. Дыхание у неё беспомощно перехватило от нахлынувшего восхищения: столь чудесного морского побережья ей не приходилось наблюдать даже на пристани родного города. Стоя в отдалении от кромки воды, юная госпожа молча взирала на совершенно пустынный, одичавший пляж, присыпанный мягким белым песком, что приятно грел и щекотал босые ноги, безболезненно вонзаясь в кожу, и убегающая вдаль полоса этого песчаного берега терялась где-то в вечности, сливаясь с необъятным горизонтом. Блестевший под солнцем песок плавно переходил в мелкую хрустящую гальку, а дальше начиналось обширное, непостижимо огромное пространство сплошной воды, собравшей в своих глубинах бесчисленное количество оттенков, от утробно-синего до нежно-лазурного. Весёлые волны шутливо вздымались одна за другой, выбрасывая наверх воздушные облака густой пены, и с вкрадчивым шелестом накатывали на берег, слизывая крупинки обтёсанного кремня, воодушевлённо завлекая к себе замершую от немого очарования Михримах, не смевшую оторвать заворожённый взгляд от столь мощной силы, что сейчас пребывала в покое и потому не могла никому навредить. Таинственный говор спящего моря, словно пытавшийся ей что-то сказать, настойчиво манил к себе одинокую девушку, причудливо воркуя, убаюкивающий шелест ласкающих берег волн будто становился всё более смелым и отчётливым, так что сопротивляться этому глухому зову становилось просто невозможно. И Михримах, напоённая отрадной надеждой, приготовилась пойти навстречу тихому призыву пустынного мира, ласковые ноты несуществующего напева окончательно подчинили себе её сломленную волю, но, стоило ей шевельнуться, как она ощутила что-то холодное, грубое и увесистое, обвившееся вокруг её лодыжек. Вспышка панического страха ослепила её, ледяным ветром прокатившись по всему телу, и обескураженная госпожа опустила глаза, жаждая рассмотреть, что могло помешать ей сойти с места. В свете необыкновенно нежного янтарного солнца угрожающим холодом блеснули стальные кандалы, стягивающие ноги, и убегающие от них тяжёлые поржавевшие цепи тонули где-то в горячем песке, так что не было видно конца этим странным, но невероятно крепким оковам. Словно бы вросшие в землю, они удерживали Михримах на месте, не давая сдвинуться, ей оставалось лишь беспомощно трясти ногами в безуспешной попытке освободиться, и постепенно удушливое отчаяние перерастало в истерический гнев, то ли на собственную безнадёжность, то ли на некие высшие силы, решившие вдруг испытать её подобным препятствием. Чем дольше она бездействовала, тем раздражённее и требовательнее взывало к ней море, и, чуть не плача от досады, Михримах вскинула на неуёмную стихию умоляющий взгляд, собираясь попросить её проявить немного терпения, да так и застыла с открытым от удивления ртом.       Оказывается, она уже была на диком пляже далеко не одна. Статный широкоплечий мужской силуэт неподвижно вырос на самом краю прибрежной полосы, являя изумлённому девичьему взгляду безупречно вытянутую спину и собранные лопатки, его каменное спокойствие внушало опасливые подозрения, но в то же время влекло к себе, будто веяло от этой неизвестно откуда появившейся фигуры чем-то до боли знакомым и таким необходимым, почти родным. Поток суетливых мыслей застопорился в голове Михримах, былой страх вдруг испарился вместе с другими обезоруживающими чувствами, и всё её пробуждённое внимание поглотил таинственный гость девственного свободного мира, возможно, попавший туда столь же неожиданно, как и она. Внезапно новое воодушевляющее осознание вспыхнуло в удручённом сердце Михримах: она узнала эту господскую осанку, этот властный разворот покатых плечей, эту гордо вздёрнутую голову и величественную неподвижность, выражающую вовсе не тревожное замешательство, а глубокую задумчивость, продиктованную необходимостью принять какое-то важное решение. Кроткая душа чувствительной девушки горько застонала от невыразимой тоски, так что из глаз едва не брызнули беззвучные слёзы, и нежная улыбка против воли затеплилась на её губах, хотя воспоминания сулили ей беспросветную печаль.       — Отец! — не помня себя от слепой радости, крикнула в пустоту Михримах, поразившись тому, как звонко и отчётливо прозвучал её рассеянный ветром голос. — Отец, я здесь! Это я, Михримах!       Поначалу ей почудилось, что силуэт остался глух к её оклику, так что она даже подумала, что обозналась, но вскоре окаменевшая фигура у кромки морской воды чуть шевельнулась и медленно обернулась к молодой госпоже. Стиснутое неудержимым предвкушением сердце сладостно встрепенулось, объятое беззаветной любовью, когда она узнала залитое медовым солнечным светом лицо, изборождённое с детства знакомыми чертами, лицо, в котором она помнила каждую раннюю морщину, каждый чёткий изгиб, тронутый грубоватой, но такой искренней лаской. Заворожённо вглядываясь в оттенённый мужественный профиль отца, Михримах не верила своему счастью: сколько уже ночей она с тревогой засыпала под безутешные мысли о том, что больше никогда не увидит его, сколько одинаково серых и угрюмых дней она провела в одиночестве, съедаемая тоской и страхом, и вот теперь Сулейман был так близко, что она могла подойти к нему, заговорить с ним. Действительно, эти мудрые голубые глаза, блестевшие ярче, чем изумрудная лазурь бесконечно шепчущего моря, принадлежали правителю Османской империи, именно его вдумчивый, преисполненный тёплой нежности взгляд смотрел на Михримах издалека, но таилась в нём какая-то опустошённость, словно перед ней стоял не живой человек, а лишь мираж. Приглядевшись, девушка с запоздалым смятением поняла, что отец смотрел на неё потерянно, почти с мольбой, в его далёком взоре, лишённом каких-либо красок, читалось пустынное безразличие, а весь его великолепный облик казался обессиленным, раздавленным, точно жестоко униженным и бессовестно оскорблённым. Сломленная решительным непониманием, Михримах вопросительно нахмурилась, чувствуя неприятную дрожь в сердце, и ещё раз со всей внимательностью изучила знакомый до мелочей образ султана, подсознательно пытаясь найти следы ранений или иные признаки скрытого недомогания. Только теперь она заметила, что запястья Сулеймана обвивали такие же тяжёлые кандалы, руки его сковывала стальная цепь, поэтому он держал их впереди, а не за спиной, как делал всегда, подчёркивая возвышенность своего статуса. Богатый, расшитый золотой нитью кафтан был порван в нескольких местах, так что роскошная ткань висела опалёнными лохмотьями, и, что окончательно повергло Михримах в состояние цепенящего ужаса, кое-где виднелись алые всполохи свежей крови, покрывающие всё тело отца, вытекая из невидимых ран и окропляя песок под ним. Глубокая, ни с чем не сравнимая боль отразилась в потухших глазах Сулеймана, но Михримах, отчаянно возжелавшая немедленно броситься к нему, несмотря на собственное заточение, так и не успела что-либо предпринять. Песчаная земля у неё под ногами вдруг зашевелилась, словно живое существо, и в одно мгновение поглотила её целиком, утягивая на самое дно, сотни горячих песчинок сомкнулись вокруг Михримах, обжигая открытую кожу, и шум моря зазвучал будто отовсюду, отзываясь гулким эхом у неё в голове.       Потом ощутимый жар сменился удивительно приятным холодом, что-то бесформенное, бережное и ласкающее обволакивало всё её безвольное тело, поддерживая его в невесомости, и она чувствовала собственную невероятную лёгкость, будто в самом деле парила в воздухе. Казалось, никакой опасности поблизости не пряталось, и, превозмогая предубеждения, Михримах осторожно разомкнула веки, позволив свежей воде омыть её мутное зрение, после чего она смогла распознать рассеянный сумрак подводной глубины: вокруг не было ничего, кроме бесконечного водного пространства. Каким-то образом она могла дышать, не захлёбываясь, и держалась на плаву, хотя не прилагала для этого ни малейших усилий, и уже начала постепенно успокаиваться, как вдруг в иссиня-чёрном мраке произошло какое-то плавное движение — что-то тёмное и крупное мелькнуло среди матовых теней, заставив Михримах испуганно задёргаться в воде. Отчаянно замахав руками, она попробовала отплыть прочь от неизвестной опасности, но ей так и не удалось сдвинуться с места, словно морское течение препятствовало