Дельфины плавают в шторм

Эй, храбрец, не сетуй на судьбу, Не обвиняй в своих грехах другого. Ты оглянись, узри свою вину, Все беды от тебя самого. Хюррем Султан, «Великолепный век» 4 сезон, 130 серия

      Горьковатый аромат всевозможных травянистых растворов беспрепятственно окутывал податливое существо, впитываясь в его скованные смертельным измождением внутренности и насыщая одеревеневшие мышцы живительной, но бесполезной бодростью, ощущение которой ничуть не спасало от невыразимой уязвимости, прочно поселившейся в отчаянной душе. Хотя пряные благовония каких-то неизвестных настоек, отдающие то дурманящей сладостью, то резкой остротой, благоприятно влияли на изнурённое тело и истерзанный дух, усмиряя суетливые мысли и притупляя неотступный страх, ничто не могло окончательно успокоить взвинченного Ибрагима, всё ещё не пришедшего в себя после случившегося на палубе. До сих пор внутри него неистово пылало неукротимое пламя беспомощного гнева, до сих пор решительное непонимание одолевало его, пробуждая в памяти ужасные картины допущенного беспредела, в котором он видел виноватым лишь себя, себя одного. Перед глазами у него застыло каменное, ничего не выражающее лицо смирившегося со своей участью повелителя, помеченное неизгладимым знаком скупой обречённости, в сердце с болью отражался его потухший, полный мучительного разочарования взгляд, с каким он в завидном и немного неестественном спокойствии принял своё первое поражение. Даже не пытаясь сопротивляться, Сулейман покорно уходил вместе с врагами на глазах Ибрагима, подвергая свою священную жизнь смертельной опасности, а он, его главный визирь и верный друг, ничего не предпринял, чтобы помешать этому позору, чтобы защитить своего султана, как того требует его непреложный долг. Пока подлые пираты, воспользовавшись всеобщим смятением, уводили на свой корабль пленённого Сулеймана, Ибрагим бездействовал, просто стоял и смотрел, как в немой покорности повелитель следует за своими врагами, позволил Шамилю и Грачу сдержать его неутомимый порыв, проявил слабость и нерешительность именно тогда, когда Сулейман нуждался в нём больше всего. И вот теперь великий правитель Османской империи, прославленный блестящими победами во многих военных кампаниях, оказался на чужом судне, уплывшем в неизвестном направлении, в руках бесчестных разбойников, которым ничего не стоило по первой же прихоти своего безжалостного главаря убить бесполезного узника. От одной лишь мысли о том, что могло произойти с Сулейманом в стане врагов, Ибрагима начинало мутить, ноги у него подкашивались, перед глазами мелькали чёрные пятна, так что он опасался, как бы ему не лишиться чувств от переполнявшей его паники, что стала отныне его постоянным спутником. Безутешное воображение под влиянием пережитого словно нарочно рисовало самые ужасные картины, на редкость жестокие и лишённые всякой надежды, и оттого бешено пульсирующее сердце Ибрагима вновь и вновь неуловимо подпрыгивало в стеснённой груди, заставляя его на миг пугаться собственных ощущений, а потом заходилось лихорадочной дробью, распространяя по всему напряжённому телу щекотливую дрожь. Каждую мышцу сводило в тугой узел, к горлу подкатывал удушливый ком, грозясь вырваться наружу или несдерживаемым потоком беспомощных рыданий, или не менее бесполезным криком глухого отчаяния, и тогда вконец теряющий последнее самообладание Ибрагим удручённо ронял голову, зарывался холодными пальцами в взмокшие волосы, будто таким образом мог унять несмолкаемый гул неугодных мыслей, и с такой силой зажмуривал опухшие глаза, что у него упруго стучало в висках. Но ничего, совершенно ничего не облегчало ему страдания, так что казалось намного проще просто умереть, лишь бы не чувствовать сжигающий дотла стыд, разрывающий изнутри страх и острую душевную боль, которую не способны излечить никакие чудодейственные травы. Ещё там, на облитой предательски равнодушным солнцем палубе, щедро запятнанной пролитой кровью, Ибрагим исступленно кричал вслед уходящему Сулейману, неустанно взывая к нему, кричал до надрыва голосовых связок, до вырубающей боли во всём теле, до тех пор, пока окружившие его моряки не заставили его замолчать, потому что кричать уже было бессмысленно — пиратский корабль исчез где-то за горизонтом, вместе с брошенным на произвол судьбы другом и последней надеждой что-то исправить. Ослабевший, не слышащий ничего, кроме собственного надтреснутого голоса, признавший поражение Ибрагим обессиленно осел на пол, уронив голову, и в первые мгновения ничуть не обращал внимание на чужие пустые слова, тщетно пытавшиеся утешить его. Лишь позже, немного оправившись после потрясения, но не избавившись от густого тумана в помутневшем рассудке, он бездумно, но вполне справедливо набросился с упрёками и обвинениями на Дельбар и Киная, на тех, кто сначала затеял неравную битву, а потом позволил Зехиру забрать Сулеймана, не предприняв никаких действий, чтобы помешать свершиться этому преступлению. Конечно, они оправдывались, вразнобой говорили что-то про безрассудный поступок, про то, что в случае сопротивления Сулеймана бы просто убили, взахлёб убеждали его, что приняли единственно верное в столь щекотливой ситуации решение, которое хоть и не уберегло султана от позорного плена, но зато хотя бы спасло ему жизнь. Но Ибрагим, ослеплённый свирепым горем и отчаянной яростью, не желал ничего этого слушать, не желал признавать, что в какой-то степени экипаж «Свободного» поступил правильно, ведь никто не мог знать, что на уме у этих пиратов; его угнетало сильнейшее чувство вины, невыразимые, тщательно скрытые от посторонних слёзы душили его, сознание оплетал сумрачный мираж. Поэтому он уже не помнил, как очутился в маленькой, уютной каюте лекаря, называемой лазаретом, не помнил, как со сдержанной бережностью врачевали его многочисленные раны, останавливая пропитавшую одежду кровь. Только внезапно ударивший в нос душистый аромат какой-то травяной мази подействовал на Ибрагима отрезвляюще: неожиданно он вернулся в реальность после нескольких мучительных минут болезненного забытья, и сразу же на него обрушилась целая волна физического недомогания, так что он немедленно пожалел, что пришёл в себя и снова почувствовал власть над собственным телом. Казалось, у него сломана каждая косточка, разорваны в клочья все мышцы, а боль была такой въедливой и уничтожающей, что Ибрагима мимолётно посетила неуловимая мысль, что он неизбежно умирает. Возможно, он бы поверил в это, если бы к нему не стали постепенно возвращаться утраченные чувства: он обнаружил себя сидящим на пружинистом, мягком матрасе, со сгорбленными плечами и низко опущенной головой, перед глазами у него всё расплывалось, но тем не менее зрение медленно приходило в норму, позволяя подробно изучить незнакомое помещение.       