Глава двадцать третья, в которой у Ибрагима появляется надежда
8 июня 2024 г., 15:14
Он дал мне слово, обещал, что вернется, что не бросит. Он обещал. Михриниса «Великолепный век»
Надоедливая тупая боль словно разрывала тело на части изнутри, так что каждый новый шаг приходилось делать через силу, множество незначительных, но таких мучительных царапин беспрестанно напоминали о себе после самого малейшего движения, и доведённое до предела терпение Ибрагима уже начинало трещать по швам, пока он, превозмогая навалившуюся на него слабость, медленно, но верно продвигался по палубе, опираясь рукой на деревянные стены. Хотя раны ещё были свежи, хотя Саттар, на славу подлатавший измождённого прошедшим поединком воина, не раз предупреждал его, что лучше ему отдохнуть и остаться на какое-то время в каюте лекаря, тот, вопреки всем его советам, вскоре покинул тихую уютную комнату, истосковавшись лежать без дела. В тот момент Тимьян куда-то ушёл, поэтому никто не смог остановить упрямого воина, и он без особых затруднений выбрался из лазарета, миновал небольшое расстояние до лестницы и с неимоверными усилиями забрался по ней наверх, на палубу, отведённую для тяжёлых орудий. Оказалось, этот небольшой путь, на который Ибрагим потратил целую вечность, отнял у него почти все накопленные в покое силы, и, уже преодолевая заставленную пушками палубу, он вдруг вновь ощутил испепеляющую усталость, от которой ослабевшие ноги подкашивались, тело становилось тяжёлым и неповоротливым, а перед глазами всё расплывалось, утопая в каком-то чёрном тумане. В очередной раз остановившись около стены и привалившись к ней плечом, Ибрагим испустил надсадный вздох, приглушённо застонав сквозь стиснутые зубы, и несколько мгновений не двигался, только учащённое дыхание горячими струями вырывалось у него из груди, наполняя безмолвное пространство судна шелестящим свистом. Вокруг мягким полотном расстилалась усыпляющая тишина, будто все обитатели корабля внезапно забылись мёртвым сном, и лишь издалека доносился несмолкаемый мерный лепет вечно бодрствующего моря, странным образом влекущий Ибрагима к себе, побуждая его поскорее выбраться наружу, на свежий воздух, под исцеляющие осенним теплом солнечные лучи и застенчивые ласки студёного ветра, уже несущего с собой первую прохладу. Внимая столь заманчивому самовнушению, похожему на звучавшие в голове слова давно заученной молитвы, Ибрагим всё-таки собрался с духом и продолжил двигаться по направлению к лестнице, хотя едва ли отдавал себе отчёт в том, куда он вообще идёт и чего хочет добиться этой вылазкой. На верхней палубе действительно стало легче дышать: приправленный солоноватым запахом морской бриз игриво трепал рубашку, добираясь до кожи и мягко поглаживая её, ерошил слипшиеся от пота волосы, приятно обдувая бледное лицо с сухими губами, и Ибрагим сразу почувствовал, как к нему постепенно возвращаются силы. Пейзаж за бортом всё не менялся, но при этом не надоедал воину, так же продолжая вызывать у него невольные приступы тихого восхищения и бесконечное желание подолгу созерцать неизведанные морские просторы, окутанные какой-то собственной многовековой тайной. Вот и сейчас, при одном лишь взгляде на раскинувшуюся перед ним девственную водную гладь, он испытал прилив непонятного умиротворения, никак не соответствующего тому, что на самом деле происходило в его мятежной душе, истерзанной чувством вины и глубинным страхом. Где-то там, гонимый прочь пенистыми волнами, пребывал в унизительном заточении Сулейман, а Ибрагим ничем не мог ему помочь, лишённый возможности как-то повлиять на произошедшее, так что ему приходилось только питать жалкие надежды на благоразумность и великодушие Киная, от решения которого зависела дальнейшая судьба повелителя всего мира. Неисправимая беспомощность угнетала Ибрагима, навязчивые мысли о собственной никчёмности становились невыносимыми и безжалостно мучили его который час подряд, а капитан корабля, словно позабыв о присутствии у него на судне Великого визиря, как нарочно медлил с оглашением своих намерений, в то время как пираты могли в любой момент убить Сулеймана, не дожидаясь истечения срока сделки. Порой османского воина охватывала свирепая злость на бездействие Киная, в нём просыпалось безумное желание взять штурвал в свои руки и самому повести корабль по следам разбойников, но столь же быстро, как эта одержимая идея овладевала его болезненным сознанием, она и угасала в нём, сменяясь новыми приступами отчаяния и невыразимой тоски. Стоя посреди безлюдной палубы и слушая замысловатую песню морского прибоя, Ибрагим испытал похожие метания, только на этот раз они обрели в его голове ясность и истинную цель: порывисто обернувшись вокруг себя и прочертив палубу резким взглядом, он задержался глазами на капитанском мостике, который, как выяснилось, вовсе не пустовал. Знакомые золотистые волосы мелькнули наверху, подхваченные очередным дерзким