ей это сделать, а между тем неизвестное нечто продолжало приближаться, не издавая ни звука и оттого представляясь поистине ужасным. Лихорадочно оглядевшись, Михримах на миг потеряла из виду таинственное существо, но то внезапно объявился прямо перед ней, проплыв в пугающей близости от её барахтающегося в воде маленького тела, так что она испустила бесшумный крик, вышедший из груди толпой журчащих пузырьков. Первобытный страх девушки всё нарастал, вплоть до того что она приготовилась до последнего отбиваться от морской твари, но пляска её зажатого в тиски сердца мгновенно утихомирилась, когда она выхватила из голубой тьмы очаровательную удлинённую морду существа, ничуть не страшную, с чёрными бусинками-глазами, в которых теплилось по-человечески осмысленное выражение, читающееся в его глубокомысленном взгляде. Гладкий серый бок степенно скользнул рядом с Михримах, задев её повисшую в невесомости руку острым плавником, и узнавшая своих старых друзей девушка неосознанно, словно повинуясь какому-то внутреннему велению, протянула ладонь к дельфину и мягко коснулась мокрого тела, пройдясь по нему кончиками пальцев. Больше она не боялась, и дельфин, видимо, это почувствовал, поскольку развернулся и подплыл к ней сбоку, всколыхнув плоским хвостом водный поток и направив его прямо на Михримах, которая послушно подставила лицо маленькой волне, позволив ей пригладить её распущенные волосы. Она так и не поняла до конца, что именно произошло после, но только собственные мысли сами собой, точно перестав принадлежать ей, сложились в чьи-то чужие слова, на первый взгляд не несущие в себе никакого здравого смысла:       «Волк погубит стервятника…».       Михримах проснулась, распахнув глаза, и с придыханием вскочила на кровати, взбудораженная загнанным биением сердца и последними остывающими на подкорке сознания картинами растаявшего в пустоте видения, что столь ярко отпечаталось у неё в памяти, словно случилось в реальном мире. Какое-то время она просто мерила утопающую в ночной тьме обстановку родной, давно знакомой во всех мелочах комнаты невидящим взглядом, продолжая видеть перед собой тенистую синеву морского дна и слышать лёгкое барахтанье грациозного дельфина, выявилось перед внутренним взором дикое побережье, купающееся в светлых красках позолоченного солнца, и вспомнился одинокий силуэт отца, подавленного и растерянного. Именно образ повелителя, по которому она так скучала, плотно укрепился в подсознании Михримах, до сих пор со всей ясностью преломляясь в её смешанных мыслях, и после увиденного, было оно правдиво или нет, госпожа не сомневалась, что её отец попал в большую беду. Прежде её никогда не посещали вещие сны, особенно, касающиеся кого-то из её близких, но почему-то на этот раз Михримах сразу осознала всю серьёзность этого видения и ни разу не допустила предположения, что ей всего лишь приснились её самые тайные страхи, связанные с неразрешимыми переживаниями за жизнь отца и Ибрагима, вестей от которых никто в Топкапы давно не получал. Определённо, появившийся в её сне дельфин, явно призванный передать ей какое-то послание, означал нечто действительно важное, и, по мере того как Михримах снова и снова прокручивала в прояснившейся голове последние обрывки таявшего видения, в ней зрела непоколебимая уверенность, что это был вовсе не обычный сон. Сулейман нуждался в помощи, причём срочной, но девушка ничем не могла ему помочь, находясь в Топкапы, под постоянным присмотром Хатидже, у которой поведение племянницы и без того уже вызывало нешуточные подозрения. Зато, кажется, она могла сделать кое-что другое.       — Волк погубит стервятника, — шёпотом выдохнула сама себе Михримах в пустоту окутанных ночными тенями покоев и тут же изумилась тому, что помнит непонятные слова, навеянные проходящим видением. Не успела она даже как следует задуматься над ними, поразмышлять об их истинном значении, как в голове уже само собой всплыло необходимое решение, пока что слишком непонятное, но кажущееся единственно верным, способным натолкнуть её на путь разгадки.       Ей нужно было немедленно отправиться в город.

