Дельфины плавают в шторм

Моему пронзенному сердцу нет на свете лекарств. Душа моя жалобно стонет, как свирель в устах дервиша. И без лица твоего милого я как Венера без солнца Или же маленький соловушка без розы ночной. Хюррем Султан, «Великолепный век»

      Затхлый, вездесущий запах многовековой плесени, застоявшейся воды и животного смрада, от которого беспрестанно мутило, омерзительно застывал в груди, оседал на её съёжившихся стенках, словно отравленный чем-то смертельным воздух, на языке чувствовался приторный привкус той разрушительной древности, когда вокруг царили болезни и губительное бесправие, лишавшее надежды на достойную жизнь. Ни единого проблеска даже самого тусклого света не мелькало в будто оторванном от внешнего мира помещении, неумолимая тьма расцветала среди бесконечно чёрных, изрытых глубокими трещинами стен, так что возникало паническое ощущение беспомощной замкнутости и постыдной уязвимости. Откуда-то с заунывным свистом задувал проморзглый ветер, неся с собой живительную частичку свежего воздуха, но его было так ничтожно мало, что истосковавшееся по заветной свободе существо лишь напрасно раздражалось, чувствуя совсем рядом желанное спасение, но не имея никакой возможности приблизиться к нему. Жадно вбирая в себя эти редкие струи и на несколько мгновений насыщаясь далёким морским бризом, Сулейман каждый раз точно отгонял от себя нависший над ним незримый силуэт терпеливой смерти: казалось, непроглядный мрак в глазах становился гуще, постепенно сменяясь каким-то белым туманом, а в груди всё обречённо замирало, готовясь погрузиться в последний, вечный сон, но вот призрачные отголоски оставшейся за этим пределом воли вновь подбирались к нему, вкрадчиво и тихо, нежно ласкали, как мать ласкает своё дитя, и обещали скорое избавление от жестоких мучений. Теперь столь недосягаемое и невидимое море едва слышным шёпотом общалось с запертым в неволе Сулейманом, своим мягким шелестом усмиряя бушевавшую в его приспнувшей душе бурю, однако всё-таки даже утешный лепет всезнающей стихии не мог окончательно возродить угасшую надежду, поднять изнурённое долгим безрезультатным сопротивлением существо на борьбу. Всё мрачнее и обречённее чудилось пленнику его неизвестное будущее, сулившее ему пока что лишь одинаково бессмысленную череду безрадостных дней, которые он вынужден был провести за решёткой подобно отловленному в дикой природе опасному зверю, привлекавшему охотников своей дерзкой непокорностью и неукротимым нравом. При одной лишь мысли о том, что грубые пираты, посмевшие взять в плен самого султана, обрели чудесную и крайне заманчивую возможность делать с ним всё, что вздумается, и при этом остаться безнаказанными, Сулеймана распирало жаркое негодование: самые безумные идеи вертелись у него в голове, вплоть до отчаянной попытки устроить одиночный побег, но довольно быстро его преждевременные стремления разбились о непреклонные явления суровой реальности. Оказалось, что верхний кафтан с заветной железной отделкой с него бесцеремонно сняли, как и стальной пояс, украшенный, между прочим, искусной работой ювелирного мастера, так что под рукой не нашлось ни одного подходящего предмета, которым получилось бы открыть засов темницы, всем своим видом и устройством до боли напоминающий замок в трюме на «Свободном». Тогда, во время смертоносного шторма, именно Сулейман подал Ибрагиму идею отомкнуть решётку железным украшением со своего одеяния, но теперь провернуть этот фокус у него не осталось шансов: предусмотрительные или просто падкие на блестящие мелочи разбойники воспользовались временной отключкой пленника, чтобы лишить его всех подозрительных предметов одежды, оставив его в одной белой шёлковой рубашке и кожаных штанах. Впервые обнаружив такую перемену в своём внешнем виде, султан не удержался от страдальческого стона, неустойчивая уверенность в собственном скором освобождении мгновенно стлела в нём, словно пепел после большого пожара, и несколько бесконечно долгих, сравнимых с вечностью минут, а может, часов он бесцельно пролежал в пустынной темнице на холодном полу, желая вновь впасть в тяжёлое забытьё, в котором он пока что видел своё единственное спасение. За прошедшее время, уже давно потерявшее для Сулеймана всякий смысл, к нему ни разу никто не заглянул, совершенно ничего не происходило вокруг него, кроме, разве что, безостановочной мерной качки, указывающей на то, что корабль пиратов продолжал свой неведомый путь по морским волнам, унося султана всё дальше от дома, от Стамбула, от судна Киная — от всего, что было ему важно и дорого. Неутолимая жажда мучила его больше, чем необходимость терпеть твёрдость деревянного пола под рёбрами, вдобавок ко всему напомнили о себе тупой болью полученные в битве раны, разбросанные по всему телу и постоянно начинающие то и дело кровоточить или отдаваться внезапной резью на каждое малейшее движение. Если невыносимое зловоние, похожее на резкий запах гнили, уже приелось притуплённым чувствам Сулеймана, то мёртвая тишина, блуждающая по тёмному трюму, по-прежнему нагнетала атмосферу уныния и безнадёжности, заставляя изолированного в полном одиночестве султана изводиться в ожидании какой-то неведомой угрозы, что незримо притаилась где-то совсем рядом, но до последнего не давала о себе знать, предпочитая держать в напряжении и неизвестности выбранную жертву.       