Дельфины плавают в шторм

Если однажды тебя постигнет беда, то не говори Всевышнему: «Беда моя велика». Скажи своей беде: «Всевышний мой велик».

«Великолепный век»

4 сезон

      Долгая пасмурная ночь стремительно сгущала скопившуюся над морем сплошную темноту, становясь всё более сумрачной и таинственной, но затянувшие беззвёздное небо увесистые тучи будто немного рассеялись, предвещая скорое успокоение взбунтовавшейся стихии. Безмолвно наблюдая за постепенными изменениями в непредсказуемом настроении погоды, Ибрагим мужественно сдерживал собственное бесконтрольное нетерпение, что охватывало его всё неистовее по мере того как «Свободный» приближался к намеченной цели и начинал весело танцевать на бугристых волнах, словно предчувствуя нечто особенное в предстоящем посещении пиратской обители, наверняка полной всевозможных опасностей. Расшалившееся море немного утихло, перестав беспощадно метать маленький корабль из стороны в сторону, головокружительная качка сменилась плавными непреднамеренными движениями, так что следующий этап ночного путешествия прошёл для Ибрагима гораздо размереннее и осознаннее, ему удалось даже поразмышлять над подобием плана, благодаря которому удастся вызволить Сулеймана из заточения у морских разбойников, не подвергая при этом команду излишнему риску. Бесконечно признательный отважному Кинаю и его великодушным матросам воин и так впадал в невольное смущение, когда осмысливал весь масштаб оказанной ему помощи, и теперь ему казалось, что за ним остался неопровержимый долг, требующий от него достойно отплатить вольнолюбивым странникам за их самоотверженность и преданную готовность отдать собственные жизни за благополучие султана. Разумеется, гордый капитан никогда бы не признался в своих желаниях, но Ибрагим всё равно прекрасно знал, чего на самом деле свято хотели эти независимые борцы за свободу, во имя своих благородных целей осмелившиеся бросить вызов самому падишаху. Непрерывный поток мыслей о будущем сплочённой команды и операции по спасению Сулеймана безвозвратно затянул Ибрагима в туманный омут щекотливых предположений, так что он больше не обращал столь трепетного внимания на одинаково тёмный пейзаж перед глазами, лишь слегка разбавленный мертвенно-белым сиянием равнодушной луны, и рассеянно слушал вполуха звучащий рядом с ним бодрый голос Грача, что непринуждённо рассказывал о каком-то давнем плавании, во время которого «Свободный» угодил в разрушительный шторм с торнадо, едва не закончившийся для немногочисленной команды скоропостижной гибелью. Несмотря на определённую степенность повествования, воин всё-таки испытывал призрачный интерес к этой захватывающей истории, однако впитывал её в себя только из вежливости к своему юному собеседнику, поскольку в голове у него воцарилась гнетущая теснота из-за скопившихся в ней рваных раздумий о Сулеймане. Полностью погрузившись в собственный рассказ, Бахтияр напрочь отгородился от внешнего мира и активно жестикулировал перед визирем, торопясь поведать ему о самом увлекательном, и Ибрагим первым заметил блеснувшие в тенистой дали янтарные огни, что ровной цепью протянулись по периметру бездонного горизонта, будто повиснув в воздухе.       Окончательно отбросив от себя показное любопытство, он перестал слушать Грача и пристально уставился в разбавленную непонятным светом темноту, стараясь распознать источник загадочного мерцания, выглядевший как-то неестественно и безжизненно. Чем дальше плыл по чёрному морю «Свободный», в одиночестве покоряя приспнувшие волны, тем ближе казалась Ибрагиму цепочка насыщенно рыжих огней, к которым присоединялись всё новые вспышки, разбросанные и тут и там, так что вскоре вместо единого безупречного ряда неподвижных огоньков впереди предстало беспорядочное скопление самых разных желтоватых пятен. Чуть подавшись вперёд с рея, заинтригованный воин ещё настойчивее вглядывался в ночное марево, усеянное гипнотизирующими круглыми фонарями, и его зоркие глаза постепенно выхватывали из беспросветной тьмы нечёткие, будто миражные очертания каких-то извилистых рельефов, до невозможности напоминающих силуэт ночного города, расположенного прямо на берегу моря. Неусидчивое волнение, похожее на внутренний суетливый трепет, без предупреждения атаковало воспрянувшего духом Ибрагима, возбудившееся сердце в упоении заколотилось о рёбра, сбивая дыхание, и ему пришлось несколько мгновений молча вдыхать свежий ночной воздух, чтобы вернуть себе возможность говорить. От усердия он даже опасался лишний раз моргать, боясь, как бы неожиданная, но определённо ценная находка не испарилась у него перед глазами подобно сонному наваждению, но потаённые сомнения в истинности увиденного стремительно покидали его, сменяясь неоспоримой уверенностью.       — Взгляни туда! — с трудом сдерживая нетерпеливое возбуждение, обратился Ибрагим к ничего не подозревающему Грачу, который с некоторой досадой прервал свою историю и непонимающе уставился на привставшего на рее визиря, проследив растерянным взглядом за его требовательно указывающим куда-то вперёд резким жестом. — Что это впереди?       — Огни города! — восторженно и с некоторой тревогой воскликнул изумлённый матрос, вонзив пытливый наблюдательный взгляд в пылающие вдалеке ненастоящие фонари, и его охваченные внезапным осознанием глаза округлились, придав ему умилительное сходство с молодым чёрным котом, нашедшим любопытную игрушку. — Это Исераван! Мы добрались!       — Ты уверен? — почему-то уточнил Ибрагим, хотя юный дозорный легко мог бы счесть его необоснованные сомнения за оскорбление, и предательское необъяснимое предчувствие завладело его погрязшим в тоскливом страхе сердцем, препятствуя ему окончательно поверить в то, что совсем скоро он снова увидит Сулеймана.       — Ещё бы! — коротко отозвался взбодрившийся Грач и проворно вскочил с места, хватаясь ловкими пальцами за канат и приготовившись спускаться. — Идём скорее, нужно доложить капитану!       Прежде чем Ибрагим успел вымолвить ещё хоть слово, молодой моряк смело спрыгнул с рея, крепко вцепившись в толстый канат, и в один миг очутился внизу, безукоризненно точно приземлившись на палубу. Запрокинув голову, он настойчиво качнул головой, молчаливо призывая визиря скорее последовать за ним, и затем, не дождавшись ни ответного жеста, ни каких-либо действий, почти бегом устремился к трюму, сливаясь с окружающей его мутной тьмой. Поняв, что медлить больше нельзя, Ибрагим с внутренней тревогой последовал примеру Бахтияра и неожиданно лихо спустился по канату с рея, после чего поспешно нагнал юного матроса, ещё не успевшего оставить его позади. Совсем не хотелось спускать глаз с виднеющегося вдалеке города, броско сигналящего путешественникам своими щедро горящими огнями, но Кинай по праву заслуживал узнать эту восторженную новость раньше других, так что Ибрагим без колебаний доверился опытному Эсину, который наверняка прекрасно знал, что Исераван уже близко, и с прежней решимостью направлял корабль прямо на янтарные отблески городских фонарей.       Когда никем не замеченный и никому не интересный трёхпалубный фрегат по-тихому подплыл к деревянной, полуразрушенной пристани, поражающей своей негостеприимностью, подстёгнутый явным жарким желанием Кинай уже знал о происходящем, и теперь вся немногочисленная команда «Свободного» собралась на верхней палубе, сгорая от непреодолимой жажды отмщения грубым разбойникам. Следуя ёмкому приказу капитана, Кит и Грач в несколько умелых, давно заученных назубок действий пришвартовали корабль к чахлому, едва пригодному для остановки мостику, расположенному на самой дальней стороне небольшого городка, обвязав вбитые в землю колья канатами. Странное отторжение накатывало на заворожённого открывшимся ему зрелищем Ибрагима при более детальном взгляде на представшую перед ним обитель морских гуляк, которые не прочь побаловать себя запретными развлечениями: расположенный прямо посреди моря, словно одинокий остров, прибрежный город ничем не отличался от других турецких поселений, разве что отсутствовали пронзающие небо башни и роскошные здания, построенные с особым мастерством, вместо этого запредельного богатства повсюду рассыпались ветхие маленькие домики с полуобвалившимися крышами и выбитыми наскозь окнами. Узкие, запредельно грязные улицы, заваленные различным мусором, пустыми стеклянными бутылками и объедками, поражали своей многолюдностью: на каждом переулке толпилась порядком опьянённая компания громко общающихся между собой пиратов, их сумасшедшее веселье Ибрагим отлично видел и слышал даже с пристани, слабо освещённой приторно яркими фонарями, на свет которых они с таким упоением плыли. Вызывающе громкий шум, состоящий из глумливого нестройного смеха и жёстких бранных слов, действовал Ибрагиму на нервы, заставляя с предательской настороженностью озираться по сторонам, ноги его словно приросли к палубе, препятствуя ему сдвинуться с места, и ему оставалось только до рези в глазах всматриваться в купающиеся в ночном ореоле незнакомые силуэты в тщетной попытке наткнуться жадным взглядом на одни-единственный, привлекающий своим природным величием и горделивой статностью. Впрочем, было бы неразумно ожидать, что пираты Стервятника позволят своему бесценному пленнику свободно разгуливать по городу, поэтому, вместо того чтобы искать несуществующие признаки пребывания в Исераване Сулеймана, Ибрагим занялся тщательным изучением заставленной самыми разными кораблями пристани в поисках разбойничьего судна, чей отталкивающий своей неотёсанностью образ в дотошных подробностях сохранился в памяти воина. Но и на этот раз его опередили.       — Я вижу корабль Зехира, капитан! — раздался откуда-то сверху звонкий голос Грача, дрожащий от возбуждения, и, запрокинув голову, Ибрагим почти сразу отыскал в хитросплетении разбавленных желтоватым светом теней стройный силуэт ловкого дозорного, расположившегося на верхней рее. — Пираты уже здесь!       — Отличная работа, Грач! — одобрительно крикнул ему снизу Кинай, замерев около перил, и порывисто обернулся к сгрудившейся вокруг него команде, уже изнемогающей от всеобщего алчного желания как можно быстрее расквитаться с бесчестными разбойниками. Терпкий горячий дух убийственной страсти витал в прохладном морском воздухе, отравленном горькой сладостью вина и зловонием пота, которые приносил из глубин запущенного города согретый чужим дыханием ветер. Объятые расчётливой решимостью глаза капитана вызывающе сверкали в темноте подобно двум живым огням, а в его непреклонном взгляде, обращённом на выстроившихся перед ним матросов, читалась торжественная суровость. — Великие Силы помогают нам, мои братья. Сегодня всё закончится. Мы отыщем проклятую шайку Стервятника и перебьём их всех, а потом вызволим из плена всех невольников, которых они держат на своём корабле, включая султана.       — Мы должны действовать быстро и слаженно, — понизив голос до заговорщического шёпота, торопливо проговорила Дельбар, стоящая рядом с братом со сложенными на груди руками, и медленно обвела сосредоточенным взглядом своих товарищей, задерживаясь на каждом из них. Вот её холодно мерцающие глаза в упор остановились на Ибрагиме, странно заблестев, и она спустя мгновение отвернулась, больше не посмотрев на него. — Нам нужен тщательно продуманный план.       — У нас ещё есть время, чтобы обсудить наши действия, — понимающе кивнул сестре Кинай, ответив ей непоколебимым взором, и затем внезапно пристально взглянул на Халима, что с предельно обострённым вниманием слушал его, задумчиво хмуря пушистые белые брови. — Добряк, сперва дело за тобой. Отправляйся в город и разузнай, где притаился Зехир и его банда. Замаскируйся как следует, старайся не выделяться из толпы. Эти шакалы не должны узнать тебя.       — Есть, капитан, — раскатисто отрапортовал зрелый моряк, преданно заглядывая в глаза своего командира, и коротко поклонился ему, провожаемый его потеплевшим взором. — Положитесь на меня, я сделаю всё, что нужно. К тому же, пора бы нам пополнить наши запасы. Если Вы не возражаете, я позабочусь и об этом тоже.       Получив благосклонный кивок Киная, рассудительный матрос без лишних слов прошествовал мимо Ибрагима к краю палубы, лишь коротко мазнув по нему уверенным взглядом, и бесшумно спустился по трапу на неустойчивый мостик, потревожив прогнившие, поломанные доски, что тоскливо заскрипели под его весом, но выдержали. Вся команда провожала доброго Халима долгими мрачными взглядами, до тех пор пока он не затерялся в разношёрстной пьяной толпе неуравновешенных пиратов, бесследно скрывшись среди их шатающихся из стороны в сторону тел, и невольная тревога за этого смелого моряка закралась в окаменевшее сердце Ибрагима, пока он до последнего наблюдал за ним смешанным взором, мысленно умоляя Аллаха оберегать приятеля от любых опасностей. Напряжённое молчание окутало палубу стальными цепями, даже спустя несколько мгновений после ухода Халима никто из оставшихся моряков не произнёс ни слова, словно все они разом впали в опасное оцепенение, и не решающийся нарушить всеобщую тишину Ибрагим украдкой покосился на Дельбар, утопающую в каких-то своих запутанных мыслях. Поймав её нечёткий тёмный взгляд, он ободряюще кивнул ей, демонстрируя неопровержимую готовность бросить вызов пиратам, посмевшим покуситься на честь самого султана, и устремившая на него немигающий взор Фурия мгновением позже тоже твёрдо кивнула ему, а в глазах у неё промелькнуло нечто незнакомое, но весьма утешающее, внушающее дополнительную смелость. Несомненно, она прекрасно понимала опаснейший риск, которому подвергалась вся команда без исключения, как и другие члены экипажа, но все они вознамерились идти до победного конца, что не могло не тронуть Ибрагима, как никогда ясно осознающего, что без этих самоотверженных странников у него бы ничего не получилось.       — Теперь остаётся только ждать, — тихо вздохнул Кинай, по-прежнему внимательно изучающий то место, где в последний раз мелькнула и пропала серая одежда ушедшего в город Халима, безвольно заглотанного ненасытной толпой. Словно через силу отвернувшись, он пронзительно оглядел своих товарищей, задержавшись на Ибрагиме, и повелительно взмахнул рукой в приглашающем жесте, призывая матросов подойти ближе. — А сейчас идите сюда. Обсудим наш план.

***

      Словно нарочно растянутые кем-то томительные мгновения текли мучительно медленно, глубоко чёрная ночь казалась бесконечной, прозрачная тьма никак не хотела отступать и даже хоть немного ослабить усыпляющее влияние своих непреодолимых чар, но это играло на руку притаившимся на палубе матросам. Пребывая в напряжённом ожидании, тонко граничащем со зверским нетерпением, они мерили заполненную рассеянными тенями палубу лихорадочными шагами, суетливо расхаживая из одного конца в другой, никто в течение этого долгого времени не произнёс ни слова, будто каждый понимал, что разговоры бесполезны в сложившихся непредсказуемых обстоятельствах. Объяснение последних деталей безупречно продуманного плана было окончено, теперь оставалось только тщательно размышлять над поставленными задачами, так что не находящие себе места от алчного возбуждения моряки разбрелись по палубе кто куда, но при этом всё равно держались вместе, не решаясь бросать охваченных незримым волнением товарищей в одиночестве. Странно посерьезневший Грач снова проворнее белки взобрался на рей, затерявшись где-то в беспросветной сумрачной вышине смурного неба, и оттуда пристально изучал кипящий развратной жизнью город немигающим взглядом, чтобы первым заметить возвращение Халима. Ещё более замкнутый и неразговорчивый, чем обычно, Север по-прежнему находился возле штурвала, по привычке устроив на нём свои грубые мозолистые руки, и ни на кого особо не смотрел, погрузившись в водоворот собственных мрачных мыслей. На дальнем конце палубы, около носа корабля, расположился ворчливый Кит, сильнее всех подверженный опасному влиянию неусидчивого азарта, но пока что он сдерживал необдуманные порывы и просто наблюдал из темноты вместе с другими, ни малейшим движением не выдавая обуревавшее его раздражение. Туда-сюда бродил по палубе чем-то не на шутку встревоженный Тимьян, не отрывая предельно сосредоточенного взгляда от пола, и наверняка он продолжил бы изводить себя этим бесцельным занятием, если бы чуткий Шамиль не заставил его остановиться мягким прикосновением к плечу. Что-то негромко нашёптывая приятелю на ухо, Кошачий Глаз отвёл его в сторону, к лестнице, ведущей на капитанский мостик, и вдвоём они опустились на ступеньку, оставшись сидеть рядом, но больше не разговаривали, поддерживая друг друга усмиряющим молчанием. Бок о бок, соприкасаясь разными плечами, расположились на перилах палубы Кинай и Дельбар, придвинувшись близко друг к другу, немного уставшая Фурия устроила на широком плече брата повязанную банданой голову, прикрыв глаза в подобии обманчивого сна, а поражающий запасом стального терпения капитан молча прижимался щекой к её лбу, устремив задумчивый взгляд куда-то в пустоту. Украдкой наблюдая за ними со своего места у края перил, Ибрагим не мог не умиляться крепкому духу взаимного партнёрства, что пропитал собой каждое до мозга костей