порывом остывающего ветра, и затем Ибрагим узнал стройную подтянутую фигуру Шамиля, что стоял около штурвала рядом с другим моряком, очевидно, рулевым по прозвищу Север. Не сумев подавить всплеск слабой радости при виде приятелей, визирь торопливо, насколько позволяли ему перебинтованные раны, заковылял к ним, а увлечённые какими-то жаркими обсуждениями моряки даже не заметили его, и не думая смотреть в его сторону. Только тогда, когда Ибрагим приблизился к лестнице и, попробовав проворно преодолеть её, выдал себя невольно вырвавшимся глухим стоном, штурман и рулевой одновременно обернулись на него, прервав разговор, и окинули новоприбывшего изумлёнными взглядами, точно не знали, как реагировать на неожиданное появление османского воина, который должен был находиться в каюте лекаря. Пережидая минувший приступ режущей боли, Ибрагим с усилием выпрямился, постаравшись гордо расправить сдавленные какой-то тяжестью плечи, и успел заметить, как моряки коротко переглянулись, всё ещё не проронив ни слова, и с откровенным непониманием уставились на него, будто ожидали, что он заговорит первым и объяснит им причину своего прихода. Наконец, не выдержав повисшего между ними неловкого молчания, Шамиль шагнул к Ибрагиму, приветливо улыбнувшись ему, и его объятые напряжённой мыслью разноцветные глаза смягчились, добродушно сверкнув. — Здравствуй, Ибрагим, — с долей искреннего участия в рокотливом голосе произнёс он, склоняясь к визирю, и без лишних просьб протянул ему свою жилистую руку. — Рад тебя видеть. Разве Тимьян уже разрешил тебе вставать? — Я не могу сидеть сложа руки, — с некоторой резкостью процедил сквозь зубы Ибрагим, снова поморщившись от нахлынувшей боли, и всё-таки взялся за ладонь штурмана, позволив ему втащить себя по лестнице на мостик. — Три дня пролетят очень быстро, а Кинай ещё даже не решил, что нам теперь делать. Это тревожит меня. — Я понимаю твоё волнение, — с нескрываемым сочувствием согласился Шамиль, окинув воина сожалеющим взглядом, и поспешно отвернулся, посмотрев куда-то вдаль, на голубеющую на горизонте полосу бескрайнего моря. — Но не всё так безнадёжно, как тебе кажется. На самом деле у Киная уже давно есть план. В нетерпеливом ожидании Ибрагим в упор уставился на Кошачьего Глаза, полагая, что тот пояснит свои слова и поделится с ним намерениями капитана, однако вместо этого штурман развернул старую потрёпанную карту, которую всё это время держал в руке, и прошёлся по ней изучающим взглядом, сосредоточенно нахмурившись. Явно наметив себе какую-то цель, он вооружился угольным карандашом, до того спрятанным у него за ухом, и что-то отметил на пожелтевшем полотне, щурясь от бьющего в лицо солнца и застилающих глаза светлых прядей его удлинённых волос, развеваемых западным ветром. Как заворожённый, Ибрагим пристально наблюдал за его действиями, находя в них нечто знакомое и близкое себе, и даже рискнул украдкой заглянуть в карту из-за худого плеча Шамиля, движимый растущим любопытством. Карта морских просторов несколько отличалась от привычных Ибрагиму сухопутных маршрутов, которые он обычно изучал в походе при разработке плана атаки, но суть от того ничуть не менялась: зоркий глаз опытного стратега почти сразу выудил хитросплетение самых разных путей, и из них наверняка предстояло выбрать только один, самый верный, способный привести к успеху и добиться желаемой цели. Утончённая мыслительная работа происходила в уме погружённого в своё дело штурмана, и Ибрагим не решился отвлекать его посторонними вопросами и оторвал взгляд от карты, посмотрев на замершего рядом с Кошачьим Глазом рулевого. До сих пор воину не доводилось видеть этого моряка вблизи, и потому он невольно изумился тому, насколько он был крупным и высоким, по росту чуть превосходящим даже долговязого Шамиля: телосложение его напоминало мускулистый торс Кита, но отличалось большей слаженностью и гармоничностью. Поверх льняной рубашки он носил обычный кожаный жилет, повязанный на шнурки на груди, а голову его, увенчанную белёсыми волосами, выгоревшими на солнце, стягивал железный обруч, благодаря которому отросшая челка не лезла в глаза и не мешала ему следить за курсом корабля. Глубокие карие глаза, сощуренные до узких щёлочек, зорко изучали окрестности, ни на что не отвлекаясь, и сам моряк производил впечатление дисциплинированного, сурового и сдержанного работяги, при этом излишне замкнутого и неразговорчивого. Крупное лицо его, изборождённое ранними морщинами, в особенности, около глаз и сомкнутых губ, выражало столько нерушимой сосредоточенности, что Ибрагим проглотил готовые вырваться у него слова приветствия и поспешил отвести взгляд, опасаясь, что Север разозлится на него за подобную беспардонность. Шамиль закусил зубами кончик карандаша, чуть больше нахмурившись, провёл ладонью по растрёпанным ветром волосам, приглаживая их и задумчиво почёсывая голову, потом покосился на своего молчаливого товарища, тут