Окончательно запутавшись в паутине неизмеримого времени, Сулейман уже был готов возносить молитвы Аллаху, чтобы хоть одна живая душа наконец посетила это глухое, мерзкое место и ненадолго избавила его от сводящей с ума пустоты и звенящих в больной голове странных мыслей, принадлежавших будто бы вовсе не ему. И мгновением позже, словно в ответ на его мимолётную слабость, послышался громкий треск открывающегося железного люка, за которым последовала целенаправленная дробь чьих-то твёрдых шагов, что спускались по лестнице, приближаясь прямо к камере. Настороженный первым раздавшимся в непререкаемом безмолвии звуком, Сулейман поспешно поднялся с пола и, превозмогая нахлынувшую на него дурноту, неаккуратно встал на ноги, опасно покачнувшись из-за того, что в глазах на миг потемнело и мир едва не опрокинулся перед его расплывчатым взглядом. Кое-как установившись на шатком полу судна, пленник пристально уставился во мрак перед собой, силясь распознать среди подозрительных теней единственный живой силуэт своего неизвестного посетителя, и тот не заставил себя долго ждать: действительно, вскоре в темноте трюма забрезжил одинокий тусклый огонёк масляной лампады, а потом в причудливом переплетении горячего света и ледяной тьмы соткалась чёткая фигура незваного гостя. Знакомый трепетный гнев сдавил грудь Сулеймана, мешая вздохнуть, когда перед ним предстал не кто иной, как сам Зехир реис, капитан пиратов, оклеймлённый говорящим прозвищем Стервятник за свою животную натуру и ненасытную алчность. Пусть вызванные появлением главного недруга яростные чувства уже не были столь опрометчивыми и слепым, как прежде, Сулейману всё равно стоило неимоверных усилий сохранить непоколебимое самообладание в присутствии того, по чьей вине он теперь прозябал в неволе, побеждённый и униженный, оторванный от последней надежды вернуться домой. Вызывающий образ Зехира остался прежним: всё то же вкрадчиво-зловещее звяканье сопровождало каждый его властно поставленный шаг, всё та же нечеловеческая жадность, граничащая с безумием, пылала в его пугающих глазах, так что требовалось проявить немало выдержки и настойчивости, чтобы не отвести взгляд от его искривлённого насмешливой гримасой лица. Неосознанно Сулейман подошёл ближе к решётке, ступая осторожно и взвешенно, словно почуявший угрозу зверь, и одновременно с ним приблизился к камере Стервятник, замерев вплотную к стальным прутьям, на которых затравленно мигали блики бьющего из лампады огня. Насыщенное оранжевое свечение упруго пульсировало на морщинистом лице пирата, оттеняя грубые черты, сложившиеся в подобие какой-то многозначительной полуулыбки, и испытавший невольный прилив предательского смятения Сулейман еле удержался, чтобы не отпрянуть: вблизи жуткое выражение предводителя пиратов внушало ещё больше теребящей сердце тревоги.       — Ты был не очень-то полезным членом экипажа, раз Кинай даже не попытался спасти тебя, — хрипло усмехнулся Зехир, первым нарушив трескучее молчание, звенящее между ними, как закалённая в пламени сталь, и его расчётливые глаза торжествующе сверкнули во тьме двумя обжигающими искрами. — Как легко оказалось укротить его свободолюбивый нрав. Теперь он будет делать то, что я захочу.       В упор изучая Стервятника немигающим взглядом, Сулейман хранил демонстративное молчание, поскольку не видел смысла в общении с безнравственным головорезом, и с долей мрачного удовлетворения заметил, что тот явно не привык к тому, что его игнорируют. Напускная развязность почти мгновенно сменилась холодным негодованием, лицо его посерьезнело, редкие брови угрожающе нахмурились, и он порывисто прильнул к решётке, вцепившись в неё грязными пальцами, увенчанными длинными ногтями. Вопреки усилившейся неприязни Сулейман не сдвинулся с места и в своей привычной властной манере спрятал руки за спиной, с тайным вызовом ответив на растущую ненависть, что всё ярче разгоралась в режущем взоре капитана. В немом ожидании султан во всех подробностях изучал его неординарный образ, словно бы силился запомнить как можно больше мелких деталей, и, чем дольше он впитывал в себя все странные особенности облика пирата, тем стремительнее испарялся его необъяснимый перед ним страх, мешавший рассуждать здраво и трезво воспринимать сложившуюся ситуацию, в которой он не имел права совершать опрометчивые ошибки.       — Я знаю, ты близко знаком с этими бродягами, даже не пытайся отрицать, — грубо рявкнул Зехир, довольно быстро потеряв терпение, но Сулейман снова никак не отреагировал на эту резкую перемену в его настроении: ни один мускул не дрогнул на лице султана. — Что они замышляют, а? Хотят подчинить себе всё Средиземноморье?       — Мне ничего об этом не известно, — ровным голосом произнёс Сулейман, для пущей убедительности ни разу не отведя глаз от перекошенного от сдерживаемого гнева лица пирата, хотя внутренне прекрасно осознавал, что лукавит. — А даже если бы и было известно, я бы ничего тебе не сказал.       — Ложь! — разъярённо вскрикнул обезумевший Стервятник, обрушив на решётчатую стену камеры мощный удар своей твёрдой ладони, так что она опасно задребезжала вокруг пленника, тихо постанывая, и этот неприятный звук вынудил повелителя неприметно поморщиться. — Кто ты такой?!       