Вдоль узких стен протянулись сплошные ряды различных тумбочек, шкафов и полок, искусно вырезанных из какого-то бардового дерева, и оттого небольшая комната представлялась ещё меньше, в чём, впрочем, и таилось её привлекательное очарование: благодаря этому создавалась умиротворяющая атмосфера безопасности и уюта. Внутри будто бы всегда царил мягкий полумрак, поскольку естественный дневной свет пробивался сквозь единственное круглое окошко, распахнутое настежь, и по деревянному полу протянулась длинная ровная полоса жёлтого солнечного луча, что с течением времени меняла своё положение, по мере того как шёл на убыль этот сложный, безрадостный день. Снаружи доносился едва слышный лепет беспристрастного моря, иногда перебиваемый пронзительным хохотом пролетающих мимо чаек, в каюте по-хозяйски разгуливал свежий морской бриз, разбавляя солёной свежестью приторные благовония лечебных отваров, и вскоре располагающая к спокойствию обстановка сломила непокорное существо Ибрагима, вынудив его поддаться нежелательному расслаблению. Становилось невозможно сопротивляться этой ненавязчивой ласке, длительное пребывание в состоянии панического страха пагубно сказывалось на общем самочувствии, и в конце концов Ибрагим позволил себе немного отвлечься от горестных мыслей и окунуться в исцеляющие воды вездесущего смирения, хотя бы до тех пор, пока не перестанут надоедливо завывать подлеченные раны. С трудом подняв усталые глаза, он окинул опустошённым взглядом сумрачный лазарет и невольно поразился несметному количеству различных банок, колбочек, пузырьков и прочих стеклянных приборов, что плотными рядами стояли на каждой полке, занимая собой все шкафы, и пестрели разнообразием зелёных и жёлтых оттенков, поблёскивая на солнце налитой в них неизвестной жидкостью. В обители лекаря явно хранились всевозможные предметы, по большей части бесполезные безделушки, которым, видимо, всё равно находилось своё применение: Ибрагим обнаружил и звериные клыки, подобные тому, что он видел в ухе Киная, и высушенные образцы многочисленных растений, заботливо свёрнутые в пергамент, и отличающиеся особым богатством птичьи перья, среди которых он, похоже, различил даже бурое перо сокола, и несколько экземпляров драгоценных камней, перемешанных с причудливых форм ракушками и обычной прибрежной галькой. Теряясь в догадках, для чего целителю могли понадобиться все эти вещи, на первый взгляд не имевшие к врачеванию никакого отношения, Ибрагим ещё раз прошёлся уже гораздо более осознанным взглядом по необычной комнате и внезапно выхватил из серости скопившихся в глубине каюты теней чью-то крепкую спину, сильно согнутую и напряжённо неподвижную. Погружённый в какую-то непрерывную, кропотливую работу лекарь словно позабыл о своём пациенте, до Ибрагима доносился лёгкий перезвон стекла, непонятные шорохи раздражали его слух, но в то же время невольный интерес к неизвестному занятию нарастал в глубине его равнодушного сердца, как и к тому, кто с головой утопал в нём, не замечая ничего вокруг. Раны будто бы немного успокоились, кровь уже давно остановилась, и Ибрагим, собрав всю выдержку и с силой сцепив зубы, попробовал привстать с кровати, мысленно надеясь не издать ни единого постороннего звука. Как назло, старое дерево под ним особенно громко и резко скрипнуло, стоило ему опереться руками на матрас в попытке подняться, и, предчувствуя неминуемый провал своей затеи, он обречённо замер, зажмурившись.       — Не вставай, — раздался из глубины маленькой комнаты невозмутимый голос, очевидно принадлежащий целителю, и странная внутренняя настойчивость, прозвучавшая в его выдержанной интонации, заставила Ибрагима беспрекословно подчиниться. — Раны ещё свежи. Ты же не хочешь, чтобы они снова открылись?       Послышался очередной неуловимый шум, с каким обладатель столь уютного жилища медленно поднялся с колен, выпрямляясь, и развернулся, наконец, к своему посетителю. Из мягкой полутьмы выплыло точёное гибкое лицо с ярко выраженным молодыми чертами, говорящими о юной силе, ни доли отталкивающей грубости или затаённой злобы не читалось в его плавных изгибах, так что создавалось устойчивое ощущение, что этот человек никогда в своей жизни не испытывал ни гнева, ни зависти, ни ненависти. Истинное миролюбие в сочетании с неискоренимым сочувствием ко всему и ко всем, неподкупное добродушие и искреннее желание помогать, незаменимое и редкое умение в точности понимать чужую боль, как свою, проникаться ею и чувствовать её истоки — всё это Ибрагим мгновенно отыскал в девственном облике лекаря, на вид его ровесника, и как-то сразу ощутил всплеск доверительной симпатии к нему. Его нежно-зелёные травянистые глаза смотрели кротко и внимательно, но одновременно с этим глубоко и изучающе, так что не оставалось сомнений, что этот пронзительный и аккуратный взгляд видит всё насквозь, без труда определяя не только присутствие в чьей-то душе закоренелых страданий, но и их причину, как бы тщательно и ревностно мученик ни пытался её прятать. Именно поэтому теперь Ибрагим чувствовал себя до откровенности доступным, почти уязвимым, первой его мыслью было оттолкнуть того, кто посмел без разрешения вторгнуться в его внутренний мир, однако вмешательство лекаря, вопреки опасениям воина, вовсе не выглядело бесцеремонным и дерзким: им движило лишь чистосердечное желание оказать помощь. В приливе какой-то возвышенной заворожённости Ибрагим провожал немигающим взором степенно приближающегося к нему целителя, облачённого в непримечательное одеяние, собранное из лоскутов разноцветных тканей, и с долей почти беззастенчивого любопытства прощупывал его простой облик, словно искал в нём какой-то подвох. Подойдя к гостю достаточно близко, лекарь непринуждённо улыбнулся ему, чем ещё больше обескуражил Ибрагима, и в руках у него блеснула коротким бликом маленькая склянка, заполненная желтоватой жидкостью.       — Как ты? — участливо осведомился Тимьян, умилительным движением склонив голову набок, и его зеленоватые глаза сверкнули неподдельным сочувствием. — Я обработал твои раны, осталось только помазать.       — Спасибо, Тимьян, — хрипло выдавил из себя Ибрагим и тут же поморщился от того, как тускло и надтреснуто прозвучал его надломленный голос. — Мне уже лучше…       — Кажется, мы ещё не знакомы, — ласково заметил лекарь, аккуратно опускаясь на кровать рядом с визирем, и одним движением откупорил пузырёк с настойкой. Ноздри Ибрагима защекотал душистый еловый аромат, отдающий смесью можжевельника и какой-то горьковатой травы, и от этого запаха в голове у него ещё больше прояснилось. — Моё имя Саттар¹, я лекарь на корабле Киная. Про тебя я уже всё знаю.       — Я благодарен тебе за помощь, Саттар, — признательно кивнул ему Ибрагим, впервые прямо посмотрев в спокойные глаза целителя, и попробовал выдавить из себя доброжелательную улыбку, но онемевшие губы плохо слушались его и мелко дрожали. — Кинаю очень повезло с таким умелым лекарем, как ты.       — Посиди смирно, я помажу твои раны, — без какого-либо намёка на излишнюю требовательность попросил Тимьян и, дождавшись утвердительного кивка Ибрагима, придвинулся ближе к нему. — Будет немного больно.       Наученный горьким опытом прошедших походов, Ибрагим давно привык к обжигающим мазям и нестерпимому покалыванию в заживающих ранах, поэтому покорно подставил Саттару разодранное плечо, кафтан на котором был весь изорван и свисал лохмотьями с расслабленной руки, обнажая почерневшую от сажи кожу. В том месте, где протянулось несколько рваных по краям царапин, оставленных пиратской саблей, тело было заботливо вычищенно, и теперь сосредоточенно нахмурившийся Тимьян, предварительно нанеся несколько капель раствора на чистую ткань, принялся бережно смазывать их, стараясь не причинять лишнюю боль. Всё же внутри повреждённой плоти невыносимо защипало, когда целительное средство проникло в покрасневшие кожные покровы, и несколько мучительных мгновений Ибрагим чувствовал саднящую боль, будто его сухожилия кто-то рвал на куски острыми клыками. Не смея показать свою слабость, он не издал ни звука и лишь с усилием зажмурился, отвернувшись, пытаясь молчаливо перетерпеть вынужденные неудобства, но предательская дрожь невольного напряжения прошла по его усталому телу, едва не вырвавшись наружу сдавленным стоном. Не произнося ни слова, Саттар продолжал наносить остро пахнущую жидкость на каждую рану, осторожно прикасаясь к ней салфеткой и тщательно втирая лекарство, иногда Ибрагим ловил на своей щеке его сдержанное дыхание, несущее в себе далёкие запахи сушёных трав, или слышал над ухом его ласковый трепет, напоминающий мановения дикого ветерка. Постепенно жалящая резь стихала, оставляя после себя приятное усыпляющее тепло, от которого Ибрагима мгновенно потянуло в непреодолимый сон, всё его тело обмякло, разморённое долгожданным утешением, и он даже не заметил, как медленно прикрыл глаза, уже не думая ни о чём и ничего не вспоминая.

***

      Несмолкаемый гул множества бодрых и немного сумасшедших голосов наполнял каждый извилистый переулок, добираясь даже до самых отдалённых от оживлённой площади уголков объятого полуденным зноем города, так что нигде не находилось покоя от излишне возбуждённой толпы, как всегда коротавшей свободное время на многолюдном рынке, но бесконечные разговоры, летевшие со всех сторон, ничуть не трогали погружённую в свои мысли Михримах, слишком сосредоточенную и взволнованную, чтобы обращать внимание на то, что творилось вокруг. Не сбавляя взвинченного темпа лёгких шагов, она почти бегом пробиралась сквозь постоянно движущееся человеческое море, то неаккуратно врезаясь в чужие плечи, то ненароком наступая кому-нибудь на ногу, и не тратила драгоценных минут даже на короткие извинения, подталкиваемая внутренним убеждением. Казалось, весь мир сегодня жил отдельной жизнью, отличной от её, и с тайным осуждением взирал на эту дерзкую нарушительницу всеобщего обывательства, позволившую себе задуматься о чём-то возвышенном, не доступном большинству, непонятном тем, кто помышлял лишь о наживе или утешении собственных первобытных желаний. Как могло произойти, что она пришла сюда не для того, чтобы побаловать себя новыми дорогими украшениями и нарядами из персидских тканей, не для того, чтобы под шумок осушить стакан-другой запретного пойла и пособирать самые свежие сплетни? Разве может житель Стамбула, поистине великолепного и красивого города, явиться на центральный рынок и ни разу не посмотреть в сторону многочисленных прилавков, до отказа набитых самыми разными товарами, местными и заграничными, способными утолить абсолютно любую прихоть? Нет, Михримах не интересовал обширный рынок, бессмысленные развлечения вольных жителей оставляли её равнодушной, неотступное веление интуиции гнало её вперёд, так что она не успевала толком задуматься над целью своих действий, знала только, что должна слушать внутренний голос, звучавший в ней как будто извне. Чёрный бархатный плащ надёжно скрывал её от посторонних глаз, наброшенный на голову широкий капюшон прятал лицо от прохожих и скучающих зевак и защищал от палящего солнца, которое только-только вскарабкалось на самый пик ясного неба, нещадно опаляя сухую землю летним жаром. Маленькие тени от прилипших друг к другу домов боязливо убежали прочь, оставив переполненную площадь совершенно уязвимой перед силой солнечных лучей, однако, несмотря на столь знойный час, народу на главных переулках не уменьшалось, и это существенно препятствовало стремительной походке Михримах, не имеющей представления, куда именно она так торопится и когда вообще она поймёт, что пришла. Возникавшие то и дело на пути одинаково беспечные люди уже начинали порядком раздражать её своей неповоротливостью, но она стойко терпела незначительные неудобства, страшась в самый неподходящий момент случайно привлечь к себе ненужное внимание, и лишь ловко лавировала среди бесконечного потока горожан, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо и беззаботно. Всё-таки отсутствие рядом неизменно рассудительного и внимательного Ибрагима ощутимо чувствовалось, посреди огромного города, вдали от родного дворца, без должной охраны Михримах казалась самой себе до неприличия доступной и ужасно одинокой, лишённой надёжного плеча и преданного напарника, на которого можно было бы положиться в случае опасности. Скрытая угроза мерещилась подозрительной госпоже за каждым углом, заставляя её суетливо оглядываться и вздрагивать от любого резкого движения, беспокойное сердце, объятое растущим волнением, в страхе колотилось где-то в горле, заглушая порой даже шум снующей туда-сюда толпы. Судорожно хватая ртом сухой воздух, Михримах в очередной раз шарахнулась в сторону от какого-то отталкивающей внешности прохожего, идущего прямо на неё, и испуганно прижалась спиной к шершавой каменной стене неизвестного здания, чтобы перевести дух и немного подумать. Будь рядом Ибрагим, он бы мгновенно разъяснил ей, в какой части города они находятся и есть ли поблизости возможная опасность, нашёл бы самые верные и ёмкие слова, чтобы утешить её и придать ей уверенности, и вновь щемящая тоска до боли