же бросил взгляд на Ибрагима и понимающе улыбнулся. — Кажется, я забыл вас представить, — добродушно усмехнулся он, снова беря карандаш в пальцы, и чуть отступил, открывая Северу вид на Ибрагима. — Ибрагим, это Север, наш рулевой, лучший в своём деле. Север, это Великий визирь Ибрагим, наш гость. — Рад знакомству, Север, — как можно приветливее произнёс Ибрагим, посмотрев на серьёзного моряка, и чуть склонил перед ним голову в знак уважения. К его немалому разочарованию, рулевой и не подумал что-либо отвечать ему: он только на миг бросил штурвал, чтобы развернуться к Ибрагиму, и согнулся перед ним в почтительном поклоне, после чего почти сразу выпрямился и вернулся к прерванной работе, снова неподвижно застыв в той же позе. Уязвлённый и немного обескураженный такой реакцией, Ибрагим непонимающе склонил голову к плечу и вопросительно покосился на Шамиля. — Север у нас не очень-то разговорчив, не так ли, дружище? — непринуждённо отшутился штурман, нимало не смущённый возникшим недоразумением, и дружески толкнул моряка локтем в бок, на что получил скупую мимолётную улыбку. — Не волнуйся, он со всеми такой, дело не в тебе. Но он надёжный товарищ, на него в любом деле можно положиться. Кстати, о деле. — Прокрутив в длинных пальцах карандаш, Шамиль снова склонился над картой и на этот раз призывно кивнул Ибрагиму, разрешая ему взглянуть на маршрут. Воодушевлённый воин послушно приблизился к нему, соприкоснувшись с ним плечами, и опустил на карту выискивающий взор, мгновенно распознав путь, намеченный чёрным пунктиром. — Кинай не собирается ждать трёх дней, чтобы встретиться в пиратами. Он хочет напасть на них раньше. Для этого нам нужно отследить их путь, как-то предугадать, куда они направляются, и перехватить их. — Ты думаешь, это сработает? — с намёком на надежду в голосе уточнил Ибрагим, боясь давать волю охватившей его радости: значит, Кинай всё-таки не бросит Сулеймана в беде! У них ещё есть шанс спасти повелителя! — А то, — без колебаний кивнул штурман, и внезапно его аккуратное лицо посерьёзнело, накрывшись какой-то мрачной тенью, а глаза впервые полыхнули разноцветными суровыми огнями, так что Ибрагим внутренне напрягся, вздрогнув от неясного дуновения холода. — Ни один враг никогда не убегал от нас, не убежит и теперь. Мы спасём султана Сулеймана любой ценой, даю слово. Верь нам. Внимательно вглядываясь в подёрнутые небывалой уверенностью глаза Шамиля, такие честные и решительные, визирь и сам ощутил, как в нём постепенно возрождается угасшая надежда, а на смену закоренелому страху приходит стойкое убеждение в том, что ничего ещё не потеряно и не кончено, что у него осталась возможность всё исправить. Похоже, ему действительно не оставалось другого выхода, кроме как довериться команде Киная, этим вольнолюбивым борцам за свободу, и позволить им помочь ему. Медленно кивнув Шамилю, Ибрагим перевёл пристальный взгляд на лежащее перед ним во всём своём тихом великолепии море, по волнистой глади которого рассыпались жемчугом солнечные блики, и представил перед собой мчавшийся на всех парах вдаль вражеский корабль, такой грозный и мрачный, но уже почти досягаемый. Воинственный пыл, опьяняющий визиря своей неугасаемой верой, обжёг его грудь языками непокорного пламени, и слепая жажда мести нетерпеливо забилась вместе с его воспрянувшим сердцем, заглушая все другие чувства, кроме самозабвенного ощущения приближения скорой справедливой расплаты.***
«Рай или преисподняя. Не стой на перепутье. Выбирай, Ибрагим, что — печать или кинжал? Помни, ты можешь лишиться жизни...» «Это истина, от которой мне не уйти. Вы же всё знаете, повелитель... Вы знаете, что когда-нибудь я умру. Это выбор не между жизнью и смертью, а между тем, какой будет моя смерть — мгновенной или же медленной, окутанной туманом неизвестности. Что бы выбрал я?.. Не знаю. Да это и неважно. Вы уже давно всё решили за меня...» Ублажающий жар зажжённых в каждом углу свечей внезапно сменился ненавязчивой прохладой, что крадучись подбиралась к окоченевшему от долгой неподвижности телу, неуловимо окутывала его невидимыми пальцами и боязливо, словно в смущении, обнимала, заставляя бегущую по венам кровь остывать и замедляться. Исчезли пёстрые краски и драгоценный блеск множества цепляющих взгляд великолепных деталей давно знакомого интерьера, неизменно поражающего своим сдержанным изяществом даже в мыслях, и снова вокруг сгустилась синеватая тьма, скрывающая в своих чертогах простую, обыденную обстановку, лишённую каких-либо богатых излишеств. Вместо любимого густого голоса, утончённо приправленного нотками ласковой вкрадчивости и напускного безразличия, только что так отчётливо раздававшегося прямо в голове, наступила невозмутимая тишина, нарушаемая извечным плеском и рокотливым шелестом, и в воздухе повисло быстро истлевающее эхо отзвеневших далёких слов, сказанных когда-то очень давно, как будто в другой жизни. Вместо завораживающих