Казалось, Сулейман ждал только лишь этого вопроса. Гордо вскинув голову и по-королевски расправив широкие плечи, с юности привыкшие держать господскую осанку, он смело шагнул вперёд, вынырнув из рассеянного редким светом сумрака, и замер аккурат напротив Зехира, вплотную к нему, так что только железные прутья отделяли их друг от друга. К невероятной удаче, Стервятник и не подумал отступать и остался на прежнем месте, лишь чуть отклонившись при неожиданном приближении пленника, и зычным, утробным голосом, чеканя каждое слово, Сулейман твёрдо объявил:       — Я султан Сулейман Хан Хазретлери, сын султана Явуза Селима I и Айше Хафсы Султан, десятый правитель великой Османской империи, прозванный в мире Великолепным. Я властитель семи континентов, Чёрного и Средиземного морей, наследник благородной Династии Османов, тень Аллаха на земле. Ни одна несправедливость на моём веку не останется безнаказанной, и ни один враг не избежит моей мести.       Несколько мгновений после того как он замолчал, вполне удовлетворённый собой, чуть обескураженный услышанным пират не двигался, неустанно меряя невольника изумлённым взглядом, точно мысленно раздумывал, верить ему или нет, и это неподдельное смятение отозвалось в сердце Сулеймана мрачным торжеством, которое, однако, оказалось преждевременным. Внезапно Зехир дёргано запрокинул голову, содрогнувшись всем телом, и громко рассмеялся в лицо непроницаемому султану, а беспристрастные тёмные стены трюма легко подхватили его неприятный хриплый смех и разнесли повсюду звонким эхом, создавая обманчивое впечатление, будто вокруг прячется ещё сотня пиратов, вторящих гиеноподобным хохотом своему капитану. С силой сцепив зубы, Сулейман молча наблюдал за этой сценой, еле сдерживаясь, чтобы не обрушить на ненавистного ему разбойника сокрушительную пощёчину, и ему пришлось призвать на подмогу всё имеющееся у него самообладание, чтобы не выйти из образа невозмутимого властителя, способного сохранять гордость даже в таких ужасных условиях. Минула целая вечность, прежде чем Зехир наконец обуздал себя и перестал смеяться, и за всё это время Сулейман никак не изменился в лице, продолжая испепелять его тяжёлым взглядом своих льдисто-голубых глаз, обладающих удивительной способностью любого, так или иначе, подчинять своей воле.       — Ты в самом деле думаешь, что я поверю в эти сказки?! — давясь остатками дикого смеха, небрежно бросил Стервятник, с откровенным пренебрежением посмотрев на Сулеймана с таким неприязненным видом, будто перед ним был нищий бродяга, просивший у него милостыню. — Мне всякие попадались, но таких историй мне ещё никто не сочинял! Похоже, у Киная матросы не только трусливые, но и сумасшедшие!       — Можешь мне не верить, — едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться, процедил Сулейман, не обратив внимание на явные оскорбления со стороны пирата, и наклонился прямо к нему, найдя его безумные глаза своим холодным взглядом. — Аллах знает правду и защищает её, мне этого достаточно. Я не собираюсь убеждать тебя. Только учти одно, Зехир реис: каждое преступление рано или поздно искупляется наказанием. И те, кто позволяет себе творить произвол, когда-нибудь получать по заслугам.       — Ты точно сумасшедший, — презрительно фыркнул Стервятник и поспешно отпрянул от решётки, спрятав приправленный неугодным смятением взор. Сулейман горделиво улыбнулся сам себе, когда заметил, что спесивый пират всё-таки не выдержал настойчивого взгляда султана. — Неудивительно, что Кинай не захотел тебя спасать. Не беспокойся, я непременно убью тебя, когда ты мне надоешь, а до тех пор будешь жить здесь взаперти, как плешивая шавка. Посмотрим, через сколько дней ты начнёшь слёзно молить меня о смерти.       Напоследок щедро плюнув под ноги султану, Зехир порывисто отвернулся от темницы и, оглушительно звеня ржавыми цепями, направился к выходу, унося с собой единственный источник света в этой неприютной обители вечного мрака. Призрачная свита преданных теней неотступно следовало за ним по пятам, втихаря играя огненными бликами, и вскоре эта причудливая процессия скрылась с глаз Сулеймана: где-то наверху грубо замкнулась стальная крышка люка, уведомив о том, что посетитель ушёл, и вновь пустынный трюм погрузился в отягчающую сердце тьму, молчаливую и пугающую. Ещё какое-то время Сулейман оставался на месте, неторопливо обдумывая прошедший разговор, и с неуловимой озабоченностью глядел куда-то в сумрачную даль, вслед ушедшему пирату, словно вспоминал какие-то неимоверно важные слова, которые должен был ему сказать. Только теперь воцарившееся вокруг гнетущее безмолвие ничуть не трогало его, не внушало того трепетного волнения, что лишало его заветной беспристрастности, потому что отныне у него появилась не только желанная надежда на скорое спасение, но и прекрасный шанс, благодаря которому он сможет выбраться на свободу и оставить в далёком прошлом пережитые унижения. Медленно отступая в скоп застывших теней, в глубину неприступной темницы, Сулейман не сдерживал внутреннее торжество, на этот раз вполне оправданное и заслуженное. Глаза его горели решительным огнём, а в пальцах тихо звенели заветные стальные ключи.