***

Воспоминание, в котором находятся нужные слова.

Лето 1512 года, Маниса.       Тёплый летний ветерок тихо шелестел в густой дубраве по-королевски разодетых деревьев, непринуждённо заигрывая с беспечными листьями и доверительно переговариваясь с ними, словно со старыми знакомыми. Путаясь в бархатной листве, свободолюбивые воздушные потоки то порывисто пробивались сквозь плотную шумящую стену к необъятному небу, с наслаждением впитывая вкус неограниченной воли, то плавно, точно танцуя, опускались к нагретой земле, обдувая её томной прохладой и застенчиво лаская гибкую траву. Каждое мимолётное движение непостоянного ветра сопровождалось утончённым, едва слышным завыванием, иногда похожим на пронзительный свист, но чаще напоминающим отдалённые переклички притаившихся в лесу невидимых птиц, которые постепенно заканчивали свои восторженные песни, улетая глубже в чащу, чтобы там отыскать надёжный приют на ночь ещё до заката. Хотя сумерки спускались довольно поздно и до настоящей темноты оставалось ещё много времени, природа вокруг, утомлённая прошедшим днём, полным живительной силы и непреходящих забот, медленно начинала готовиться к кратковременному сну: тише становились несмолкаемые лесные звуки, издаваемые непуганым зверьём, удлинялись синеющие тени, по мере того как раззадоренное солнце клонилось к краю горизонта, оседая за верхушками неподвижных деревьев, в воздухе появлялась особенная вечерняя свежесть, напоённая далёкими ароматами диких цветов и иссушенных жаром полей. Только ветер, казалось, не помышлял о спокойствии, сила его смелых потоков всё нарастала, взахлёб разносясь по притихшему миру, и немилосердно обдувала единственное, очутившееся у него на пути существо, что одиноко созерцало ранний вечер в обители неприкосновенного леса, совершенно глухого и равнодушного к его душевным переживаниям. Всё новые и новые воздушные струи с размаху хлестали по лицу и плечам сидевшего под старым толстым деревом Ибрагима, взъерошивая волосы и сминая одежду, и, несмотря на их по-летнему щадящую теплоту, вскоре юношу пробрало знобящим холодом, из-за чего весь он беспомощно съёжился, подтянув к груди острые колени, и совсем приуныл, уязвлённый таким нерадушным приёмом беспристрастной природы. Ещё виден был ему налитый слепящей желтизной бок засыпающего солнца, чьи вездесущие лучи беспрепятственно пробирались сквозь густую листву, отбрасывая на землю последние догорающие блики, угасающий ласковый луч ещё грел его щеку, словно успокаивая и утешая, и он лениво щурил один глаз, чтобы смотреть на далёкое, беспечное небо, разукрашенное золотой пастелью в преддверии заката. Прячась в рассеянной тени, отбрасываемой мощным обветшалым стволом старого дерева, Ибрагим уставился на обнажённую перед ним во всей своей сумрачной красе природу невидящим взглядом, не пытаясь целенаправленно наблюдать за чем-либо, и в опустошённых глазах его можно было прочесть лишь неочевидную отрешённость, какая просыпается в пустом взоре одинокого волка, изгнанного из родной стаи. Его не трогала ни всеобщая умиротворённость, ни сокрытая где-то в глубине дремучего леса девственная красота, весь мир казался ему абсолютно ничего не значащим, неважным и бесчувственным, каждое новое дуновение ветра он воспринимал как насмешку над самим собой, над собственным позором. Да, здесь не существовало полных тяжёлого осуждения взглядов, нарочито приглушённых голосов за спиной, беззастенчиво обсуждающих его сокрушительный провал, здесь никто не посмотрит на него с разочарованием и обидой, никто не обвинит его в том, что он всё испортил. Но и эта спасительная, казалось бы, опустошённость более не утешала разбитое сердце Ибрагима, вдали от всякой цивилизации он ощущал себя окончательно потерянным, брошенным и никому не нужным, и всё же ему не хотелось возвращаться во дворец, туда, где в не менее расстроенном