стеснила грудь Михримах, чудесные воспоминания внезапно нахлынули на неё, порождая необъяснимую печаль. Не так давно они с Ибрагимом вместе гуляли по этим улицам, шли рядом, бок о бок, рука об руку, и плечи их то и дело неосторожно, будто случайно соприкасались, а странно далёкие и заворожённые взгляды метко встречались, чтобы потом в стыдливом смятении разойтись... Тогда Михримах чувствовала себя самой счастливой на свете, и ещё большее счастье она испытала, получив от главного визиря подарок своей давней мечты. Заветный изумрудный браслет, тихо позвякивая драгоценными подвесками, и теперь свободно свисал с её тонкого запястья, придавая заплутавшей госпоже внутренней силы и укрепляя её шаткую уверенность, но всё же он не мог заменить добрых душевных глаз Ибрагима, его извечно ласкового взгляда, в котором почему-то всегда теплилась какая-то затаённая тоска, поразившая доверчивое сердце Михримах своей простой искренностью. Что бы сейчас сказал он ей, как бы посмотрел на неё? Понял бы он её пророческий сон, если бы она осмелилась о нём рассказать? А рассказала бы она ему?..       Резкий насмешливый крик пролетевшей над головой огромной чайки бесцеремонно выдернул замечтавшуюся девушку из сладостного мира её юных грёз, и, испуганно встрепенувшись, она лихорадочно оглядела окрестности, отчего-то напрягшись всем телом, прильнувшим к тёплой поверхности городской постройки. Если рядом чайки, значит, недалеко причал, а за причалом бескрайнее море, в котором резвятся вольные дельфины, передавшие ей таинственное послание. От неуёмного возбуждения Михримах даже бросило в жар, она поспешно отстранилась от стены дома и, пройдя чуть в сторону, выглянула из-за угла, как-то позабыв и о недавнем страхе перед неизвестной угрозой, и о том, что ей не помешало бы соблюдать осторожность и просчитывать каждый свой шаг. Её догадки оправдались: впереди, насколько хватало глаз, протянулась солнечная пристань, щедро вылизанная страждущими морскими волнами, вдоль причала пришвартовалось несколько мерно покачивающихся кораблей, маленьких и больших, лениво греющих под солнцем сырые, вымоченные в долгом плавании доски, игривый бриз развевал их неубранные паруса, из-за чего по берегу гуляли причудливо дрожащие тени. Каждое судно без преувеличения казалось Михримах статным и величественным, завораживая её своей молчаливой неподвижностью, и несколько мгновений она просто стояла у края пристани, не в силах отвести глаз от горделивых красавцев, слушая непрерывный лепет присмирённого моря с задержанным в груди дыханием. Возможно, она могла бы потратить на это тихое созерцание целую вечность, но за собственную недальновидность и очевидное безрассудство ей совсем скоро пришлось сполна заплатить.       — Михримах Султан? — неожиданно раздался позади Михримах чужой грубоватый голос, оттенённый низкими, хриплыми интонациями, и застигнутая врасплох девушка с невольным визгом подскочила на месте, порывисто обернувшись на неизвестного, откуда-то знавшего её имя. Рука сама собой дёрнулась к ревностно спрятанному за поясом платья кинжалу, похолодевшие пальцы судорожно схватили резную рукоять, приготовившись освободить оружие.       Неряшливый на вид моряк предстал перед ней, замерев в нескольких шагах от девушки, и теперь изучал её откровенно изумлённым взглядом округлённых серых глаз, в которых в смятении блестели искорки неоспоримого узнавания, но не предпринимал ни малейшей попытки напасть на неё, то ли из-за нерешительности, то ли действительно потому, что знал, с кем имеет дело. Мучительная работа пробудилась в потревоженных мыслях Михримах, пока она за считанные мгновения изучила весь простецкий, ничем не выделяющийся образ морского торговца, не таивший в себе никакой явной опасности, и внезапная вспышка нужного воспоминания вдруг молнией полыхнула у неё в голове. Не сдержав вздох облегчения, она поспешно убрала руку с кинжала и поплотнее запахнула края плаща, боясь показаться невежливой в глазах нового знакомого, которого она имела неосторожность позорно не узнать.       — Ирмак реис! — с неподдельной радостью воскликнула госпожа, отыскав в памяти облик сероглазого моряка, с которым совсем недавно её познакомил Ибрагим, и без прежней настороженности шагнула к нему, приветливо улыбнувшись сквозь виноватую гримасу на покрасневшем от стыда лице. — Простите, я Вас не признала. Я очень рада Вас встретить!       — Я тоже рад, госпожа, — чуть склонил голову в уважительном жесте Ирмак, сделав это с неожиданным для простого работорговца изяществом, и с долей ласки в глубине задумчивого взгляда воззрился на девушку, предусмотрительно понизив голос. — Какими судьбами на нашей пристани? Случилось что?       — Даже не знаю, как Вам сказать, — неуверенно замялась Михримах, только сейчас сообразив, что не знает, как оправдать своё присутствие в городе в полном одиночестве таким образом, чтобы не вызвать лишних подозрений и домыслов, из которых потом могли бы получиться очень неприглядные слухи. Конечно, она доверяла Ирмаку, но что-то подсказывало ей, что лучше пока не говорить всей правды. — До Вас наверняка дошли слухи, что мой отец и Ибрагим паша пропали без вести, никто до сих пор не нашёл их следов. Я очень волнуюсь за них. Может быть, Вам что-нибудь известно?       — К сожалению, нет, госпожа, — удручённо покачал головой Ирмак, с неподдельным сочувствием посмотрев на девушку, и тихо вздохнул, а потом вдруг мучительно нахмурился, словно что-то вспомнив, так что глубокие морщины избороздили его зрелое лицо. — Личности разбойников, взявших в плен нашего султана и его визиря, пока не установлены, но мы делаем всё возможное, чтобы найти их. Что, однако, привело Вас сюда, да ещё и одну? Вам нужна помощь?       «Волк погубит стервятника…»       На несколько мгновений Михримах замолчала, погрузившись в сложные размышления, и слишком долго, даже почти неприлично, изучала Ирмака вдумчивым взглядом, нисколько не сомневаюсь, что он прекрасно видит плескавшиеся в её прищуренных глазах сомнения, не позволяющие ей принять решение. Простой моряк, ничем не примечательный работорговец, оказался на редкость проницательным и наблюдательным, но ещё неожиданно понимающим, терпеливым и беспристрастным, не требующим ежесекундного ответа от потерянной госпожи, у которой в эти минуты в голове всё окончательно и безнадёжно перемешалось. Как ей теперь поступить? Рассказать правду, как она есть, про странный сон и послание дельфинов и нарваться на насмешки или, что ещё хуже, на резкое отторжение? Или смолчать, вопреки бесконтрольному желанию посетить город за неведомой целью, и упустить свой, возможно, единственный шанс хоть что-то узнать, приблизиться к разгадке таинственного ведения? Вдруг в самом деле Ирмак именно тот, кто может ей помочь, пусть даже совсем немного? В конце концов, Ибрагим доверял ему и полагался на твёрдость и честность бывалого морского волка, значит, Михримах может без всякого страха раскрыть ему свои потаённые мысли, понимая, что встретит с его стороны не только участие, но и искреннее стремление принести пользу. Вероятно, жизнь отца, находящаяся под угрозой, и непримиримая тревога за судьбу Ибрагима стоили того, чтобы пойти на риск: больше ей терять было нечего. Собравшись с духом, Михримах сократила последнее расстояние между ней и Ирмаком, постаравшись ненароком, словно бы непринуждённо, встать подле него так, что их плечи почти соприкоснулись, и вытянула шею к его уху, от пробудившегося волнения сдерживая дыхание.       — Я должна кое-что у Вас спросить, реис, — доверительно понизив голос, прошептала Михримах, возбуждённо сверкая глазами, и бешеный стук её взволнованного сердца заглушал её собственные слова, чуть ли не мешая говорить. — Вы случаем не знакомы… С каким-нибудь моряком по кличке «Стервятник»?       Едва произнеся эти странные слова, госпожа мгновенно почувствовала себя ужасно глупо, более того, она даже толком не осознала, что подтолкнуло её на столь опрометчивое действие — вот так сразу выложить саму непостижимую суть загадки, без каких-либо подводок и пояснений. Внутренне она испуганно сжалась, ощущая неприятный холодок в груди, и выжидающе мерила молчавшего Ирмака трепетным взглядом, страшась услышать в ответ его утробный раскатистый смех или отборные ругательства, какими он станет обвинять её в сумасшествии и неудачной попытке пошутить. Она была почти готова смириться с поражением, с тем, что моряк просто уйдёт, махнув на всё рукой, а она останется одна посреди многолюдной пристани, пристыженная и обескураженная, ничего толком не добившись, и ей не останется ничего другого, кроме как вернуться во дворец ни с чем. Повисшее между ними неловкое молчание затянулось, становясь всё более невыносимым с каждой минувшей секундой, но терпеливо ожидающая ответа Михримах не двигалась, не отступая от Ирмака, и продолжала с потаённой надеждой смотреть на него, не замечая, как её пальцы нервным движением комкают края бархатного плаща. Горожане степенно проходили мимо, не обращая на них ни малейшего внимания, море всё так же невозмутимо резвилось у края пристани, раскачивая пришвартованные корабли, в ясном, не запятнанном ни единым облачком небе пролетали стаи крикливых чаек, и ветер нёс по горячей земле их стремительный тени. Мир жил, всё в нём текло своим чередом, и лишь для них двоих, казалось, время застыло, будто вместе с ними постигало бездну запутанной тайны.       — Простите мне моё смятение, госпожа, — вполголоса произнёс, наконец, Ирмак, не глядя на девушку, и потемневший взгляд его, устремлённый куда-то вдаль, оказался во власти глубоких раздумий, а на лбу собрались складки морщин, словно он мучительно пытался что-то вспомнить. — Ваш вопрос застал меня врасплох. Но мне приходит на ум лишь одно имя.       — Так значит, я не ошиблась? — невольно вырвалось у Михримах, и новый прилив светлой надежды затопил её приунывшее существо, отчего отчаявшееся сердце воодушевлённо воспрянуло, нетерпеливо затрепетав в груди. — Скажите же, что Вы знаете?       — В водах Чёрного моря вот уже несколько лет хозяйничает опасный разбойник, — ещё тише заговорил Ирмак, словно опасался, что их могут подслушать, и речь его стала торопливой и заговорщической, так что Михримах приходилось предельно напрягать слух, чтобы ловить каждое его слово. — Его настоящее имя никому неизвестно, но все знают его под прозвищем Стервятник. Он жесток и безжалостен, если судно попало под его атаку — можно смело признать его погибшим, а весь товар — потерянным. Все моряки и торговцы боятся его и стараются избегать с ним встреч в открытом море, но самое ужасное, что временами его пираты посещают Стамбул.       — Что?! — изумлённо воскликнула затаившая дыхание Михримах, не поверив собственной удаче: известие о том, что самые опасные морские бандиты, прославившиеся своей алчностью и беспощадностью, бывают в её городе, одновременно испугало и воодушевило её. Любой на её месте благоразумно решил бы не сталкиваться с ними и не переходить им дорогу, но только не она: стервятники, о которых ещё утром она не имела никакого понятия, внезапно оказались так близко, что подобное везение представлялось просто невероятным. Возможно, именно эти пираты держат в плену отца и Ибрагима! — Как часто они приплывают сюда?       — В последнее время всё чаще, почти каждую неделю, — неопределённо передёрнул плечами Ирмак, неприязненно поёжившись, и презрительно сморщился, словно одно только упоминание бесчестных разбойников поднимало в нём волну негодования и ненависти. — Поэтому Вам лучше воздержаться от прогулок по пристани, особенно в одиночку. Это может быть опасно.       Однако Михримах уже не прислушивалась к словам работорговца, не удостоив вниманием его нравоучения: пристально и неподвижно она смотрела куда-то за его плечо, на мерно вздымающуюся гладь сверкающего моря, где на горизонте объявилось нечто небольшое, но всё же массивное, неторопливо приближаясь прямо к пристани. Издалека оно походило на маленький корабль, с распущенными по ветру тёмными парусами, и, по мере того как неопознанный объект подплывал всё ближе, выявлялись его чёткие очертания, постепенно складываясь в добротный деревянный корпус какой-то лодки, что дерзко рассекала острым носом встречные волны, разбрызгивая вокруг себя бликующую воду. Заметив странное оцепенение госпожи, Ирмак непонимающе обернулся, проследив за её немигающим взглядом, и стоявшая рядом с ним девушка тут же почувствовала, как упругие плечи моряка вмиг напряглись, а от его подобравшейся мощной фигуры повеяло мрачным ожиданием, похожим на то, что сковывает наблюдательное существо морских волков в преддверии разрушительной бури. Стараясь не поддаваться предательской тревоге, Михримах заставила себя не отводить глаз от подозрительной лодки, когда же покорное море легко поднесло судно к самому берегу, госпожа ясно различила сидящих в ней людей, причём их было несколько и все они походили друг на друга по стилю вызывающе грубой одежды и недоброжелательному выражению хмурый лиц, в которых так и читалась зловещая жажда свежей крови. По телу пробежал непрошенный озноб, однако даже при всём желании девушка не смогла бы сдвинуться с места: тихий страх парализовал её, и только присутствие отважного Ирмака помешало ей немедленно сорваться с места и поскорее убраться прочь, подальше от подозрительных моряков.       — Это они, — одними губами прошелестел Ирмак, испепеляя странных гостей тяжёлым взглядом, и инстинктивно шагнул в сторону, заслоняя молодую госпожу от потенциальной опасности. Михримах привстала на цыпочки, вытянув шею, и выглянула из-за плеча работорговца, не желая упускать их из виду. — Пираты Стервятника. Вам лучше сейчас же уйти.       — Но мне нужно проследить за ними! — так же тихо возразила Михримах, жадно скрадывая ненасытным взглядом каждое вызывающе дерзкое движение непрошеных посетителей столицы. — Они должны знать, где мой отец!       — Уходите, госпожа, — упрямо покачал головой Ирмак, с долей покровительственной суровости посмотрев в одержимые непонятным ему желанием глаза девушки, и та мгновенно поняла, что он действительно вознамерился защищать её до конца, даже если это означало приказывает самой дочери султана. — Прошу Вас, пока не поздно. Сейчас!       Невзрачная лодка наконец причалила к помосту, с заунывным скрипом покачиваясь на волнах, и пираты в несколько ловких, давно заученных движений пришвартовались, крепко обвязав толстым канатом один из установленных в бухте столбиков. Чувствуя себя неспособной пошевелиться, Михримах во все глаза, словно заворожённая, неотрывно наблюдала за тем, как несколько разбойников, которые даже не пытались маскироваться под обычных торговцев, вальяжно ступили на берег и обвели распростёртый перед ними Стамбул неподдельно хозяйскими взглядами, будто этот величественный город принадлежал им и лишь они имели право диктовать тут собственные условия. Праведный гнев взметнулся в возмущённом существе Михримах, но больше она ничего не смогла увидеть: лёгкий, но в то же время настойчивый и поспешный толчок в плечо вынудил её отвернуться и отступить на пару шагов в сторону, так что она пошатнулась от неожиданности и тихо вздохнула. Подняв подёрнутый непониманием взгляд, она наткнулась на горевшие тайной мольбой серые глаза Ирмака, что в упор смотрел на неё в немом беспокойстве и молча, одним лишь застывшим на грубоватом лице выражением искренней тревоги просил её прислушаться к его просьбе и немедленно покинуть пристань. Как бы ни была заманчива и близка возможность побольше разузнать о приспешниках Стервятника, всё же становилась очевидна зреющая на горизонте опасность, и как никогда остро беззащитная госпожа ощутила собственную уязвимость и непреодолимую слабость перед этими страшными людьми, не знающими ни чести, ни порядка, ни милосердия. Ирмак был прав, теперь она понимала это, поэтому, в последний раз задержав на нём бесконечно благодарный взгляд, тихо сошла с места и лёгким бегом пересекла открытый всем ветрам и взорам переулок, поплотнее завернувшись в свой плащ, несмотря на палящее в полную силу солнце. Затаившись за углом какого-то старого дома, в его надёжной, дышащей прохладой тени, Михримах с облегчением прильнула спиной к остывшей каменной стене, испустив долгий тяжёлый вздох, и только потом, когда вокруг устоялось мнимое кратковременное спокойствие, без раздумий нырнула в разношёрстную толпу горожан, сразу почувствовав себя защищённее. С некоторым трудом ей удалось отыскать верную дорогу, которая вела прямиком к дворцовых воротам, и с неудержимо колотящимся сердцем Михримах пробиралась сквозь бесконечный поток людей, не сбавляя темпа, а в голове у неё упруго стучала одна и та же безутешная мысль:       «Я нашла Стервятника. Но кто же волк?»

***

Воспоминание, в котором Сулеймана посещают сомнения.

Лето 1512 года, Маниса.       Неогранённый, пока не познавший искусного ремесла умелого мастера девственный камень выглядел дерзким и непокорным благодаря своей угловатой форме, в которой не угадывалось никакого определённого силуэта, лишь странная шутка причудливой природы, на каждом шагу удивляющей ограниченное в своих способностях человечество. Заострённые грани безболезненно, словно играя, покалывали пальцы, пытающиеся обуздать неприступность дикого минерала, и, казалось, тонко намекали на нежелание быть как-либо изменёнными, однако и без того раздражённый труженик злобно огрызнулся, когда вдруг почувствовал это воображаемое сопротивление. Необузданное природное богатство так и норовило выскочить из рук, и, в очередной раз попробовав более детально рассмотреть камень в поисках более покатого и легко поддающегося резьбе ребра, сосредоточенный на своей кропотливой работе мастер неаккуратно порезал палец, так что невольно шикнул сквозь зубы. Не то чтобы порез был болезненным, скорее даже нисколько, но переполнявшее его возмущение сделало его слишком восприимчивым к любым огорчениям, и он в сердцах испустил досадный вздох, стиснув в ладони неподатливый минерал. Тонкая, почти невидимая царапина проступила на коже, по краям подёрнувшись алой кровью, но Сулейман не обратил на неё ни малейшего внимания и снова вернулся к своему трудоёмкому занятию, перед этим постаравшись усмирить поднявшуюся в душе бурю, которая могла помешать неповторимой работе, способной испортится от любого неверного движения. Из головы всё не шла минувшая ссора с Ибрагимом, раз за разом возбуждённый шехзаде прокручивал в лихорадочных мыслях брошенные им в порыве злости слова, резкие и ранящие, собравшие в себе всё то непримиримое разочарование, что отныне извечно сопровождало его, как призрачная тень какого-то ужасного воспоминания. Сердце его до сих пор безудержно стучало, будто он продолжал надрывно кричать на своего друга, не думая ни о чужих чувствах, ни о том, как много боли могли причинить простому юноше его неосознанные речи, перед глазами маячило растерянное лицо Ибрагима с большими ореховыми глазами, круглыми от замешательства и блестящими подобно первой утренней росе, как если бы в них собрались тщательно подавленные слёзы. Столько затаённой горечи, столько искреннего раскаяния выражал этот доверчивый, совсем ещё по-детски мягкий взгляд, что временами Сулейман и вправду начинал жалеть о своей вспышке ярости, о том, что не подумал о последствиях и не сумел обуздать собственные чувства, хотя с самого детства его учили именно этому. Дисциплина, сосредоточенность, осознанность — такими, сколько он себя помнил, были главные правила его жизни в роли шехзаде, таким хотел видеть его отец — покорным, вдумчивым и расчётливым, умеющим из всего извлекать выгоду и пользу, просчитывать наперёд каждый свой шаг и никогда не поддаваться унизительным чувствам, подобным гневу или слепой радости. Лишь жёсткая воинская подготовка и прилежное изучение всевозможных наук виделись султану Селиму идеальной базой для его единственного сына, которого ему приходилось готовить к трону, и ни