***

      Коренастая фигура Ирмака, выделяющаяся среди одинаково серой массы горожан, облачённых в похожие одежды, всё удалялась куда-то в глубь многолюдной пристани, постепенно теряясь в толпе, и вскоре силуэт его неуловимо слился с окружающей суетой, а сам обладатель ничем не примечательной внешности бесследно растворился в многотысячном человеческом море. Стоило Михримах только моргнуть, как она окончательно упустила из виду бывалого моряка и даже сперва растерялась, что так быстро осталась совсем одна посреди переполненной улицы, снова без какого-либо сопровождающего и без охраны. Вокруг по-прежнему сновали туда-сюда озабоченные каждый чем-то своим люди, не обращая ни малейшего внимания на одинокую девушку, застывшую на дороге у всех на виду, и через какое-то время Михримах немного успокоилась, когда поняла, что никому в действительности нет до неё дела. Конечно, она спешила вернуться во дворец, пока её пропажу не обнаружила тётушка, однако на полпути вдруг остановилась да так и продолжила стоять неподвижно и задумчиво, сверля отчуждённым взглядом лежавшую позади пристань, обдуваемую со всех сторон свежим бризом. Что-то непреодолимо и настойчиво влекло её обратно к морскому побережью, навстречу неведомой угрозе в лице безжалостных корсаров, и потенциальная опасность ничуть не пугала её, одержимую заветной мыслью, что если сейчас она струсит и просто уйдёт, то потеряет единственную возможность выяснить хоть что-то о своём отце и Ибрагиме. Приплывшие в Стамбул пираты, возглавляемые неизвестным Стервятником, определённо имели самое прямое отношение к судьбе султана и Великого визиря, именно о них предупреждали госпожу дельфины в своём таинственное послании, одна часть которого уже была разгадана. Но оставался нерешённый и, возможно, самый главный вопрос: кто такой этот «Волк» и где искать его? Как молодой госпоже, которой едва ли удаётся выбраться из собственного дворца незамеченной, найти того загадочного человека, способного помочь ей?       Невесёлые мысли одолевали Михримах, пока она мучительно пыталась принять решение, и в конце концов она осмелилась на отчаянный шаг: поспешно, не давая себе времени передумать, она лёгкой тенью шмыгнула в сторону от большой дороги к выстроившимся тесным рядом домам и притаилась за шершавой стеной, скрывшись за ней от палящего солнца. Осторожно, беспрестанно оглядываясь, сходя с ума от собственной безутешной дроби взволнованного сердца, она ступила на пустой переулок, на котором редко попадались прохожие, и тихо устремилась обратно на пристань, туда, куда влекла её упрямая идея. Постепенно неистовое желание в ней обретало всё большую значимость, так что начинало напоминать навязчивый бред, но всё же Михримах продолжала идти вперёд, никуда не сворачивая, нащупывая дорогу по памяти, и, сама того не осознавая, ускоряла темп своих летящих шагов, словно опасалась, что пираты вот-вот покинут город. Ей совсем не хотелось снова попадаться на глаза Ирмаку, хотя она бесконечно ценила его заботливость и испытывала благодарность к нему за его преданное рвение защищать дочь султана, поэтому, очутившись вблизи места высадки корсаров, где, к её огромному облегчению, по-прежнему качалась на волнах пришвартованная пиратская лодка, Михримах остановилась, чтобы осмотреться. В отличие от оживлённых городских улиц, в бухте мало кто встречался в это время, и всё же госпожа не забывала об осторожности, держа наготове припрятанный за плащом кинжал и очень при этом надеясь, что он ей не понадобится. Внимание её привлекло странное столпотворение около какого-то ветхого здания, похожего на бордель: по сравнению с остальной набережной, там находилось гораздо больше людей, все они громко переговаривались между собой, резко и устрашающе смеялись, и во всех Михримах подозревала бывалых моряков. Говор их, насколько могла судить девушка со своего расстояния, отличался грубоватым оттенком и ломанностью речи, голоса казались хриплыми, студёнными и одновременно жаркими, словно охлаждёнными беспощадными штормовыми ветрами и высушенными горячим солнцем. Сколько ни прислушивалась Михримах, ей так и не удалось разобрать какие-либо слова, а подойти ближе она боялась: мало ли, что могут сделать с ней эти одичавшие в своих морских странствиях люди, тем более, среди них она не находила тех пиратов, за которыми хотела проследить. Одни моряки заходили внутрь старого здания, другие выходили оттуда, сохраняя при себе приподнятое настроение, и вскоре Михримах, не имея больше сил противиться растущему любопытству, рискнула всё-таки подобраться поближе к трактиру, несмотря на пульсирующий где-то глубоко навязчивый страх. Спрятавшись за очередным домом, что стоял почти вплотную к борделю, госпожа ещё раз тщательно изучила его непривлекательную наружность, с ощетинившимися стенами и черноглазыми окнами, и внимание её зациклилось на обшарпанной вывеске, которая венчала собой измученное временем строение. Сердце Михримах невольно пропустило удар, когда она бегло прочитала выведенное чёткими, чуть потёртыми арабскими буквами название, мгновенно прочно засевшее в её памяти и отозвавшееся в запутанных мыслях каким-то смутным пониманием:       «Морской волк».       В следующее мгновение её блуждающий взгляд зацепился за знакомые фигуры новоприбывших пиратов, что прогулочным шагом направлялись к борделю, приглушённо общаясь между собой, и Михримах испуганно вжалась в стену, когда они прошествовали мимо неё, почти рядом, так что она смогла уловить обрывок какой-то фразы, но не сумела разобрать её смысл. Превозмогая усилившуюся тревогу, она осторожно продолжила следить за ними пристальным взглядом из своего укрытия и почувствовала прилив неподдельного торжества, увидев, как корсары один за другим проникли в таверну, напоследок так грубо и резко хлопнув шаткой деревянной дверью, что вывеска со скрипом закачалась. Неожиданно новая безумная, но такая истинная мысль яркой искрой полыхнула в голове Михримах, заставив её обескураженно оцепенеть на месте в отчаянной попытке покрепче ухватиться за возникшую идею и как следует оценить её, и затем внезапная догадка отрезвила её, из-за чего она невольно ахнула. Настойчивый пророческий голос, слышимый будто бы внутри неё самой и в то же время где-то далеко, со стороны плескавшегося за границами пристани моря, убедительно твердил ей, что она права, что желанный ответ на мучительный вопрос, ещё совсем недавно не дававший ей покоя, наконец найден и теперь она близка к цели как никогда.       «Волк — это не человек. Это место, ставшее прибежищем незваным гостям. Оно их и погубит».