проницательных глаз, смотревших с неповторимой кроткой нежностью и покровительственным умилением, мигали с бездонных небес равнодушные холодные звёзды, роняя серебряные лучи на трепещущую водную поверхность, их мелкие мерцающие тела отражались в чёрной воде, покрывая её россыпью волшебной пыли. Низко над горизонтом, точно собираясь упасть, висела огромная, налитая насыщенной желтизной убывающая луна, почти касаясь своим обгрызенным боком мерно вздымающихся вдалеке волн, и прямо под ней растекалось молочно-белое сияние, разбегалось по всему бескрайнему простору, как пролитая на зеркало жидкость, смешиваясь с сумраком стремительно темнеющей ночи. Северный ветер то затихал, то рвал и метал с новой силой, разгоняя по спящему морю причудливую рябь, осеннее дыхание уже беспрепятственно вгрызалось в беззащитное тело сквозь тонкую ткань рубашки, но глубоко ушедшему в бездну собственных мыслей Ибрагиму было всё равно на любые неудобства, даже на не слишком комфортную позу, в которой он застыл на несколько часов, почти не двигаясь. Незаметно для него поздние сумерки переросли в ожидание скорой полуночи, мрачнее и отчётливее стали блуждающие по верхней палубе тени, а он так и продолжал стоять у края палубы, сильно сгорбившись и понурив плечи, неотрывно наблюдая за степенным волнением покрытого сверкающими бликами моря, что точно посапывало во сне, лениво шумя. Устроив голову на сложенных на борте руках, Ибрагим то устало прикрывал тоскливые глаза, едва не засыпая под шёпот лепечущей под ним воды, то снова устремлял недосягаемый взгляд на звёздное небо или на восхитительно крупную луну, долго смотрел на неё, подобно одинокому волку, брошенному своей же стаей, готовому протяжно и отчаянно завыть на неё в надежде избавиться от боли. И тогда самые разные мысли проносились у него в голове: давно прожитые воспоминания, приятные и ужасные, бессмысленные отрывки чьих-то запавших ему в душу речей, когда-то милые сердцу образы, постепенно исчезающие из памяти по мере того, как менялась его непредсказуемая жизнь. Но все эти внезапные вспышки прекрасного, безоблачного прошлого так или иначе возвращали Ибрагима к мыслям о Сулеймане, были связаны только с ним, и, хотя они причиняли визирю нестерпимую боль гораздо хуже заживающих ран, он всё равно безропотно нырял в их тенистый омут, с долей наслаждения выхватывал из бешеного потока самое дорогое и ценное и с достоинством сносил заслуженные мучения, от которых его преданное сердце рвалось на части. Он начинал понимать то, что раньше казалось ему бессмысленным, он пытался воссоздать картину до мельчайших подробностей, чтобы с точностью вспомнить малейшие оттенки выражения мудрых голубых глаз, бархатные звуки чудесного голоса, он не боялся возвращаться к тому, что когда-то вызывало у него постыдный страх. И последнее, самое последнее воспоминание, внезапно пришедшее ему на ум, неожиданно прочно укрепилось в его запутанных мыслях, заставляя снова и снова прокручивать в голове этот судьбоносный разговор, так странно начавшийся и не менее удивительно закончившийся, навсегда изменивший его жизнь и его самого. Столько тайного смысла и глубоких посылов содержало в себе каждое сказанное тогда слово! И сколько всего Ибрагим, на самом деле преследуемый собственным страхом, успел забыть в погоне за лучшим будущим... — Ты так сильно тоскуешь по нему. От звука раздавшегося позади него чужого голоса Ибрагим позорно вздрогнул, порывисто выпрямляясь, и резко обернулся на незваного собеседника, мгновенно напрягаясь всем своим продрогшим на ветру телом. Плечи его, однако, немного расслабились, снова опадая, когда он встретился настороженным взглядом с невозмутимыми тёмными глазами, причудливо блестевшими в лучах яркой луны насыщенной бронзой, что выразительно изучали его из-под опущенных на лицо краёв широкой шляпы, искрясь каким-то по-звериному расчётливым блеском. Бесцеремонное вольнодумие сочеталось в них с неожиданной, ранее не виданной скупой печалью, нечто, похожее на неумелое сочувствие, застыло на привлекательном непроницаемом лице, и столь приятная перемена в поведении властного капитана не могла не тронуть Ибрагима, никак не ждущего каких-либо сожалений от совершенно чужих ему людей. Не проронив больше ни слова, Кинай неподвижно стоял перед визирем, спрятав увешанные браслетами руки за статно вытянутой спиной, но голова его была чуть опущена, словно в выражении кроткой скорби, а спокойный взгляд, хоть и не лишился прежнего гордого огонька, обращался как будто снизу вверх. Окончательно убедившись в отсутствии возможной угрозы, Ибрагим повернулся навстречу капитану, в упор посмотрев ему в глаза, и в ожидании поджал губы, мысленно гадая, для чего моряку понадобилось увидеть его в столь поздний час. — Мне очень жаль, что так вышло, — без обиняков начал Кинай, с достоинством выдержав требовательный взгляд визиря, и виновато опустил голову, чем ещё больше изумил Ибрагима. — Если