состоянии мучился невысказанной болью Сулейман, жестоко раздавленный огорчением родного отца. Шехзаде явно нуждался в поддержке и понимании, но Ибрагим, будучи грубо отвергнутым единственным другом, впредь даже не помышлял о том, чтобы отыскать его и попробовать поговорить с ним честно и откровенно. Слишком глубокий след оставили в душе юноши несправедливые упрёки, слишком свежи были болезненные раны, нанесённые неосторожными словами, и ни о чём другом, кроме прошедшего разговора, Ибрагим не мог думать и вспоминать, ничто другое не занимало его мысли, поэтому теперь он был так равнодушен ко всему, что происходило вокруг него. Какая-то крупная лесная птица с пронзительным клекотом пролетела над его головой, прошмыгнув по земле пятном мимолётной тени, но он даже не дрогнул, ни разу не моргнув, и продолжал, не отрываясь, смотреть на заходящее солнце, столь же беспристрастное и ограждённое от всего земного, как и он сам.       — Ибрагим!       Чужой, но определённо знакомый звонкий голос бесцеремонно вторгнулся в молчаливое пространство уставшего леса, на миг заглушив степенный шёпот листвы и редкое пение вечерних соловьёв, и на этот раз Ибрагим не удержался от лёгкого вздрагивания, застигнутый врасплох этим резким, совершенно непривычным шумом, слишком неестественным в обители живых звуков. Ему не составило труда мгновенно распознать обладателя тонкого переливчатого тембра, который неумолимо приближался к нему, обнаружив предмет своего неусыпного внимания в столь беспрепятственной досягаемости, однако, вопреки внезапно пробудившемуся внутри него неосознанному желанию подать ответный зов, юноша не обернулся и никак не изменил свою замкнутую позу, лишь устало прикрыв глаза от понимания того, что его обременяющее одиночество невосполнимо разрушено. Краем уха он ловил тихое, будто бы бережливое шевеление посторонних лёгких шагов, направляющихся прямо к нему, очередной всполох ветра донёс до него незабвенный аромат чего-то давно знакомого и странным образом успокаивающего, так что щемящая тоска в сердце словно бы чуть-чуть ослабла, позволив ему впервые за несколько часов вздохнуть полной грудью. Терпеливо Ибрагим ожидал, когда новый посетитель дикого мира доберётся до него, и мысленно уже готовил дежурные ответы на возможные предсказуемые вопросы, которые ему совсем не хотелось слушать.       — Не могу поверить, что всё закончилось так хорошо, — преувеличенно бодрым тоном произнесла подошедшая сзади Пегах и невозмутимо опустилась на землю рядом с Ибрагимом, подобрав под себя тонкие ноги, видневшиеся из-под свободного подола белого платья. — Повелитель не только не наказал нас, но и решил взять с собой на охоту! Это же такая честь! Я, кстати, поеду с вами в качестве главного сокольничего. Разве не здорово?       Необузданное изумление вспыхнуло на дне приспнувшей души Ибрагима, когда он услышал поток восторженных излияний подруги, ещё недавно загнанной в ловушку сворой разъярённых псов, находящейся на волосок от позорной смерти и получившей суровый выговор от самого султана. Конечно, Селим сжалился над ними и позволил им сопровождать его во время охоты, но что крылось за этим решением — истинное великодушие или какая-то корыстная цель, о значении которой никто из них не имел ни малейшего представления? Хотя провинившимся подросткам несказанно повезло, Ибрагим не спешил радоваться выпавшей на их долю удаче, всё ещё не способный отделаться от навязчивой мысли, что султан Селим себе на уме и, кажется, остаётся загадочной личностью даже для его собственного сына. Как бы удивительно и дерзко это ни выглядело, юноша не осмелился бы признаться в своих опасениях даже Пегах: уж лучше пусть она думает, что всё действительно разрешилось благополучно, и не забивает себе голову всякими домыслами. Неутешительные раздумья Ибрагима вновь прервались очередной неожиданностью: аккуратная, едва ощутимая ладонь вдруг легла на его сгорбленное плечо, мгновенно остудив поднявшийся в груди жар непонятного возмущения, и внезапно на него без предупреждения навалилась равнодушная усталость, заставив обнажить перед этим нежным, хрупким существом все мучавшие его переживания.       — Я знаю, что ты думаешь иначе, — уже совсем иным голосом, тихим и осторожным, обратилась к нему Пегах, тщетно пытаясь заглянуть ему в глаза, и Ибрагима посетила неприятная мысль, что она сдерживает себя, боясь стать отвергнутой. — Я пойму, если ты не захочешь рассказывать. Но знай, что я всегда готова тебя выслушать и помочь тебе.       Воцарилось долгое, ненапряжное молчание, звучавшее столь же естественно, как вечерние звуки леса, которые постепенно затихали, погружая рощу в непробиваемый кокон ласкающей слух тишины. Не проронившая больше ни слова Пегах сидела подле Ибрагима неподвижно и терпеливо, не шевелясь и не издавая ни единого звука, юноша не мог распознать даже трепет её дыхания, так что в какой-то момент ему показалось, что он снова остался один, забытый всем миром. Незаменимое присутствие подруги чувствовалось всё отчётливее, пока неумолимо текло замедленное время, что они коротали вместе, восседая вдвоём под умирающим деревом и молча лицезря окутанную первыми вечерними тенями природу, освещённый прощальным медовым солнцем темнеющий лес и алеющее вдалеке небо. Наконец истинное спокойствие установилось в смятённой душе Ибрагима, и он, исцелённый бережным безмолвием, впервые оторвался от бесцельного изучения тенистой чащи и косо взглянул на застывшую рядом Пегах, заворожённо наблюдающую за скоротечным наступлением сумерек и явно думающую о чём-то своём, недоступном ему. Её распущенные серебристые волосы вольно трепал прохладный ветер, так что седые пряди то ниспадали на её худые плечи, обнимая тонкую шею, то обрамляли утончённое прелестное лицо, тронутое тихой задумчивостью и потаённым, почти наивным любованием. В такие моменты особенно ярко замечалась её неопытная молодость, детские черты её пока не окрепшего девичьего тела, умилительная мечтательность в доверчивых глазах, излучающих неискоренимую любовь ко всему миру. Необъяснимая признательность, граничащая с глубокой нежностью, затеплилась в воспрянувшем сердце Ибрагима, и внезапно ему подумалось, что ещё никогда он не видел столь притягательной простой красоты и не встречал настолько чистую душу, в которой не было места мелочным желаниям и алчным помыслам. Почему-то ему показалось, что именно сейчас, в одиноком сумрачном лесу, наедине с верной подругой, утекал куда-то в невозвратное прошлое краткий миг настоящего, но неосмысленного счастья.       — Шехзаде считает, что я всё испортил, — неожиданно для самого себя заговорил Ибрагим, с трудом сглотнув вставший в горле мучительный ком, и, не выдержав собственного постыдного откровения, поспешно отвернулся, лишь бы не позволить Пегах увидеть бесконечное сожаление в его глазах. — Он разочарован во мне, и это справедливо. Я действительно виноват. Кто ещё смог бы так опозориться перед самим султаном?       — Мы оба постарались, — резонно заметила Пегах и прямо посмотрела на него рассудительным взглядом, в котором не сквозило ни следа унизительной жалости — только глубокое сочувствие. — Мне тоже стыдно вспоминать об этом, даже показываться во дворце не хочется. Но ведь шехзаде не может сердиться на тебя вечно. Вот увидишь, очень скоро он простит тебя.       — Если не вышвырнет прочь, — удручённо заметил Ибрагим, страдальчески покосившись на девушку, и спрятал лицо в коленях, испустив тяжёлый вздох. Рядом с Пегах он не боялся выглядеть слабым, её молчаливая поддержка толкала его на всё большие откровения, которых он никогда бы не позволил себе с кем-то другим. — Зачем ему держать во дворце бесполезного и никчёмного бродягу, от которого одни неприятности?       — Зачем? — искренне изумилась Пегах, весело усмехнувшись, и в её золотистых, оттенённых ранними сумерками глазах заплясали озорные искорки. — Да потому что он привязан к тебе! Шехзаде ценит тебя, ты для него не только спутник и помощник, но и верный друг! Поверь, он никогда не отвернётся от тебя, что бы ни происходило между вами. В любых отношениях могут случаться расколы, но ведь это не конец света! После каждой трещины стена становится ещё крепче и надёжнее. Вы обязательно помиритесь, и всё снова будет как раньше!       Обернувшись на подругу, Ибрагим пристально посмотрел прямо в её воодушевлённое лицо, выражающее бессмертную надежду. Она говорила с жаром, с искренней верой, ничуть не сомневаясь в своих убеждениях, и постепенно её непоколебимая уверенность передалась и ему, хотя неприятный осадок после последней беседы с Сулейманом по-прежнему останавливал его от того, чтобы предпринять новую попытку загладить свою вину перед другом. И всё же попробовать явно стоило, и приободрившийся Ибрагим даже приосанился, утешенный этими мыслями, с долей нетерпения в посветлевших глазах посмотрев на застенчиво улыбающуюся ему седовласую девушку.       — Ты права, я не должен падать духом, — как можно твёрже, словно стремясь окончательно убедить себя, заявил Ибрагим, и Пегах одобрительно кивнула, поймав его оживившийся взгляд. — Я найду способ исправить свою ошибку. Шехзаде поймёт, что всё ещё может мне доверять.       — Даже не сомневайся в этом, — с щемящей нежностью проворковала Пегах, улыбнувшись чуть шире и показав ровный ряд белых зубов, и затем вдруг взяла его за руку, настойчиво потянув на себя. — А теперь пошли домой, пока не стемнело! Не хватало ещё нам тут потеряться.       С тихой усмешкой Ибрагим послушно встал с земли вслед за девушкой, с наслаждением разминая затёкшие от долгой неподвижности ноги, и не успел даже как следует настроиться на возвращение в реальный мир, полный сложностей и нерешённых проблем, как подруга уже чуть ли не вприпрыжку припустила в глубь купающегося в молодом мраке леса, без особого труда увлекая его за собой. Безропотно повинуясь её радостному порыву, юноша невольно заражался по-детски беспечным восторгом, отгораживаясь от прежних тяжёлых мыслей, и всё охотнее поддавался этой обманчивой, но такой приятной беззаботности, которую ощущал в последний раз ещё в то далёкое время, когда жил в захолустном поместье и не знал большего счастья, чем гонять с утра до ночи резвые стада овец и коров и по нескольку часов носиться в диком поле с табуном лошадей верхом на быстроногом жеребце без седла и уздечки, чувствуя себя единым целым с дикими просторами необъятной природы. Теперь эти дни остались позади, затерялись где-то в скоротечной цепи всемогущего времени, наступила новая жизнь, пророчащая Ибрагиму невиданные перемены, которых он, быть может, до сих пор немного боялся, но рядом с ним теперь появилась родственная душа, так поразительно напоминающая его самого в прежние времена, когда он ещё не знал ни о Сулеймане, ни о дворцовых порядках, а жил лишь бесконечной преданностью доверенному делу и неиссякаемым трудолюбием. Жил так же, как жила сейчас сокольничая Пегах, когда-то отвергнутая всеми, но не потерявшая бескорыстной любви к людям, не обозлившаяся на судьбу, делающая то, что действительно умеет делать в совершенстве, и не просящая большего. Казалось, она не вела его во дворец, торопливо пересекая быстро темнеющую чащу, а приглашала разделить с ней эту миролюбивую жизнь, и возжелавший этого всем сердцем Ибрагим нагнал её и крепко сжал её изящную тонкую ладонь, получив несметное удовольствие от того, что впервые они соприкоснулись друг с другом настолько близко. Дальше они пошли бок о бок, держась за руки, и иногда вдруг начинали заливисто хохотать без всякой причины, не говоря при этом друг другу ни единого слова.