***

Воспоминание, в котором султан отправляется на охоту.

Лето 1512 года, окрестности Манисы.       Холодный летний лес окутала мягкая предрассветная дымка, растекаясь по матово-зелёной округе нежным молочным туманом, что гибко колебался в прозрачном, чистом воздухе, словно изящный стан прелестной девушки, и, казалось, он мог разбиться вдребезги от одного лишь неверного движения или излишне громкого вздоха. Поистине девственная, скопившаяся за ночь утренняя тишина манила своей неприкосновенностью, молча крича о непревзойдённом великолепии будто нарисованного чьей-то умелой кистью пейзажа, и было бы самим невежеством намеренно прерывать её безмолвное пение, доступное лишь тем, кто действительно умел слушать, внимать и наблюдать. Одетые в торжественно-изумрудные лёгкие наряды, коронованные деревья только начинали стыдливо перешёптываться между собой, подстрекаемые вкрадчивым говором вечно бодорствующего ветра, и откуда-то из глубин сонной чащи им вторили ранние птицы, незримые, но отлично слышимые благодаря своим звонким, неповторимым голосам. Алая заря только занималась на краю розовеющего горизонта, первые кровавые искры одна за другой вспыхивали в безупречно чистом небе, на котором не висело ни облачка и сумрачная синяя тьма постепенно таяла, сменяясь утончённым голубым оттенком, чуть приправленным бархатной позолотой. Звёзды уже погасли, словно спалённые дотла проснувшимся небесным пожаром, но их тихая смерть чудилась обманчивой, ненастоящей: в длинных стеблях дикой травы зоркий глаз мог бы распознать их мелкие, всё такие же сверкающие частицы, их обожжённые, но по-прежнему живые тела теперь превратились в жемчужную росу и оседали на студёной земле, то и дело ослепительно поблёскивая в неясном утреннем свете. Вечная атмосфера непоколебимого умиротворения, какой-то соблазнительной сонливости царила в чертогах отдыхающего леса, неторопливо сбрасывающего с себя остатки колдовского забытья, но даже в столь ранний час, когда обитатели вольнолюбивого края ещё безмятежно дремали в своих норах, в дебрях тенистой рощи происходило умеренно бодрое движение, сопровождаемое ритмичной, перебивающей одна другую дорбью лошадиных копыт и бесшумной, удивительно лёгкой трусцой навостривших нюх и слух легавых собак. Несколько осёдланных коней, обременённых увесистой амуницией, степенной рысью неслось по неприметной тропке среди величественных деревьев, возбуждённо фыркая и иногда издавая восторженное ржание, словно эта рассветная прогулка приносила им самим незабываемое удовольствие, под их длинными, сильными ногами, ни на миг не терявшими заданного кем-то темпа, трепетно содрогалась земля, кристалльные капельки быстро истлевающей росы льнули к их короткой шерсти, гладко причёсанной и вычищенной, собирающей в себе пятнистые тени от древесных крон. Не менее взбудораженные псы, вывалив розовые языки, во всю прыть мчались впереди, раздражая неподвижный воздух частыми прерывистыми вздохами, но ни один из них не смел подать голос, так что только мягкая лесная почва тихо пружинила под их быстрыми лапами, созданными для долгой и азартной погони. Сохраняя сосредоточенное молчание, внимающие окружающему затишью всадники отточенными движениями направляли своих верных жеребцов по заросшей густыми кустарниками чаще, настороженно оглядываясь по сторонам и при этом успевая отслеживать то, что происходило впереди, и держали по-особенному сплочённый строй, в котором каждый знал своё место и строго соблюдал его, не позволяя излишне взбодрённому коню выезжать дальше отведённой позиции. Если же вдруг случалось, что зазевавшийся наездник, не успев вовремя остудить пылкую лошадь, выбивался из общего порядка и отдалялся от своего места даже на пару шагов, тотчас воздух рассекал короткий свист от резкого удара кожаного хлыста, при звуке которого забывшийся жеребец испуганно дёргался, а пристыженный всадник, осознав допущенную оплошность, поспешно возвращался в строй и впредь старался не позволять себе подобные вольности.       С самого начала своего первого масштабного путешествия в богатые леса Манисы Ибрагим уяснил царившую в рядах султанского отряда строгую дисциплину и изо всех сил сдерживал неуместные порывы, неизменно возникавшие в его свободолюбивой душе при виде неизведанных просторов, неизвестных лесных тропок и просто дальней зелёной трущобы, в недрах которой, казалось ему, таится какая-то волшебная жизнь, только и ждущая того, чтобы особо смелый и рискованный странник принялся за её изучение. По-настоящему трудно ему удавалось пресекать неуёмное рвение своей молодой кобылы, что так и норовила забежать вперёд положенного, ревностно желая, по всей видимости, угодить под кнут, и нехотя подчинялась столь же юному наезднику, когда тот грубо дёргал на себя повод узды и тем самым заставлял её сдать назад, в ответ на это получая обличительное ржание обиженной лошадки, всё ещё не понимающей, почему ей не дают как следует побегать на приволье, раз уж вывели погулять. А кобылка начинающему охотнику досталась на редкость смышлёная и благородная, с крепким поджарым телом, аккуратной точёной мордочкой, шёлковой гривой и живыми, проницательными глазами, которые умели смотреть так пристально и изучающе, будто стремились объять собой весь окружающий мир. Природа наградила её ослепительно белой шерстью, без малейшего пятнышка или подпалины, лишь бархатный носик с широкими ноздрями был серым, и в этом проявлялась её тайная индивидуальность. Совсем недавно перешагнувшая порог жеребячества, эта неопытная, но умилительно любознательная лошадь отличалась от