бы я повёл себя более мудро и осмотрительно, твой повелитель сейчас был бы с нами. Это моя вина, а ты не должен себя корить. Ты сражался, как герой, как настоящий воин, и я перед тобой в неоплатном долгу. — Этот долг будет оплачен, когда мы найдём Сулеймана и спасём его, — сдержанно отозвался Ибрагим, стараясь сохранить напускное безразличие, но всё же смягчился, почувствовав, что не может больше злиться на этого самоотверженного и умелого морского волка. — Я не жалею, что помог твоей команде, Кинай реис. И всё-таки эта цена для меня слишком высока. Я лучше отдам свою жизнь, чем позволю умереть моему повелителю. — Восхитительная преданность, — понимающе кивнул капитан, и на его аккуратном лице промелькнула умилительная улыбка, быстро сменившись прежней непробиваемой серьёзностью. Внезапно он поднял голову и смело взглянул на визиря, вопросительно нахмурившись. — Вы очень близки, ваша связь гораздо крепче, чем должна быть у господина и его подчинённого. Меня это немало удивляет. — Сулейман не только мой повелитель, но и мой самый близкий друг, — с намёком на тайный вызов заявил Ибрагим, ответив моряку непреклонным взглядом, и тут же поспешил отвернуться, словно опасаясь, что мелькнувшие где-то на затворках сознания странные сомнительные мысли каким-то образом отразятся на его лице. — Мы вместе ещё с тех пор, как он был шехзаде, а я — обычным слугой. Наша дружба проверена временем, она вынесла немало испытаний и трудностей, но не разрушилась. — Это большая редкость, особенно, в мире, где всё решает власть, — задумчиво заметил Кинай, поравнявшись с Ибрагимом, и запрокинул голову, устремив непривычно умиротворённый взгляд на чёрное полотно ночного неба, расшитое серебристыми дорожками бесчисленных звёзд. — Но я понимаю, почему султан Хазретлери так ценит тебя. Ему несказанно повезло с таким верным другом. Не найдясь с ответом на это утверждение, Ибрагим счёл уместным промолчать и снова принял прежнюю позу, облокотившись на борт и прижавшись щекой к предплечью, так что перед глазами у него возникло убегающее вдаль морское течение, неторопливо несущее корабль на гребнях маленьких волн. Некоторое время никто из них не разговаривал, они слушали беспристрастное безмолвие, всегда такое настоящее и естественное в пределах невинной пустоты, и каждый из них думал о чём-то своём, уже не обращая внимание на собеседника, хотя они находились совсем рядом, едва не соприкасаясь плечами. Словно каменная статуя, Кинай замер подле Ибрагима, пристально вглядываясь в даль, где иссиня-чёрный горизонт окрашивался молочной белизной от спящей в его чертогах бледной луны, редкий ветер развевал его ниспадающие на статно развёрнутые плечи волосы и трепал разноцветные перья, сидевшие на его широкополой шляпе. Ощущая, как медленно усмиряется в его душе безутешная тревога, Ибрагим зацепился безразличным взглядом за внешний борт судна, и внимание его привлёк выгравированный на светлом дереве искусный орнамент, представляющий собой ряд плывущих друг за другом дельфинов. Ещё в день первой встречи с экипажем «Свободного» визиря заинтересовал этот необычный рисунок, окаймляющий весь борт судна, и теперь приспнувшее любопытство вновь взыграло в нём, требуя немедленного удовлетворения. — Этот узор, — подал голос Ибрагим, не отрывая немигающего взгляда от аккуратной резьбы, и протянул руку, коснувшись пальцами вдавленной в дерево фигурки дельфина, оказавшейся рельефной и шершавой на ощупь. — Что он означает? — Дельфины — животные свободы, — спустя мгновение раздумий отозвался Кинай, не взглянув в сторону визиря, и самозабвенно прикрыл свои тёмно-карие глаза, словно впитывал в себя нечто ценное и значимое, принесённое из-за моря ночным бризом. — Они олицетворяют независимость, равенство тех, кто живёт в одной стае. Это внутренняя свобода, свобода выбора, свобода убеждений и желаний. Мы стремимся быть похожими на них, подобно им бороздить морские просторы, плыть туда, куда позовёт сердце. Они оберегают нас. Появляются рядом с нашим судном, когда грядёт опасность, и предупреждают о шторме. Мы всегда слушаем их, потому что никогда ещё они не ошибались. — Но как вы понимаете, что они хотят сказать? — изумился Ибрагим, резко поднимая голову на капитана, и растерянно уставился на него заинтересованным взглядом, чувствуя, как неистово и горячо забилось в груди его собственное сердце, вгоняя его в какую-то одержимость. — Это наш секрет, который я не могу тебе раскрыть, — без особого сожаления произнёс Кинай, коротко покосившись на визиря, и тихо усмехнулся, заметив, что тот в замешательстве нахмурился. — Может быть, когда-нибудь ты узнаешь. Ведь никому неведомо, что с ним случится в ближайшем будущем. Многозначительные слова моряка немало озадачили Ибрагима и лишь больше подогрели его интерес, однако больше он ничего не спросил, потому что новая волна давних воспоминаний без предупреждения нахлынула на него, захлестнув резко и