преданное своему делу и товарищам существо, помогая поддерживать сплочённость без единого слова, и сам воин невольно чувствовал свою неотъемлемую причастность к общему делу, точно давно уже стал полноправным членом экипажа «Свободного». Пусть изнутри его подтачивало безутешное волнение за Халима, ушедшего в город около часа назад, в едином кругу одинаково переживающих за своего друга матросов он не ощущал себя одиноким, и сносить немилосердное давление считанных мгновений, отделяющих его от исполнения непростой миссии, становилось легче. Разработанный усилиями Киная план по вызволению Сулеймана и обезвреживанию пиратов удостоился искренней похвалы Ибрагима как прославленного стратега Османской Империи, так что вскоре любые неугодные сомнения бесследно испарились, позволив визирю взглянуть на ситуацию здраво и объективно осмыслить собственную роль в исполнении задачи. На самом деле, он до сих пор до конца не осознавал, всё ли у них получится, но ему неистово хотелось верить, что Аллах не обделит отчаянных храбрецов своим благословением и пошлёт им такую необходимую в эту ночь удачу.       — Халим вернулся!       Громкий и беспредельно радостный крик Грача с рея как по волшебству вздёрнул всю команду на ноги, вызволяя её из гнетущего омута туманных страхов, и все моряки мгновенно засуетились, пришли в движение и поспешно сгрудились около вставших с перил Киная и Дельбар, еле удерживая себя на месте от вновь вспыхнувшего нетерпения. В ясных глазах каждого затаилось немое ожидание, притуплённое непрошеным волнением, но сильнее прочих противоречивых чувств наружу пробивалась тёплая радость оттого, что товарищ вернулся целым и невредимым. Протиснувшись мимо Шамиля и Тимьяна к капитану, Ибрагим застыл подле Киная и с жадностью всмотрелся в маячившую перед взором темноту, силясь распознать возле пристани знакомые черты покладистого телосложения доброго моряка. И действительно, через пару мгновений после крика Грача из удушливого плена властных теней вынырнул силуэт Халима, нагружённого двумя плетёными корзинами с различным продовольствием, и поспешно приблизился к кораблю, то и дело бросая себе за плечо вороватые взгляды. Миг — и он уже на удивление проворно взбежал по трапу на палубу и тут же очутился в окружении приветствующих его друзей, которые наперебой выражали восторг от его возвращения, восхищались его сноровкой и хитростью, с жадностью забрасывали его любопытными вопросами, при этом не давая вставить ни слова, и награждали дружескими хлопками по плечам и спине. Не имея возможности ответить на бесконечный поток расспросов и поздравлений, Халим мог только растроганно улыбаться товарищам ласковой улыбкой, но вот выступивший вперёд Кинай взметнул в воздух левую руку, призывая раззадоренную команду к молчанию, и поднявшийся на корабле шум мгновенно стих. Обратив на вернувшегося разведчика потаённо воодушевлённый взгляд, Ибрагим приготовился страстно ловить каждое его слово, и в голове у него оглушительным набатом пульсировала возбуждающая мысль, что спасение Сулеймана произойдёт уже совсем скоро.       — Мы ждали тебя, Добряк, — чуть кивнул зрелому моряку Кинай, не изменяя серьёзное выражение неподвижного лица, и его руки по-прежнему оставались сцепленными за спиной, придавая его статному виду ярко выраженного превосходства. — Говори скорее, что тебе удалось разузнать.       — По моим наблюдениям, на судне пиратов осталось не больше пяти матросов, — начал докладывать Халим, не сводя с капитана вдумчивого взгляда, и вся команда немедленно обратилась в слух, затаив дыхание. — Полагаю, они стерегут султана. Остальные разбойники вместе с Зехиром находятся в самом большом борделе города, который расположен в центре. Это идеальный шанс для нападения: они пируют себе на здоровье, даже не подозревая о грозящей им опасности.       — В таком случае, не будем терять время, — отрывисто объявил Кинай, решительно вскинув голову, и обвёл экипаж внимательным взглядом, проницательно прищурившись. — Вы знаете наш план. Кит, Тимьян, Кошачий Глаз, Север, — названные моряки смело шагнули вперёд, в их одинаково уверенных глазах плескалась бессмертная отвага, — вы займётесь освобождением султана. Будьте осторожны, даже в меньшинстве пираты могут быть очень опасны. Грач, — Кинай обернулся на молодого дозорного, который с неоспоримой преданностью заглянул в суровые глаза капитана, ни разу не дрогнув, — ты останешься здесь и в случае настоящей угрозы подашь нам сигнал.       Когда тронутый столь ответственным поручением юноша твёрдо кивнул, предвкушающе блеснув тёмно-синими глазами, Кинай наконец повернулся к оставшимся без приказа Ибрагиму и Дельбар, которые заведомо стояли рядом, поскольку знали, что им предстоит работать вместе. Ещё во время первого обсуждения плана Ибрагим выразил удивление, что капитан лишил его возможности собственноручно освободить Сулеймана и намеренно не включил его в спасательный отряд, и оттого его распирало уязвлённое возмущение: именно себя визирь считал ответственным за пленение повелителя и полагал, что ему позволят исправить допущенную ошибку. Однако Кинай в попытке объясниться с растерянным воином весьма правдоподобно и тонко намекнул ему, что сила, расчётливость и смекалка опытного османского полководца принесут общему делу гораздо больше пользы, если Ибрагим отправится вместе с капитаном и старпомом на встречу с Зехиром и его прихвостнями. Несмотря на достойно взращённую в нём неприкосновенную гордость, Кинай с достаточно искренним убеждением признался, что не сможет обойтись без помощи одного из лучших воинов Османской армии в борьбе с заклятым врагом, и Ибрагим всё-таки не без некоторого нежелания согласился помочь брату и сестре покончить со Стервятником, тем более, ему самому не терпелось как следует отомстить мерзкому пирату за неподобающее отношение к падишаху всего мира. Поэтому теперь визирь горячо предвкушал тайную вылазку в город под прикрытием в компании бесстрашной Фурии и мужественного Зверя, и его затосковавшее по славным битвам верное сердце в упоении билось в такт учащённому дыханию, разгоняя по венам смелую кровь истинного воителя.       — Ибрагим и Фурия, — выждав загадочную паузу, продолжил Кинай и с особым вниманием прошёлся взглядом по замершему перед ним визирю, задержавшись на вытянувшейся в струнку сестре. — Вы отправитесь в город, в тот самый бордель, и отыщите там пиратов Стервятника. Ваша задача — любыми способами отвлечь их, заставить забыть про осторожность. Тогда я нападу на Зехира и убью его. Без своего главаря разбойники превратятся в разрозненную неуправляемую толпу, и мы легко перебьём их, если, конечно, они не сбегут от нас в страхе, спасая свои подлые шкуры.       — Положись на нас, брат, — с непоколебимой решимостью в стальном голосе произнесла Дельбар, не спуская с капитана истинно преданного взгляда. — Мы готовы рискнуть жизнью во имя этого благородного дела. Да хранят нас всех Великие Силы.       — Я верю вам, друзья, — непривычно мягким голосом ответил Кинай, признательно кивнув старпому, и снова скользнул по своим матросам покровительственно тёплым взглядом, в котором затаилась отцовская нежность. — Вперёд!       Покидая корабль, Ибрагим всё стремительнее погружался в устрашающую бездну непрошеных страхов, судьба каждого члена экипажа почему-то по-настоящему трепетно беспокоила его, крепло некое малодушное стремление успеть везде и сразу, чтобы держать под контролем всю эту сложную миссию. За прошедшие пару дней воин успел по-своему сойтись со всеми моряками, выстроить между ними вполне доверительные отношения, так что никто из них впредь не казался ему чужим, и за каждого он исступлённо просил Аллаха, чтобы тот послал им удачу, отвагу и терпение. Наступил ответственный момент, которого Ибрагим внутренне неисправимо боялся и который вместе с тем он с предвкушением ожидал, и если раньше он пребывал в непререкаемой уверенности, что сумеет помочь Сулейману в одиночку, то теперь он не представлял себе всего этого без незаменимой поддержки вольнолюбивых странников. С наброшенным на плечи заплатанным серым плащом и надвинутым на голову капюшоном воин не испытывал столь сильной всепоглощающей тревоги перед опасным походом в полный непредсказуемых угроз город, рядом с ним, нарядившись в такое же маскировочное одеяние, бесшумно шествовала Дельбар, и слепая расчётливость, устлавшая зыбкую поверхность её чёрных глаз, вселяла в Ибрагима ещё большую уверенность, приободряя его. Вот пёстрая подвыпившая толпа, одурманенная своим бешеным весельем, со всех сторон обступила вошедших на улицы Исеравана странников, плотным кольцом смыкаясь вокруг них, и безвольно потащила их в глубь оживлённых переулков, не оставляя ни единого шанса на какое-либо сопротивление. Стараясь держаться возле Дельбар, упорно подавляющий в себе предательскую панику Ибрагим выискивающе огляделся, словно желая найти кого-то среди неотёсанных пиратов, сгрудившихся по всему периметру улицы, и внезапно его навострённые глаза зацепились за мелькнувшее где-то наверху, среди потрёпанных крыш старых домов, стремительное движение, что юркой невидимой тенью скользнуло в темноту ночи, неслышно подметая подолом чёрного плаща пыльные черепицы. Это Кинай незаметно следовал за ними, с поразительной ловкостью избегая чужих ошалевших глаз, но призрачное присутствие его испарилось так быстро, что Ибрагим решил, будто ему показалось.

***

Воспоминание, в котором Сулейман

даёт обещание.

Лето 1512 года, Маниса.       Сладостное послевкусие закружило беспечное существо в лёгком чарующем танце, пропитало собой чужое восторженно загнанное дыхание, тесно соприкоснулось с разрозненными мыслями, от которых сохранилось лишь жалкое подобие рассудительных раздумий, и беспрепятственно проникло в самое неукротимо восторженное сердце, оплетая его мягкими нитями самозабвенного безумия. Стремительно бегущая по венам кровь, опьянённая бесконтрольным азартом, подстёгивала вынужденно спокойное тело, по-прежнему скованное нетерпеливым напряжением, тотчас сорваться с места, позабыв о необходимости беречь должное самообладание, и снова пуститься в независимое путешествие по неизведанным далям в поисках чего-то неопределённого, но очень значимого, представляющего непреложную ценность именно для него — впервые вырвавшегося из плена собственных заблуждений дворцового жителя, раньше не имеющего никакого понятия о том, что существовала совсем иная, более привлекательная жизнь. Знакомство с этой необычной жизнью помогло ему прозреть, открыть свою благородную душу для новых свершений, мечтаний и целей, и теперь ничто так не занимало и не возбуждало его, как незабываемо яркое воспоминание о минувшем насыщенном дне, полном удивительных открытий, захватывающих наблюдений и беспечного веселья, которого ему, оказывается, так не хватало, чтобы почувствовать себя свободным от постоянного контроля. Стальные прутья невидимой золотой клетки всё ещё тесно смыкались вокруг него, грозя подмять под себя вольнолюбивое существо вместе с его мелочными желаниями, сломить в нём этот несгибаемый стержень твёрдой воли и дерзкого нрава, однако отныне он ощущал в себе достаточно смелости и сил, чтобы противостоять настойчивому влиянию нерушимой системы и в любой момент варварски вскрыть неприкосновенный замок, за которым перед ним растилался целый неизвестный мир, заманчиво влекущий девственными просторами и неразгаданными тайнами. После долгой и изнурительной гонки по бескрайнему