прочих бывалых рысаков в отряде неуклюжим строением мускулистого тела, небольшим ростом и густотой серебристой гривы, которую ещё не успели впервые подстричь, но под седлом она становилась более послушной и покладистой, разве что за редким исключением, когда дикие лесные просторы дурманили ей голову, вынуждая безумствовать. Несмотря на эти явные изъяны, Ибрагим всё же искренне полюбил свою подругу, ещё с того момента, как увидел её в первый раз: разумеется, белоснежная красавица оказалась необычайно щедрым подарком шехзаде и мгновенно завоевала неподдельное обожание потрясённого юноши, который втайне переживал, что после ухода из поместья ему так больше и не доведётся поездить верхом. Очаровательная кобылка получила весьма символическую кличку — Венеция, выбранную Ибрагимом именно потому, что его собственная мать, Софья, происходила родом из этой страны.       Не имея никакого представления ни о времени, ни о месте назначения, куда они держали путь, Ибрагим мог только покорно мчаться вместе с остальными членами отряда, не забывая о необходимости соблюдать построение, да украдкой обследовать страждущим взглядом передние ряды охотников, поскольку сам он занимал место в самом конце в соответствии с иерархией, прямо перед замыкающими строй стражниками, которые не упускали случая раздражённо подгонять зазевавшегося юнца. Где-то в начале отряда, ограждённый от Ибрагима толпой воинов и дополнительной охраной, ехал Сулейман верхом на Риме — тёмно-гнедом молодом жеребце с чёрной лоснящейся гривой и пересекавшей всю морду от лба до розового носа широкой белой проточиной, с которой идеально сочетались такие же белые носочки на передних ногах. Хлёсткий хвост поджарого коня резко стегал воздух, когда уверенно державшийся в седле шехзаде едва заметными, но по-хозяйски требовательными движениями направлял его по выбранной тропе умеренной рысью, и иногда выхватывающий его жадными взглядами среди толпы охотников Ибрагим невольно любовался безупречно поставленным шагом господской лошади, её безукоризненным послушанием, и тем, с какой ловкой непринуждённостью шехзаде управлял ею, сохраняя при этом ровную осанку, гордо расправленные плечи и приподнятую голову. Но даже отточенное с годами упорных тренировок мастерство Сулеймана не могло сравниться с превосходной верховой ездой его отца, умелого полководца, побывавшего во многих походах, и не менее прекрасного охотника, сочетавшего в себе неиссякаемое терпение, неуловимую скорость и хладнокровную беспощадность к загнанной им добыче. Возглавляя многочисленный отряд, султан Селим смело нёсся в глубь леса на своём крупном каштановом жеребце, ни на миг не сбавляя набранного темпа, но его величественную, сильную фигуру Ибрагим видел ещё реже, а когда видел, обращал своё ненасытное внимание прежде всего на его властную позу и отведённую в сторону левую руку, в которой он сжимал смертоносный хлыст. Тогда робкое сердце юноши беспомощно замирало в груди, то ли от восхищения, то ли от непрошенного страха, и ему непременно хотелось, чтобы повелитель хоть раз коротко обернулся, отыскал своим обжигающим взглядом среди остальных воинов именно его, Ибрагима, заметил его правильно поставленную рысь, выдержанную в седле осанку и поощрил его ревностные старания выделиться среди других, доказать ему свою незаменимость. Однако султан не оборачивался, предпочитая смотреть только вперёд, и вскоре раззадоренный собственными неоправданными ожиданиями юноша наконец смирился с тем, что ему, великолепному, непобедимому, гордому правителю целой империи, никогда не было и не будет дела до обычного крестьянского парня, почему-то вообразвишего себя исключительным, не таким, как все.       Первые солнечные лучи несмело пролили свой свет на оплетённый кривыми ветвями деревьев горизонт, разгоняя по небу сиреневую зарю, когда ведущий охотников Селим в очередной раз обрушил в пустоту стеклянного воздуха кнут, подавая отряду сигнал замедлиться. Постепенно разгорячённые долгим галопом лошади успокоились и перешли на неторопливый шаг, по-прежнему сохраняя порядок строя, и испытавший мимолётное разочарование Ибрагим успел заметить, как приструнивший своего жеребца султан намеренно сбавил темп и поравнялся с идущим позади сыном, так что их лошади пошли почти рядом, но султанский конь всё равно оставался впереди. Наверняка между ними завязался какой-нибудь будничный разговор, но Ибрагим находился слишком далеко, чтобы услышать хоть слово, и впервые за прошедшее время он вдруг остро почувствовал своё одиночество: Сулеймана рядом с ним не было, никто из воинов не желал с ним общаться (или из принципа, или из опасения навлечь на себя гнев повелителя), и щемящая тоска стиснула его сердце, мгновенно испортив всё предвкушение от предстоящей охоты. С кем же он разделит эту опьяняющую радость, если шехзаде затаил на него обиду и не хотел даже смотреть в его сторону? Внезапно осторожное движение где-то сбоку привлекло внимание Ибрагима, поглощённое неведомым диалогом между отцом и сыном, а потом он услышал, как Венеция под ним приветливо всхрапнула и как-то оживилась, хотя её одолевала лёгкая усталость, что было очевидно по её нетвёрдому шагу. Резко обернувшись и досадуя на собственную рассеянность, юноша мгновенно приободрился, наткнувшись взглядом на появившуюся подле него Пегах, которая наградила его невероятно доброй, искренней улыбкой, выразительно сверкнув своими волшебными золотистыми глазами.       — Вижу, ты заскучал, охотник, — лукаво усмехнулась она, выразительно подмигнув ему, и просиявший Ибрагим сам против воли улыбнулся, тут же позабыв о своём недавнем огорчении. — Ничего, скоро мы разобьём лагерь, и тогда начнётся самое интересное.       — Ты не представляешь, как мне хочется показать себя, — честно признался подруге юноша, доверительно понизив голос, чтобы не услышали шедшие впереди них воины. — Может, повелитель увидит моё мастерство и перестанет злиться!       — Может быть, — неопределённо пожала худыми плечами Пегах, отвернувшись, но в её бодром голосе не прозвучало прежней неунывающей уверенности, в которой Ибрагим сейчас нуждался сильнее всего. — Но лучше не гонись за его одобрением. Он и собственного сына хвалит раз в сто лет, куда ему о нас думать!       Воспользовавшись случаем, напустивший на себя непринуждённое выражение юноша пристально прошёлся по непривычному облику подруги изучающим взглядом и не сразу осознал, что бесцеремонно, незаметно для самого себя любуется ею, её природным изяществом, которое она умудрялась сохранять в себе даже будучи облачённой в мужское походное одеяние. Традиционный кожаный кафтан облегал её стройную фигуру, не подчёркивая, однако, всех утончённых изгибов её женственного тела, ярко выраженную талию стягивал узкий пояс, по ногам струились чёрные штаны, подобные тем, что были надеты на самом Ибрагиме. Прежде вольно распущенные, серебристые волосы собрались в тугой невысокий пучок под самым затылком, так что оставалась открытой взгляду грациозная шея, и, как завершение образа, на голове красовалась охотничья шапка, окантованная рыжим мехом, смотревшаяся на ней будто бы немного великовато: меховая отделка пролегала прямо над бровями, полностью скрывая лоб, из-за чего создавалось впечатление, что девушка постоянно сердито хмурилась. В отличие от других охотников в отряде, на седле она не несла колчан со стрелами и лук, зато другим её единственным и индивидуальным атрибутом служила толстая кожаная перчатка, которую она как раз вознамерилась надеть, ради чего выпустила из пальцев поводья, оставшись сидеть на лошади без всякой опоры. Заметив это, Ибрагим невольно испугался за молодую сокольничую, поскольку никак не мог себе представить, что эта хрупкая на вид девушка способна держаться в седле с такой молодецкой удалью, однако Пегах, словно и не обратив внимания на мимолётное беспокойство друга, невозмутимо выудила из-под подпруги седла перчатку и преспокойно натянула её на руку. Затем она достала ещё одну необходимую вещь — неприметный железный свисток кротко блеснул в её пальцах в первых лучах восходящего солнца — и приложила её к губам, издавая тонкое призывное посвистывание, поразительно точно имитирующее клекот сокола. Не прошло и нескольких мгновений, как откуда-то из чащи послышался редкий шелест бесшумных крыльев, завладевший чутким вниманием Ибрагима, который с жадностью огляделся, желая выхватить из зелёного хитросплетения ветвей знакомое бурое оперение, и вскоре на выставленную в воздух аккуратную руку Пегах опустилась пёстрая птица, обозревая округу зоркими янтарными глазами. За время частых встреч с подругой Ибрагим научился отличать от прочих охотничьих соколов её неизменного любимца Быстрые Крылья, который в это мгновение горделиво устроился на предплечье девушки, защищённом толстой кожей перчатки, и умилительно распушился, встопорщив бурый крапчатые перья и расслабленно прищурившись. Протянув руку к ясноглазому соколу, Ибрагим нежно пощекотал ему шелковистую шею пальцем, на что получил ласковое воркование: с преданным помощником сокольничьей он успел крепко подружиться, и стремительный сокол видел в юноше столь же заботливого и внимательного хозяина, каким являлась для него Пегах.       Румяный край накалённого огненным золотом солнца показался над шепчущими кронами спящих деревьев, более щедро проливая свой белёсый свет на остывшую за ночь землю, первые признаки пробудившейся в тернистом лесу жизни соблазняли сосредоточенное внимание изведённых нетерпением охотников, но никто не смел без должного приказа покинуть общий строй: приходилось сопротивляться почти невыносимому влечению, пока воля свыше не позволит приступить наконец к охоте. Порядком утомлённый долгим переходом через рощу отряд разбил лагерь на небольшой поляне, окружённой со всех сторон ключими кустами обнажённого утёсника, после чего предвкушающие удачную охоту воины принялись спешно готовиться к выходу, давая немного времени уставшим лошадям набраться сил перед новой скачкой по лесу. Привязанные к стволам тонконогих осин кони умиротворённо паслись на окраине поляны, погрузив морды в свежую, смоченную таявшей росой траву, Ибрагим тоже подвёл Венецию к ним, закрепив повод на низко склонённой к земле ветке старого клёна, и решил остаться рядом с ней, поскольку Пегах погрузилась во всеобщую суматоху слаженной подготовки и говорить ему теперь было не с кем. Пока запыхавшаяся после продолжительного непрерывного галопа кобыла с жадностью поедала заслуженный завтрак, юноша мягкими движениями гладил её по мускулистой шее, заботливо поправляя белую гриву, но при этом ни на мгновение не терял бдительность и продолжал пристально наблюдать за тем, что происходило во временном лагере. Поэтому он сразу распознал признаки чужого приближения: позади него раздался равномерный перестук тяжёлых лошадиных копыт, перемежавшийся с чьими-то целеустремлёнными шагами, и, резко обернувшись, Ибрагим наткнулся изумлённым взглядом на появившегося рядом с ним Сулеймана, что вёл за собой Рима, требовательно натягивая повод узды. Ни слова не слетело с губ удивлённого юноши, приковавшего к шехзаде немного растерянный взгляд, и внезапно