беззастенчиво, так что у него перехватило дыхание. О своём детстве он помнил крайне мало, и с течением времени даже самые стойкие фрагменты из той поры утопали в забвении, но сейчас перед внутренним взором замелькали мрачные картины самого ужасного периода его запутанной жизни, когда он был всего лишь десятилетним ребёнком, оторванным от родного дома, потерявшим всю семью, впервые столкнувшимся с беспричинной ненавистью и жестокими унижениями. Всепоглощающее чувство неутолимого голода, уничтожающая изнутри жажда, бездумное желание насытить лёгкие свежим воздухом, свободным от гнилого запаха болезни и устоявшегося отчаяния, — все эти ужасы, раньше особенно часто посещающие Ибрагима в кошмарах, прорвались сквозь брешь в твёрдой стене его самообладания и вынудили с силой зажмуриться от неизвестно откуда взявшегося дикого страха, больно кольнувшего его в самое сердце. К счастью, Кинай не заметил внезапной перемены в состоянии собеседника и никак не отреагировал на его участившееся дыхание, а Ибрагим, силясь подавить неугодное ощущение слепой безысходности, встряхнулся, прогоняя пробирающие на дрожь видения. — Я... Я тоже когда-то видел дельфинов, — с некоторым трудом выдавил он из себя, невольно поморщившись от своего хриплого голоса, и глубоко вздохнул, начиная приходить в себя. — Но это было очень давно, ещё в моём детстве... — Они никогда не являются напрасно, — твёрдо заявил Кинай, с тем же выразительным огоньком в проницательных глазах покосившись на Ибрагима, и тот внезапно внутренне вздрогнул, обескураженный такой настойчивостью. — Я верю, что они помогают нам справиться с трудностями, как могут помочь сейчас. Они узнают, куда плывут пираты, и обязательно расскажут нам, вот увидишь. Сулейман будет спасён, чего бы нам это ни стоило. Растроганный такой самоотверженностью со стороны капитана, Ибрагим не сдержал признательную улыбку и ответил ему коротким кивком, не пытаясь заглушить звучавший в его потерянном сердце воодушевлённый голос крепнувшей надежды. Хотя ему слабо верилось в сверхъестественные способности дельфинов как-то помогать людям, до которых им вообще не должно быть никакого дела, он был готов довериться Кинаю и его морским волкам, уже на деле доказавшим свою сплочённость и умение с честью выдерживать любые испытания. Ободряющая мысль о том, что скоро Сулейман снова окажется на свободе и они с Ибрагимом наконец-то вернутся домой, в родной Стамбул, приятно согревала визиря, и неожиданно для самого себя он подумал об оставшейся в столице Михримах, которая определённо ждала его и отца, молилась за них и, возможно, особенно сильно тосковала по нему, Ибрагиму, мечтая поскорее увидеть его. Подняв глаза к беспросветному небосклону и проникновенно взглянув на маячившую над ним круглобокую луну, Ибрагим без труда воссоздал в памяти знакомые милые черты прекрасной дочери султана, игриво смотрящей на него украдкой с очаровательной улыбкой на аккуратных губах, и мысленно пообещал ей, что вот-вот они встретятся вновь и ждать осталось совсем недолго.***
Воспоминание, в котором шехзаде попадает в беду.
Лето 1512 года, окрестности Манисы. Четверо всадников стремительно неслись сквозь безмолвную чащу, пригнувшись к шеям неутомимых скакунов, чьи длинные ноги прочёсывали высокую траву, приминая гибкие стебли, а распущенные по ветру хвосты и гривы взлетали вверх при каждом новом рывке, и зорко всматривались в мелькавшие по сторонам одинаковые деревья, пытаясь заметить хоть малейшие признаки пробудившейся в предрассветном лесу жизни. Встающее за изумрудными кронами ленивое солнце всё смелее брызгало на землю каплями золотого сияния, более чёткие пятнистые тени весело колыхались, и первые восторженные переклички хлопотливых птиц начали раздаваться отовсюду, сливаясь в единый разноголосый хор и будто подражая друг другу. То и дело из-за растущих вдоль неприметной тропки густых кустов слышались неясные таинственные шорохи, мгновенно овладевающие чужим навострённым вниманием, но они исчезали быстрее, чем охваченный азартным вожделением охотник успевал выхватить из зелёного марева промельк чей-нибудь шерсти или блеск хищных глаз, так что приходилось подавлять всплеск лёгкой досады и продолжать поиски. Чем ярче разгоралась на горизонте тёплая летняя заря, тем быстрее оживлялся, просыпался согретый солнечными ваннами лес: настороженный слух щекотали летящие со всех сторон шумы, определённо похожие на возню мелких животных в глубине чащи, однако предводитель маленького отряда, мчавшийся впереди всех на своём тёмно-гнедом жеребце, и не думал сбавлять темп, чтобы как следует прислушаться: его интересовала куда более крупная добыча. Его молчаливые спутники, держась позади, покорно следовали за ним, не осмеливаясь отвлечь его сосредоточенное внимание высказыванием своих предположений, хотя вскоре они стали обмениваться растерянными взглядами, недоумевая, куда так настойчиво держит путь их молодой лидер, предпочитавший