бесполезное увлечение поэзией, ни обожаемое Сулейманом ювелирное дело он не считал занятиями, достойными наследника престола. Только единожды выслушав точку зрения отца, которую тот высказал как всегда прямолинейно и властно, Сулейман понял, что он не потерпит от своего сына пристрастия к такому бессмысленному ремеслу, хотя юному шехзаде действительно нравилось собственными руками создавать неповторимые украшения. Неказистые драгоценные камни, поражавшие его многообразием самых утончённых цветовых оттенков, с беспрекословным послушанием ложились ему в руки, терпеливо ожидая, когда шехзаде начнёт с кропотливой осторожностью обтачивать их, придавая им такую форму, какая складывалась у него в голове, и именно за этой неспешной, требующей немалой аккуратности работой он учился самообладанию ничуть не хуже, чем во время строгих боевых тренировок. Не всегда и далеко не с самого начала Сулейман получал тот результат, какой ему хотелось бы видеть, порой камни словно втайне насмехались над ним и никак не желали принимать нужную окантовку, и тогда он, спустя множество безуспешных попыток добиться заветного совершенства, в конце концов выходил из себя, беспомощно злился на собственную неуклюжесть и даже допускал малодушные мысли немедленно бросить это увлечение, в угоду отцу и в назидание самому себе, вообразившему себя великим ювелиром. Но так случалось лишь поначалу: прошло немало времени, прежде чем шехзаде достиг поистине впечатляющих успехов в столь сложном ремесле, на его счету уже находилось несколько самодельных украшений, на создание которых он тратил не один месяц, и с каждой успешно выполненной работой желание его неуклонно росло, душа всё больше тяготела к любимому занятию, хотелось делать ещё и ещё, вкладывая в новую драгоценность всё имеющееся у него воображение. Обычно ювелирное мастерство приносило Сулейману умиротворение, помогало ему расслабиться и в тишине подумать о насущных проблемах, однако теперь даже оно не усмирило в нём предательски яростные чувства: тщетно шехзаде пытался сосредоточиться на работе и хотя бы на время выбросить из головы случившийся инцидент, его старания погрузиться в глубину трудоёмкого дела оказались безрезультатными, и вскоре он нехотя признал поражение. Неизвестно, сколько уже времени он безвылазно просидел в своих покоях наедине с упрямым камнем, а грани минерала по-прежнему оставались дерзко острыми, уродливо выпирающими и неотшлифованными, на мутной поверхности тонким слоем лежала закоренелая пыль, так что Сулейман, пристально вглядевшись в зеркальные грани, не сумел увидеть в них собственного отражения. Необработанный рубин страстно пестрел своим ярко-алым цветом, напоминая застывшую каплю потемневшей крови, и невольно шехзаде приковал к нему задумчивый взор, пристально и заворожённо разглядывая его, словно стремился отыскать в недрах его неровной тверди нечто важное, таящее в себе долгожданный ответ на самый мучительный для него вопрос.       «Вы достойный шехзаде, и повелитель знает об этом. Вы тоже должны знать».       Едва эти до дрожи проникновенные слова потерянным эхом отзвучали в голове Сулеймана, от безутешных мыслей его отвлёк внезапно раздавшийся треск распахнувшейся входной двери, отскачивший от узких стен стеснённого пространства с неприятной дрожью, так что хозяин апартаментов испуганно вздрогнул, вынужденно оторвавшись от своего занятия. Резко взметнув отрешённый взгляд, он наткнулся на появившуюся на пороге женственную фигуру матери, облачённую в обтягивающее алое платье, ревностно подчёркивающее изящные изгибы её аккуратного тела, а позади неё распознал робко сжавшийся силуэт юной Хатидже, что неуверенно мялась за материнской спиной, как-то неохотно поднимая на брата суетливые глаза. Не дождавшись приглашения, Хафса Султан стремительно влетела в покои, настукивая каблуками частую угрожающую дробь, и замерла прямо перед столом сына, когда он уже успел медленно подняться со стула, неосознанно вертя в пальцах рубин, и встретил её горевший непримиримым огнём суровый взгляд, в котором так и полыхал неистовый пожар, готовый немедленно спалить всё дотла, стоит только дать ему волю. С невиданной твёрдостью Сулейман выдержал испытующий взор матери, предчувствуя, что та вот-вот испепелит его на месте дикой яростью, запятнавшей опасным возмущением её тенистые карие глаза, ставшие как будто ещё более тёмными, чем обычно, и с долей раздражённого ожидания сложил руки за спиной, с усилием подавляя неуважительную прихоть поторопить Валиде с объяснением причины своего внезапного визита. Тихо и незаметно переступила порог Хатидже, бегло окинув с уютом обставленную комнату брата робким взглядом, да так и осталась неподвижно стоять в стороне от матери, замерев в позе немой покорности и устремив в пол неопределённый по своему странному выражению взор, в котором можно было прочесть то ли отдалённое раскаяние, то ли боязливое сочувствие. По расшатанному поведению сестры Сулейман мгновенно смекнул, что ей уже всё известно о постыдном случае в саду, а значит, Хафса Султан тоже всё знала, поэтому и решила навестить шехзаде, торопясь пройтись по горячим следам, пока не остыл охвативший её праведный гнев.       — Это просто немыслимо! — без всяких предисловий выпалила взвинченная мать, меряя Сулеймана тяжёлым взглядом, но тот и не подумал отводить или пристыженно опускать глаза, всем своим видом давая понять, что не чувствует себя виноватым. — Сам повелитель оказал нам такую честь, посетив наш санджак, а эта глупая прислуга всё испортила! Почему ты не рассказал им о правилах поведения в присутствии султана?! Почему не позаботился о том, чтобы всё прошло гладко?! Неужели мне нужно тебе напоминать, что любой проступок может лишить тебя всего, чего ты достиг?!       — Я сделал всё, что должен был, Валиде, — как можно более безразлично процедил шехзаде, но в его непослушном голосе всё-таки прорезалось предательское эхо недавнего возмущения, а напрягшиеся пальцы с силой стиснули за спиной неогранённый рубин, с некоторым наслаждением упираясь в его острые рёбра. — Не моя вина, что шайтан дёрнул этих юнцов нарваться на свору охотничьих собак. Разумеется, они совершили непростительную ошибку, и повелитель счёл нужным их наказать.       — Что же это за наказание такое?! — в сердцах вспылила Хафса, порывисто всплеснув руками, так что Хатидже испуганно дёрнулась, в замешательстве наблюдая за вышедшей из себя матерью. — Их двоих даже выпороть мало, а он, знай себе, берёт их на охоту! Чего он этим добивается, хотела бы я знать?!       — Мы не смеем обсуждать решения повелителя, мама, — сурово осадил её Сулейман, почувствовав неуютные поползновения щекотливого страха, словно прямо сейчас под дверью таился преданный слуга Селима и впитывал в себя каждое сказанное в покоях наследника слово, чтобы потом в точности передать услышанное своему господину. — Он посчитал, что так надо, вот и всё. Впрочем, какая разница? Отец уже разочаровался во мне, и никакие наказания этого не изменят.       В порыве крайнего раздражения Хафса Султан яростно вздохнула, резко сойдя с места, и отвернулась от притворно невозмутимого сына, с шорохом взметнув подол роскошного платья и тем самым всколыхнув стоячий воздух, так что едва ощутимые струйки ароматного воздуха долетели до шехзаде, приласкав его нахмуренные лицо, объятое жаром негодования. Только из непреложного уважения к матери Сулейман сносил её упрёки и обвинения, поэтому продолжал молча наблюдать за ней, ожидая, что ещё она захочет ему сказать, хотя внутри у него всё кипело и пробудившийся снова гнев рвался наружу, готовый свободно выплеснуться, невыносимая тяжесть сдавливала грудь, из-за чего он часто втягивал в себя воздух в попытке продлить стремительно иссякаемое терпение. В каком-то немом напряжении Хатидже провожала возбуждённую мать немигающим взглядом расширенных глаз, всё так же избегая смотреть на брата, и это очевидно старательное игнорирование тоже выводило Сулеймана из себя, заставляя ощущать острое унижение, точно все вокруг сговорились при каждом удобном случае припоминать ему, как сильно он опозорился перед самим султаном. Сестре просто было стыдно встречаться с ним взглядами, она не знала, как реагировать на столь громкий провал, а Валиде, похоже, заботилась лишь о том, как бы их теперь не вышвырнули прочь из санджака, ведь её единственный сын не оправдал надежд своего властолюбивого отца и умудрился разочаровать его в первый же день визита в Манису. Сплошные ожидания и чужие нравоучения неподъёмным грузом лежали на плечах молодого наследника, стесняя его и без того мнимую свободу, впервые он отчётливо осознал, что перед каждым своим шагом боязливо оглядывается, опасаясь вновь расстроить кого-то, разрушить чьи-то надежды, и всё туже затягивается на его шее незримая петля, которой ничего не стоит оборвать его пленную жизнь, если он допустит роковую ошибку. Разве у него есть свобода, разве он волен принимать любые решения и управлять другими? Нет, он сам является тем, кем бесцеремонно управляют, он всего лишь пешка в жестокой империи всемогущего короля, не желающего с кем-либо делить свою власть. Как ему сохранить в себе собственное я и при этом стать достойным шехзаде и идеальным сыном, которым будет гордиться отец? Неужели ему придётся забыть о своих мечтах и всю жизнь гнаться лишь за исполнением высшего предназначения?       — Я с самого начала поняла, что от этого бродяги будут одни неприятности, — злостно процедила сквозь зубы Валиде, привлекая внимание Сулеймана, и он мгновенно насторожился, без труда догадавшись, что она имеет в виду Ибрагима. — Как только он появился, нарушился весь порядок. Его нужно немедленно прогнать прочь! Пусть уходит, от него нет никакого толку!       — Но ведь Ибрагим с нами совсем недавно! — неожиданно подала тонкий голос Хатидже и с несвойственной ей напористостью уставилась на мать, приятно удивив Сулеймана таким рвением к защите Ибрагима. Он даже не осознал, что и сам был готов по привычке вступиться за друга, хотя по-прежнему таил на него обиду. — У него ещё не было шанса проявить себя. Мы не можем просто взять и прогнать его! Правда, Сулейман?       — Судьбу Ибрагима решаю только я, — тоном, не терпевшим возражений, заявил Сулейман, с особым вниманием воззрившись на негодующую Хафсу, которая еле сдерживалась, чтобы не перечить сыну. — Пока я того хочу, он будет жить здесь, и никто не посмеет выгнать его — ни Вы, мама, ни мой отец. Это не обсуждается.       — Я предупредила тебя, сынок, — утробным голосом произнесла Валиде, не сводя с шехзаде выразительного взгляда своих огненных глаз, и отчего-то по спине у Сулеймана прошёл неприятный озноб, заставив его неприметно вздрогнуть. Ладонь, в которой он всё ещё сжимал рубин, вдруг взмокла, но он не подал виду, что настороженные слова матери как-то задели его. — Конечно, ты можешь сам принимать решения, но я желаю для тебя лучшего. Тебе не нужны помехи на твоём непростом пути, ты должен сам идти к своей цели и ни с кем не делить её. Подумай об этом.       Не успел Сулейман сказать хоть что-то в ответ, мать уже отвернулась от него, напоследок многозначительно сверкнув помрачневшими глазами, и направилась к выходу, оставив сына в недоумении смотреть ей вслед. Впрочем, шехзаде всё равно не знал, что говорить на подобные заявления, и непрошенный туман неугодных сомнений просочился в его разбросанные в беспорядке мысли, порождая неоправданные подозрения, от присутствия которых ему тут же стало не по себе. Задержав на брате потерянный взгляд, Хатидже неприметным движением пожала тонкими плечами, словно оправдывая свою беспомощность в этой ситуации, и медленно поплелась к двери, уныло повесив голову, будто это её только что отругали, как малого ребёнка, в очередной раз затронув болезненные воспоминания. Вот сестра и мать вдвоём скрылись за дверью, больше ни разу не обернувшись на шехзаде, и чуткие стражи с почтительным наклоном головы прикрыли дверь за монаршими особами, лишив Сулеймана возможности проводить родственников взглядом. Как только он снова остался один, в неизменной компании беспристрастной тишины, он порывисто рухнул на стул, так что тот заскрипел, и небрежно бросил ладони на стол, из-за чего зажатый в одной из них рубин со стуком приложился о твёрдую поверхность. Никакого облегчения после визита матери Сулейман не почувствовал, скорее даже напротив, тяжесть на сердце превратилась в настойчивое давление откуда-то изнутри, ощущение глубокого отчаяния усилилось, уничтожая любые мысли, кроме мучительной тревоги за собственное будущее и, как ни странно, дальнейшую судьбу Ибрагима. Хотя он всё ещё злился на друга за его беспечность и недальновидность, само представление о том, какой пустой и скучной станет его жизнь без этого деревенского парня, внушало ему решительное отторжение. Неужели Валиде права, и обычаи Манисы со всеми её строгим дворцовыми правилами просто не созданы для такого простого и чистого душой юнца? Или это Ибрагим не создан для этой безвольной жизни, полной кровавых интриг и бесконечной борьбы за власть, в гуще которой даже самый искренний и нравственный человек рано или поздно теряет своё истинное лицо, становится жестоким, алчным и ненасытным? Так, может быть, действительно было бы лучше, если бы Ибрагим выбрал другой путь?..