тлеющий огонёк неуверенной надежды опасливо задребезжал в его воспрянувшем сердце, истосковавшемся без крепкого дружеского плеча, без непоколебимой опоры в лице благородного и проницательного наследника, в котором отныне он видел единственного спутника своей новой, пока ещё такой таинственной жизни. Хотелось верить, что Сулейман наконец простил его и готов забыть о случившемся, что сейчас он посмотрит на него своим особенным нежным взглядом, ласково улыбнётся и предложит ему вместе пробежаться по облитому ранним солнцем лесу, в одиночестве, без строгого надзора надоедливой стражи, и вместе они унесутся как можно дальше от дворцовых правил, непререкаемых запретов и тяжёлого бремени. Однако, словно не чувствуя на себе преисполненного щемящей мольбы взора друга, Сулейман с непроницаемым лицом склонился к земле и с некоторой резкостью затянул подпругу седла, из-за чего Рим раздражённо фыркнул.       — Я еду в лес, — мрачно, точно нехотя, бросил он Ибрагиму и затем ловко взобрался в седло, направив нетерпеливо роющего копытом землю жеребца в сторону пустынной чащи. — А ты не путайся под ногами и не мешай мне. Никто больше не разочарует моего отца.       Не успел Ибрагим и слово вымолвить в ответ, как шехзаде, демонстративно отворотившись от него, с коротким призывным криком пришпорил коня и сорвался с места, быстро набирая скорость и вскоре уже переходя на галоп. В мгновение ока он скрылся за деревьями, удаляясь прочь от поляны, его статная фигура затерялась среди однотонно зелёного полотна, сотканного из летних зарослей, и по пятам за ним унеслись верные стражи, извечно сопровождавшие наследника в соответствии с требованиями дворцовых обычаев. Долго и задумчиво Ибрагим глядел им вслед, снова и снова повторяя в мыслях последнюю едкую фразу Сулеймана, и продолжал неотрывно смотреть в глубину притихшего леса до тех пор, пока стремительно удаляющийся звук бьющих о землю копыт окончательно не растаял в необъятном лесном пространстве, не оставив после себя даже эха. Тоскливо вздохнув, он отвернулся, отчаянно пытаясь подавить запретный порыв самому оседлать лошадь и стремглав броситься вдогонку за умчавшимися всадниками, и снова погладил по мягкой белой шерсти Венецию, которая ощущала себя вполне счастливой, неторопливо уплетая предоставленную ей в неограниченном количестве сочную траву. Нестерпимая досада одолела Ибрагима при мысли о том, что Сулейман впервые отправился на охоту без него, и громче прочих неприятных чувств в нём кричала крепнувшая внутри него обида: он решительно не понимал, как долго ещё шехзаде собирается наказывать провинившегося друга своим равнодушием и причинять ему душевную боль, от которой и сам безмерно страдал. Неужели же ничего, совсем ничего нельзя изменить? Неужели никто из них так и не сделает первый шаг?       — Ты должен поехать за ним, — неожиданно прозвучал возле Ибрагима знакомый мелодичный голосок, заряженный сквозившей в нём упрямой уверенностью, и, чуть отступив от Венеции и выглянув из-за её пригнутой к земле шее, Ибрагим схлестнулся взглядами со стоявшей с другой стороны Пегах. Золотистые глаза её выражали непоколебимую решимость, она смотрела на него твёрдо и настойчиво, почти с вызовом.       — Не могу, — разочарованно покачал головой Ибрагим, не выдержав испытующего взора подруги, и опустил глаза в землю, чувствуя себя неловко под её внезапным напором. — Шехзаде запретил мне покидать лагерь. Он всё ещё злится на меня.       — Поэтому ты и должен ехать! — убеждённо возразила Пегах, шагнув к другу, и попыталась перехватить его пристыженный взгляд. — Это твой шанс всё исправить! Шехзаде поймёт, что ему без тебя не обойтись, и простит тебя.       — А если повелитель узнает? — снова засомневался Ибрагим, вспомнив о неподкупной строгости султана Селима и его непреходящем пристрастии к соблюдению дисциплины. На самом деле, он уже принял решение и не собирался отступать от него, но ему совсем не хотелось думать, что сделает с ним этот непреклонный, суровый воин, когда узнает о его самодеятельности.       — Предоставь это мне, — заговорчески шепнула Пегах, выразительно сверкнув своими обворожительными глазами, после чего помогла Ибрагиму оседлать Венецию и отвязала повод от кленовой ветви, подавая его в руки юноши. — Поезжай и ни о чём не волнуйся. Ты нужен шехзаде, твоё место рядом с ним. Вперёд!       С этими словами девушка лихо хлопнула молодую кобылу по белому крупу, и возбудившаяся Венеция тотчас сорвалась с места, так что Ибрагим в последний момент опомнился и вцепился пальцами в повод, подавшись назад от мощного толчка, и стрелой понеслась в лес, издавая радостное ржание. В последний раз обернувшись на подругу, юноша успел признательно улыбнуться ей, а она ответила ему тёплым взглядом и на прощание помахала рукой, как бы благославляя его на удачную охоту. В глубине преисполненной возвышенных ожиданий души Ибрагим рассчитывал, что ему удастся поохотиться, и не в одиночку, а вместе с Сулейманом, по следам которого он теперь мчался быстрее ветра, и внутренний голос неустанно твердил ему, что шехзаде где-то недалеко. Все его мысли занимал именно он — независимый, гордый, чуткий наследник, обладающий поистине добрым сердцем, чем-то с самого начала привлёкший к себе Ибрагима и успевший занять особое место в его жизни, место, которое до сих пор сиротливо пустовало. Гонимый вперёд неистовым желанием найти Сулеймана и наконец откровенно объясниться с ним, Ибрагим неуловимым галопом пересекал безмолвную рощу, петляя среди деревьев, и почему-то был уверен, что непременно едет правильно.