игнорировать лёгкую добычу, которая сама так и прыгала им под копыта. Вот на склоне лысого холма, заросшего пёстрыми дикими цветами, возникла маленькая фигурка бурого зайца, поводящего длинными ушами, но юный охотник даже не взглянул в его сторону и, к возросшему замешательству своих подчинённых, продолжил пересекать лесную поляну стремительным галопом. Миновав небольшой участок открытого всем посторонним взглядам пространства, Сулейман наконец замедлился, дёрнув за повод разгорячённого долгой скачкой Рима, и вскоре остановился под сенью старого ельника, где царил приятный полумрак и куда пока не добралось обжигающее летним жаром солнце. Сопровождающие его воины тоже приструнили коней, тяжело фыркающих после быстрого галопа, и все как один выжидающе уставились на шехзаде, готовые исполнить любой его приказ, однако наследник не удостоил их взглядом и пристально всмотрелся в лесную даль, прочерченную льющимися с неба столпами рассеянного золотистого света. Хотя после продолжительной пробежки по лесу сердце его бешено колотилось в груди, Сулейман совсем не чувствовал себя уставшим, лишь одна закоренелая мысль убеждённо пульсировала у него в висках вместе с разогнанной по телу кровью, так и побуждая его немедленно взяться за её исполнение, забыв о любых ограничениях. Временами эта идея казалась шехзаде до ужаса безумной и опасной, и тогда малодушное желание отступить и отказаться от задуманного украдкой мелькало в напряжённом сознании, но всё же он успевал подавить его до того, как под его непреодолимым влиянием превращался в жалкого труса. Где-то над головами одиноких охотников пронзительно прокричала крупная сойка, и Сулейман воспринял это как знак: окончательно решившись, он вдруг весь встрепенулся, имитируя неподдельное увлечение, и настороженно воззрился куда-то в сторону видневшегося за ельником луга, чем беспроигрышно привлёк внимание своих спутников. — Вы слышали это? — возбуждённо прошептал он, приосанившись в седле, и чуть кивнул воинам в глубь еловой рощи. — Там кто-то есть. Наверное, лань. — Вы уверены, шехзаде? — осмелился подать сквозящий сомнением голос один из охотников, изучая наследника растерянным взглядом, и в смятении переглянулся с товарищами, которые неуверенно покивали в ответ. — Кажется, я ничего не слышал... — Сходите и проверьте, — тут же распорядился Сулейман, меняя заговорщеский шёпот на деловой тон, и требовательно вскинул голову, заметив, что воины всё ещё пребывают в замешательстве. — А я вас здесь подожду. Если там действительно будет лань, гоните её на меня. Вперёд! Прямому приказу шехзаде охотники уже не посмели противиться. Послушно они развернули коней в сторону луга и неторопливо, осторожно ступая, потрусили по направлению к нему, оставляя наследника в полном одиночестве. Когда их мелькавшие среди синих елей фигуры почти насовсем затерялись вдалеке, а топот трёх лошадей превратился в еле уловимую дробь, Сулейман решительно пришпорил Рима, и тот с коротким ржанием бросился в чащу в совершенно противоположную сторону, прямо в дебри сумрачного ельника, и вновь перешёл на стремительный галоп, унося шехзаде всё дальше от незадачливых стражников, которые так легко повелись на его уловку. Мысленно восхваляя самого себя за блестящее исполнение плана, Сулейман с окрепшей уверенностью петлял между деревьями, ничуть не опасаясь потерять верную тропинку, и замедлился лишь тогда, когда почувствовал, что ускакал достаточно далеко, чтобы воины не смогли сразу напасть на его след. Немного передохнув, шехзаде направил Рима в рощу умеренной рысью и больше никуда не торопился, навострив все свои безупречно развитые чувства и наконец приступив к настоящей охоте. Он преследовал определённого зверя, которого мечтал одолеть уже очень давно, с тех самых пор, как впервые опробовал охотничье ремесло, поэтому особенно тщательно изучал сосредоточенным взглядом топкую землю под копытами коня, чтобы не упустить ни единой важной детали. Ельник редел, колючих деревьев становилось всё меньше, а Сулейман по-прежнему шёл намеченным путём, нисколько не заботясь о том, как далеко он уже забрёл и каким образом будет искать обратную дорогу к лагерю отца. Внезапно меткий взгляд его приметил долгожданную улику, и в порыве неподдельного восторга шехзаде резко остановил Рима, жаждая получше изучить находку: чуть в стороне от слабо различимой тропы, чётко впечатавшись в чёрную жидкую землю, виднелся крупный звериный след, оставленный, судя по всему, совсем недавно. По расположению усеянных коротким когтями пальцев Сулейману не составило труда определить, что этот след принадлежал волку, а значит, сам хищник бродит где-то недалеко, наверняка одинокий и, следовательно, не представляющий угрозы для умелого охотника, способного подобраться к нему с подветренной стороны и незаметно умертвить одним метким выстрелом. Жгучее нетерпение неукротимо запылало в груди опьянённого азартом Сулеймана, от