лесу, где он словно бы побывал в первый раз, непривычно угнетающие высокие своды знакомого дворца вновь величественно нависли над вернувшимся домой Сулейманом, но их безжалостное давление, заставляющее горбить гордо расправленные плечи и удручённо опускать голову, гораздо требовательнее вжимало его в безупречно гладкий мраморный пол, будто пытаясь втоптать его в узорчатые плиты, и оттого чувствующему неприятное стеснение шехзаде отчаянно хотелось бесследно испариться, маленькой юркой птицей выпорхнуть в мозаичное окно или незаметно слиться с одной из толстых мраморных колонн, лишь бы не попадаться никому на глаза. Исхоженные вдоль и поперёк широкие коридоры, устланные дорогими персидскими коврами, казались ему витиеватыми туннелями какого-то мрачного подземелья, куда не проникал живительный солнечный свет, щедро греющий обнажённую кожу, а сам он представлял себя несчастным, обречённым на вечные страдания узником, которого вот-вот упекут в темницу на долгие-долгие годы, а то и на всю оставшуюся жизнь. Стоячий воздух, разбавленный тошнотворным мускусным ароматом сгоревшего воска, вызывал решительное отторжение, чудился удушливым и ненастоящим — ничего общего с бодрящим, свежим запахом цветущего летнего леса, непередаваемыми благовониями различных диких цветов, холодным и немного резким духом молодого ельника, растущего вперемешку с упоительно пахнущими дубами и осинами. Единожды насытившись этим исцеляющим воздухом, неразлучным спутником истинной свободы, Сулейман уже не мог отвыкнуть от его упоительного вкуса, не мог не впадать в беспомощное раздражение от того, что в четырёх стенах дворца он не способен ощутить нечто подобное, а между тем приходилось надевать на себя маску послушного и примерного наследника, занятого исключительно учёбой и думающего только о том, как бы угодить султану, уже ждущему от него каких-то великих подвигов. Но в голове приятными иллюзиями всплывали тёплые мысли о прошедшей тайной прогулке бок о бок с верным другом, о смелых и доверительных разговорах ни о чём, о не менее самоотверженных мечтах, достижение которых отныне стало главным делом всей их жизни, залогом их успешного и великолепного будущего. И неизменно с восторженной истомой Сулейман внутренне возвращался к собственным откровенным словам и к тому, что с таким же неоспоримым доверием рассказывал ему Ибрагим, этот скромный, замкнутый, неуверенный в себе юноша с пастбища, каким-то образом сумевший пробудить в нём какое-то новое незабвенное чувство, тронуть его спящее сердце нежными мотивами своей душевной мелодии, в неповторимых переливах которой до сих пор слышался одинокий тоскливый голос брошенного на произвол судьбы маленького мальчика, чья жизнь с самого начала была обречена на страдания. Всеми покинутый, никем не пригретый, слишком рано познавший боль утраты и тяжесть одиночества, он не отвернулся от мира, не закрыл от него своё благородное сердце, в нём продолжала пульсировать непобедимая тяга к свободе и неопровержимое стремление к правде, он был готов бескорыстно помогать тем, кто предал забвению эти простые истины и отказался свято защищать их. Благодаря мужеству и искренности Ибрагима, Сулейман вновь вернул себе представление о настоящих ценностях, понял, чего оказался лишён, будучи рождённым с королевской кровью в жилах, львиным сердцем в груди и предначертанной ему заведомо судьбой, которую он не имел права ни выбирать, ни менять. Выходит, даже являясь обладателем статуса шехзаде, он мог оставаться свободным, совестливым и честным, мог бороться за свои интересы и отстаивать необходимость перемен! Разве есть на свете такая сила, способная заставить его перестать быть самим собой?       Горячий знойный воздух беззастенчиво врывался внутрь залитой ослепительным солнечным сиянием комнаты, растекаясь повсюду жаркими маслянистыми струями, раззадоренный ветер жадно набрасывался на распущенные занавески, бесцеремонно трепля их, и по-хозяйски пробирался дальше в глубь господских покоев, проказливо теребя края сложенных на столе аккуратной стопкой листов пергамента. Несмотря на только недавно распустившийся на розоватом небе молочно-жёлтый рассвет, бодрое солнце уже вовсю грело спящую землю пылающими лучами, и восседающий за своим рабочим столом Сулейман даже не заметил, что по возвращении во дворец утро окончательно вступило в свои права и обитатели Сарухана постепенно пробуждались, готовясь приступить к своим рутинным обязанностям. К счастью, шехзаде и его друг успели переступить порог санджака до того, как весть об их дерзком побеге облетела каждый его угол, грозя дойти до ушей Хафсы Султан или самого повелителя, и напустившие на себя самый безвинный вид друзья решили вести себя как ни в чём не бывало, чтобы не вызывать ненужных подозрений. На случай неизбежных расспросов Сулейман подготовил весьма правдоподобное объяснение, почему они с Ибрагимом вернулись раньше султана спустя всего лишь день охоты, а остальное ничуть не волновало находящегося под неугасимым впечатлением шехзаде, получившего невиданное наслаждение от прошедшей прогулки. Склонясь над ненавистным домашним заданием по математике, наследник тщетно пытался сосредоточиться на записанной в учебнике задаче, распылённые мысли суетливо метались у него в голове подобно беспорядочному рою ночных мотыльков, что скопом летели на свет, наседая друг на друга и обрывая чужие тонкие крылья, и в итоге добирались до намеченной цели ослабевшими и израненными, а потом и вовсе через мгновение забывали о перенесённой боли, предпочитая наслаждаться кратковременным блаженством. Стоило только Сулейману попробовать впустить в своё расслабленное сознание строгий голос науки, и неизбежно его мимолётная сосредоточенность сменялась