переизбытка радости и восторженного волнения ему даже стало тяжело дышать, и он, боясь упустить столь редкую удачу, без колебаний направил Рима лёгким галопом по следу, который вёл прочь от тропы, куда-то в тень густеющей чащи. В своих самых смелых мыслях он уже представлял, как вернётся к отцу с убитым волком, одним из опаснейших хищников, подвластных лишь по-настоящему опытным охотникам, и Селим, увидев истинный потенциал своего сына, мгновенно забудет о постыдном недоразумении, произошедшем в саду, и выразит молодому наследнику искреннее восхищение. По мере того как Сулейман приближался к какой-то пока не ведомой ему цели, наслаждаясь собственными безоблачными мечтами, безрассудная отвага в нём только росла, уверенности становилось всё больше, и ни разу его не посетили предательские сомнения. Однако вскоре Рим, до того покорно бегущий по путаным лесным дебрям, начал самовольно замедляться и испустил нервное ржание, внезапно остановившись и хлестнув себя по бокам чёрным хвостом, так что Сулейман от неожиданности чуть не вылетел из седла, едва успев уцепиться за поводья. Наградив непослушного коня раздражённым взглядом, шехзаде требовательно пришпорил его и, несмотря на всё капризное упрямство встревоженного жеребца, заставил его идти дальше. Пусть явно что-то почуявший Рим всё-таки подчинился велению хозяина, Сулейман не мог не почувствовать неподдельный страх, овладевший его верным конём: его упругие мышцы свело тугим напряжением, дыхание стало неровным и возбуждённым, прерывающимся взволнованным фырканьем, а навострённые уши бесконечно дёргались то в одну, то в другую сторону, словно хотели уловить какой-то подозрительный шум. И в самом деле, откуда-то сбоку до Сулеймана донёсся тихий шелест, который почти сразу умолк, не позволив шехзаде даже ухватиться за него, зато потом похожий шум повторился в другом месте, и вскоре наследнику стало действительно не по себе, сердце у него в груди безнадёжно замерло от леденящего кровь страха. Рим становился всё более неуправляемым, заражаясь растущей паникой от своего растерявшего всю былую самоуверенность хозяина, и Сулейман решил остановить его, чтобы дать запуганному жеребцу прийти в себя и самому как следует обдумать причину собственной тревоги. Стало очевидно, что что-то явно было не так, и в горле у шехзаде пересохло от внезапного обречённого осознания: он так увлёкся охотой и желанием во что бы то ни стало поразить отца удачным уловом, что даже не заметил, как из охотника сам превратился в чью-то добычу. Только эта страшная мысль успела озарить его окутанное изолирующим туманом сознание, как из придорожных кустов прямо позади него раздалось угрожающе низкое зловещее рычание, от которого что-то внутри Сулеймана безвозвратно оборвалось и тело пробила крупная дрожь, бросая его в мертвенный холод. Порывисто обернувшись и стараясь подготовить себя к ожидавшему его зрелищу, шехзаде так и застыл с открытым от ужаса ртом, чувствуя, что не может пошевелиться: из своего укрытия один за другим выбирались на свет ощетинившиеся волки, крупные и массивные, скаля острые жёлтые клыки и совершенно бесшумно ступая по мягкой земле грациозными сильными лапами. Их одинаково янтарные глаза горели диким огнём и ни на миг не упускали из виду выбранную жертву, серо-бурая шерсть, красиво переливаясь в лучах редкого солнца, топорщилась во все стороны, так что животные казались вдвое крупнее своих обычных размеров. Сулейман знал, что волки предпочитают сразу нападать на добычу из засады, не обнаруживая себя, но те, видимо, почувствовали угрозу в лице человека и решили как следует напугать его, прежде чем настигнуть и разорвать на части. Обезумевший от страха Рим под шехзаде неудержимо дрожал всем телом, пребывая в таком же смертельном ужасе, как и его хозяин, и начал медленно отходить назад, подальше от злобных хищников, в то время как они всё приближались, низко припав к земле, вытянув пушистые хвосты и напружинив лёгкие лапы. Каким-то краем светлого сознания, ещё свободного от омерзительного влияния дурманящей паники, Сулейман понял, что медлить больше нельзя, и что было сил рванул в лес, с некоторым трудом заставив окоченевшего жеребца сойти с места. Ему казалось, что всё происходило до невозможности медленно, что собственные движения его тягучи и неповоротливы, как в кошмарном сне, но всё-таки Рим, в котором наконец проснулся инстинкт самосохранения, быстро набрал нужный темп и со всех ног помчался в глубь рощи, подгоняемый испуганными криками шехзаде. Неотрывно смотря прямо перед собой не видящим ничего взглядом и не смея даже на миг обернуться назад, Сулейман отчётливо ощущал прикованные к нему голодные волчьи глаза, полные неутолимой жажды крови, и слышал несущийся ему вслед топот множества лап и грозное рычание, сопровождаемое утробным агрессивным лаем, совсем не похожим на зов охотничьих собак. Волки почуяли в нём лёгкую добычу и теперь преследовали его.