прежней мечтательной рассеянностью, а вместо замудрённых формул и сложных чисел в голове всплывал безупречный, воплощающий саму чистоту образ Ибрагима, что скромно улыбался ему, показывая ровный ряд белоснежных зубов, и заигрывающе сверкал пленительными глазами, при этом не выказывая ни малейшей недозволенной дерзости. Тут же шехзаде овладевало почти безумное желание забросить скучные занятия, даже по своему любимому предмету, покинуть изолирующие стены тесной комнаты, надоедающей сокрытым в ней показным величием, и по зову сердца отправиться на поиски неуловимого Ибрагима, чтобы вместе с ним углубиться в тенистые дебри ароматного дворцового сада, убегая от суровых стражей, и уединиться где-нибудь под старой ивой около небольшого пруда с прогретой под солнцем водой, где их точно никто не найдёт и не потревожит… Прислонившись спиной к ветхому стволу, Сулейман будет очаровано слушать утончённый плавный голос восхищённого чем-то друга, увлечённо рассказывающего ему очередную любопытную историю, таять от небывалого блаженства при звуке его заливистого смеха и просто украдкой наблюдать за ним, за его несдержанными броскими движениями, в которых нет и следа аристократической холодности, изящными жестами его поджарого тела, переполненного плещущейся в нём молодой силой…       Посторонний резкий звук дерзко нарушил устоявшуюся в покоях наследника умиротворённую тишину, так что его томные нежные мысли мгновенно рассыпались в прах, как разбитое вдребезги стекло, и ослеплённому райскими мечтами Сулейману пришлось окунуться в вязкий зловонный омут неугодной реальности, где ему надрывало сердце вездесущее одиночество. Не сразу он понял, что к нему кто-то только что осторожно постучал, будто проверяя, у себя ли хозяин апартаментов, а когда боязливый звук, совсем недавно показавшийся ему ужасно громким, повторился более настойчиво, подавляющий раздосадованный стон шехзаде всё-таки разрешил незримому посетителю войти, хотя видеть ему никого решительно не хотелось, как и разговаривать с кем-либо, кроме неизменного объекта всех его потаённых раздумий. Придав себе наиболее занятой вид, наследник демонстративно склонился над нетронутым листом пергамента в школьной тетради, для правдоподобности сосредоточенно нахмурившись и уставившись в учебник таким напряжённым взглядом, будто в голове у него в самом деле разворачивалась кропотливая мыслительная работа, не терпевшая прерывания. Впрочем, неизвестного гостя притворство шехзаде нисколько не смутило: на удивление смело и даже как-то нетерпеливо он влетел в покои, едва услышав слова позволения, и целеустремлённым шагом ритмично цокающих по полу каблуков приблизился к столу Сулеймана, замерев на некотором расстоянии от него. Краем глаза Сулейман разглядел белую атласную ткань в меру нарядного платья и чьи-то тонкие изящные руки, сцепленные впереди, и мгновенно узнал вошедшего, отчего даже испустил тайный вздох облегчения: по крайней мере, пока что ему не придётся изворачиваться и оправдываться.       — Почему ты так быстро вернулся, брат? — прозвучал над его головой неподдельно взволнованный голосок Хатидже, в котором, впрочем, слышалось больше тщательно сдерживаемого любопытства, чем безутешной тревоги. — И где отец? Он остался в лесу?       — Повелитель приказал мне вернуться, ничего особенного, — как можно более небрежно пожал плечами Сулейман, поднимая на сестру беззаботный взгляд, и невозмутимо улыбнулся ей, почувствовав внезапный прилив всеобъемлющего воодушевления. Хотя они с Ибрагимом условились никому не рассказывать о своих похождениях, почему-то вдруг наследнику захотелось с кем-то поделиться своими впечатлениями от столь интересного дня, а кому, как не Хатидже, он мог доверить все свои тайны? Откинувшись на спинку стула, он с долей безобидного лукавства посмотрел на неё, но она лишь растерянно нахмурилась, застигнутая врасплох странным поведением брата. — Зато мы с Ибрагимом прекрасно провели время. Всё началось с того, что я предложил ему сбежать от стражников…       Увлекательное повествование захлестнуло его с головой, снова погружая в минувшие события этого весёлого дня, он взахлёб рассказывал обо всём, что вспоминалось ему из пережитых им развлечений, и ни разу не остановился, чтобы перевести дух, таким нескончаемым потоком лились преисполненные искреннего восторга слова, как никогда точно отражающие его состояние. Пока он говорил, опьянённый собственной горячностью, Хатидже молча слушала его, не перебивая и не двигаясь, на её милом молодом лице неуловимо сменялись самые разные чувства, от неподдельного изумления до откровенного замешательства, но ничего определённого Сулейману распознать так и не удалось, и это его немного насторожило. Почему сестра не проникается его историями, почему не выражает хотя бы долю той окрыляющей радости, какую испытывал он сам? Неужели он рассказывал так плохо и неумело, что его слова просто не цепляли мягкое сердце Хатидже? Но что-то неотступно подсказывало ему, что дело вовсе не в его таланте рассказывать: юную госпожу одолевали какие-то иные сомнения, более углублённые и сложные, и по мере того как Сулейман продолжал говорить, не сводя с неё внимательного взгляда, она тоже в упор смотрела на него задумчивым взором, выражение которого внушало ему некоторые опасения. Не мог же он совершить ошибку, когда решил открыться сестре?       — Зачем ты всё это затеял? — еле сдерживая отчаяние, горячо начала Хатидже, как только шехзаде произнёс последнее слово, и её неожиданный напор неприятно удивил обескураженного Сулеймана, до сих пор уверенного, что именно она способна лучше всех понять всю важность прошедшего дня. Её прекрасные светло-карие глаза втайне метали молнии, будто лишь высокий статус брата препятствовал ей сорваться и выплеснуть на него всё своё негодование. — Если повелитель или матушка узнают, не приведи Аллах, вам обоим крупно достанется! Или тебе мало того происшествия в саду? Тебе нравится провоцировать отца на ярость?       — Никого мы не провоцируем, — непринуждённо отозвался Сулейман, меряя взвинченную госпожу хладнокровным взглядом, но эта выдержка далась ему особенно тяжело. Кем это Хатидже себя возомнила, что смеет отчитывать его?! — Нам всего лишь захотелось немного повеселиться, что в этом такого? Просто признайся, что в тебе опять говорит твоя глупая ревность.       — Во мне говорит тревога за твоё будущее! — раздражённо повысила голос Хатидже, густо покраснев при этих словах, и мрачно ухмыльнувшийся про себя шехзаде сразу смекнул, что попал в самое больное место сестры, задев-таки её чувства. — Ты вообразил, будто можешь делать всё, что тебе вздумается, но это совершенно не так! Ты шехзаде, и у тебя есть определённые обязанности! Ты должен быть примером для всех!       — Моя дружба с Ибрагимом никак не мешает мне исполнять мои обязанности, — резонно возразил Сулейман и уявзлённо отвернулся, разом растеряв желание и дальше продолжать этот бессмысленный разговор. — Ну а ты лезешь не в своё дело. Ты мне не Валиде, чтобы читать мне нотации, так что сейчас же прекрати, или я выгоню тебя за дверь.       На своей памяти он ещё никогда не позволял себе так жестоко общаться с собственной сестрой, но слепая ярость переполняла всё его оскорблённое существо, застилая здравый разум, так что он уже не мог вовремя остановиться. Ошеломлённая его грубым тоном, Хатидже послушно замолчала, впав в растерянное оцепенение, и в глазах её загорелась горькая обида, заметив которую, Сулейман мгновенно пожалел, что не сумел совладать с собственными чувствами. Униженная его резкими словами, сестра напряжённо замерла перед ним, напрягшись всем своим худеньким телом, мелко дрожащим, словно от холода, её тонкие губы плотно поджались, слившись в одну бледную линию, и тогда шехзаде с размаху ударило в грудь запоздалое раскаяние, полоснув по сердцу смертоносным хлыстом. Не в силах поверить в случившееся, он медленно встал из-за стола, не сводя с госпожи сожалеющего взгляда, и неторопливо, опасаясь её справедливой отторженной реакции, приблизился к ней, остановившись чётко напротив. Вопреки его опасениям, Хатидже не отшатнулась и не бросилась опрометью к двери, торопясь покинуть покои, но её немигающий взгляд выражал непримиримую враждебность, пробуждая в Сулеймане мучительный стыд.       — Прости меня, сестра, — с болью прошептал он, протягивая руки к госпоже и аккуратно поглаживая ладонями её тонкие плечи, бешено вздымающиеся в такт учащённому дыханию. — Я не думал, что говорю. Просто… Жизнь наследника так сложна, что порой я жалею, что родился шехзаде. Меня окружают сплошные замки и решётки, но Ибрагим… Он показал мне настоящую свободу. Он помог мне понять, что я могу быть другим. Я могу и должен быть самим собой, а не тем, кем меня хотят видеть.       — Неужели ты так и не понял? — с беспомощной горечью покачала головой Хатидже, с невыразимой печалью заглянув ему в глаза, и судорожно вздохнула, будто подавляя непрошеный всхлип. — Такова наша жизнь, брат. Мы всегда будем такими, какими нас хотят видеть, потому что иначе никто не полюбит и не примет нас. Наша судьба предрешена, и мы не в силах её изменить. Никому нет дела до твоих желаний и чувств, пора тебе уже с этим смириться. Есть только наша великая Империя и неутомимая служба на её благо. Каждый из нас в своё время по-своему послужит ей — и ты, и Ибрагим, и даже я. Но чувства, мечты, свобода?.. Забудь. Если не откажешься добровольно, тебя заставят отказаться. А если станешь сопротивляться, то просто не выживешь. Вспомни мои слова, когда тебе снова захочется пойти против нашего отца.       Оставив Сулеймана в смятении осмысливать её пропитанные потаённой болью слова, Хатидже порывисто отпрянула от него, отвернувшись, и торопливо направилась к двери, уставившись себе под ноги. Не успел охваченный непобедимым замешательством шехзаде крикнуть ей вслед предупреждающую фразу, как щуплая госпожа в одно мгновение исчезла из поля его зрения, будто растворилась в воздухе, и только сиротливо хлопнула за её спиной замкнувшаяся дверь, оставив растерянного наследника в тяжёлом одиночестве. Странно мрачная речь Хатидже, звучавшая слишком безнадёжно и обречённо, чтобы принадлежать девушке-подростку, только начинающей входить во вкус жизни, заставила Сулеймана насторожиться, и непрошеные подозрения мерзкими ледяными поползновениями подкрались к его застывшему сердцу, беспощадно стиснув его стальными когтями. Почему сестра так уверена, что ничего нельзя изменить? Ведь Ибрагим, несмотря на суровые дворцовые правила, остаётся прежним беспечным весельчаком, ценящим свою вольную юность, так почему дети султана не могут вести себя так же? Решительное несогласие мощной волной поднималось из недр груди Сулеймана, а в его жаждущей справедливости душе понемногу назревал настоящий бунт. Пусть его отец был повелителем всего мира, могучим султаном и непобедимым воином, даже он не мог ущемлять свободу своего сына и управлять им при помощи своей неограниченной власти!       «Я Сулейман, и я будущий правитель. Я не стану бездумно склоняться и молчать, чтобы всем угодить. Я не стану убегать от правды и от самого себя, не стану умалять значение справедливости и моих желаний. Я заставлю весь мир считаться со мной, я заявлю о себе и покажу, кто я такой на самом деле! Я буду стремиться к независимости, я буду слушать голос своего сердца, даже когда оно скажет мне бросить вызов собственному отцу. Я Сулейман, и моя судьба в моих руках».