Дельфины плавают в шторм

И когда сотни красавиц будут кричать его имя, мой шёпот будет громче.

Хюррем Султан, «Великолепный век»

2 сезон 61 серия

      Беспрестанно подскакивающий на гребнях расшалившихся волн потрёпанный корабль со зловещим стоном начал замедляться, и головокружительная качка, лишающая опоры под ногами и вызывающая непреодолимую тошноту, постепенно спадала, сменяясь мерными переваливаниями из стороны в сторону ветхого борта, щедро забрызганного жемчужными сверкающими каплями. В полной невыносимой изоляции, безжалостно стесняющей драгоценную неприкосновенность честолюбивого существа, никак не способного смириться с выпавшим ему на долю унижением, не представлялось возможным определить, куда забросило ненасытное море расхлябанное судно и как долго ещё будет оно без устали бороздить необъятные просторы, держа путь к намеченной цели. В сплошь сумрачной темнице, лишь чуть освещённой с потолка тусклой лампадой, что на последнем издыхании плевалась на пол неприятным янтарно-рыжим сиянием, напрочь отсутствовали какие-либо окна, так что беспомощно запертые в четырёх стенах обречённые невольники совершенно терялись, какое сейчас снаружи время суток, где они вообще находятся и как долго их коварные мучители ещё собираются жестоко истязать их слепым неведением и одиноким заточением, с каждым часом порождающим в них долю опасного отчаяния. Пусть их было двое, сведённых вместе одинаковым несчастьем, даже чужого утешающего присутствия им не хватало, чтобы отделаться от въедливых суетливых мыслей, наполненных беспочвенной паникой и едкой тревогой, и ничем не связанные между собой короткие реплики, которые они иногда в беспокойном порыве бросали друг другу, чтобы только заполнить чем-то давящую на уши угнетающую тишину, оказались не способны вновь соткать между ними разорванную нить хрупкого взаимодействия — единственной надежды, отделяющей их от первобытного сумасшествия. Любые попытки завязать хоть какой-нибудь непринуждённый разговор неизбежно терпели поражение, и вскоре сломленные собственным унынием пленники вынужденно замолчали, не зная, чем ещё разбавить сгустившуюся вокруг них сиротливую пустоту, и только неугасаемое тепло двух скованных внутренним холодом тел помогало им не опускать руки и продолжать скупо верить в близкие перемены. Отгородившись от овладевших его безвольной сущностью постыдных раздумий, Сулейман всеми силами старался сосредоточиться на том, что происходило в бесприютной реальности, и на том, что вот уже несколько часов неизменно окружало его: умирающий огонёк в масляной лампаде с мутным стеклом, неподвижная безмолвная темнота, удушливый затхлый воздух, оседающий в лёгких пепельным налётом, и долгая беспрерывно качка, от которой перед глазами всё расплывалось. Рядом с ним, прильнув костлявым позвоночником к холодной деревянной стене, неподвижно сидела Пегах, прикрыв свои светлые золотые глаза, спутанные серебристые пряди её грязных волос ниспадали на её осунувшееся лицо, утончённо обрамляя его, и в расслабленном оцепенении она выглядела как будто спящей. Еле прикрытая рваной пыльной одеждой впалая грудь измождённой девушки едва заметно вздымалась и опадала в такт тихому дыханию, отчётливо видневшиеся под бледной кожей кости болезненно выступали, и с потаённой нежностью глядевший на неё Сулейман чувствовал, как тоскливо сжималось его сердце при виде столь истерзанного жизненными невзгодами существа, всё ещё сохранившего в себе трепетную силу. Лёгкая морщинка пролегла на гладком лбу приспнувшей пленницы, и она чуть вздрогнула, словно увидела нечто тревожное во сне, но больше не шевельнулась, и насторожившийся было Сулейман тут же расслабился, убедившись, что ничто не нарушает её недолговечный покой. Наверно, впервые за последние дни, проведённые в заточении у пиратов, Пегах смогла забыть о постоянных угрозах, бесцеремонных вмешательствах в её личное пространство и унизительных издевательствах и хоть немного насладиться драгоценным отдыхом. Ещё несколько мгновений полюбовавшись её непорочным очарованием, Сулейман отвернулся и испустил усталый вздох, невесомым эхом прокатившийся по бесприютным стенам темницы и одиноко прозвеневший в стеклянной пустоте, прежде чем оборваться. Внезапно неожиданный толчок заставил Сулеймана дёрнуться, подавшись вперёд, и спящая подле него Пегах раздражённо поморщилась, когда непонятная сила ударила её в спину. Ожидая возобновления качки, султан настороженно замер, однако других толчков так и не последовало, и новое озарение посетило его, возбудив в нём забытое воодушевление.       — Пегах! — еле сдерживая нетерпение, возбуждённо позвал девушку Сулейман и аккуратно потряс её за худое плечо, будто боялся ненароком навредить ей. — Пегах, просыпайся! Мы больше не плывём. Мы остановились!       — Ч-что? — сонно пробормотала слабым языком Пегах, нехотя разлепляя плотно сомкнутые веки, и рассеянно посмотрела на склонившегося к ней повелителя, пытаясь осмыслить его слова.       — Должно быть, мы приплыли в какой-то порт, — начал суетливо рассуждать Сулейман, отпрянув от приходящей в себя после кратковременного сна девушки, и на миг зажмурился, лихорадочно соображая. — Вероятно, рядом город! Пегах, ты понимаешь, что это значит? Это наш шанс сбежать! Мы выберемся отсюда, а потом найдём какой-нибудь корабль, который согласится нас приютить, и уплывём.       — Но как мы сбежим? — растерянно спросила Пегах, неуверенно вжимаясь в стену, и притянула тонкие колени к груди, обхватив их руками. — Если у нас не получится, пираты точно убьют нас.       — Не беспокойся, у меня есть план, — решительно заявил Сулейман, ответив девушке твёрдым взглядом, и не слукавил: в голове у него действительно мгновенно сложился превосходный замысел, который ему уже не терпелось воплотить в жизнь. Оставалось только надеяться, что удача будет благоволить пленникам и на этот раз всё получится так, как задумано.       Потребовалось всего лишь несколько правильных ёмких фраз, чтобы убедить Пегах согласиться на этот непредсказуемый риск: осознание того, что долгий, мучительный плен у кровожадных пиратов может безвозвратно закончиться, подтолкнуло её решиться на опасное дело, хотя она, похоже, была готова ко всему, только бы вернуть себе утраченную свободу. Условившись о том, что каждый из них станет делать, воодушевлённые невольники разбрелись по своим позициям, неуёмное волнение одолевало их, мешая сосредоточиться, но всё же они действовали слаженно и быстро, будто понимали друг друга с полуслова. Выбрав место на небольшом расстоянии от решётчатой двери темницы, Сулейман расположился на полу, растянувшись на холодном дереве всем телом, и нарочно принял беспорядочную позу с раскинутыми в стороны руками и опущенной набок головой. Из-под полуприкрытых глаз он украдкой наблюдал за устроившейся около двери Пегах, что внимательно вглядывалась в рыжеватую темноту трюма, освещённого старыми лампадами, и зорко наблюдала за любым происходящим там движением, напряжённо затаившись среди вязких теней. Наконец, когда зловещий холод безжизненного ветхого дерева до костей выстудил застывшее тело Сулеймана, сковав мертвенным ознобом каждую мышцу, Пегах порывисто обернулась на него и резко кивнула, пролепетав одними губами: «Идут!». Тут же султан набрал в грудь побольше воздуха и испустил пронзительный болезненный стон, не жалея голосовых связок: жуткий протяжный крик гулким эхом разнёсся по пустынному трюму, по которому в эти мгновения неспешно проходили двое пиратов, мгновенно насторожившихся при раздавшемся из темницы звуке. Стараясь выглядеть как можно более измученным и подавленным, Сулейман продолжал тихо постанывать и судорожно метаться на полу, и ему не потребовалось находить взглядом растерявшихся пиратов, чтобы понять, что ему удалось привлечь их внимание.       — Помогите, пожалуйста! — слёзно взмолилась Пегах звенящим от отчаяния голосом, вцепившись пальцами в прутья решётки, и беспомощная тревога, изображаемая ею, показалась Сулейману даже слишком хорошо сымитированной, так что на какой-то миг он решил, что девушка на самом деле испугалась. — Помогите, он умирает! Его раны очень плохи, ему больно! Сделайте же что-нибудь!       — А нам какое дело? — с поразительной небрежностью бросил ей в лицо один из пиратов, не приближаясь к темнице, и Сулеймана от его слов бросило в жар. Неужели у них ничего не получится? — Пусть подыхает, одним жалким отродьем меньше!       — Это же тот самый пленник для обмена, — с неприкрытым беспокойством заметил другой разбойник, которому, видимо, от нескончаемых стонов Сулеймана становилось не по себе. — Капитан нас убьёт, если с ним что-то случится. Может, проверим?       — Так и быть, — с деланным презрением проворчал его грубый товарищ, хотя наглой самоуверенности в его голосе поубавилось при упоминании капитана. — Пошли, только быстро! Открывай эту чёртову дверь!       Послышался ещё один испуганный вскрик Пегах, потом слух приласкал резкий щелчок, с каким отомкнулся железный засов темницы, и пираты по-хозяйски вошли в тёмную камеру. Подавив вспыхнувшее в груди торжество, Сулейман продолжил лежать неподвижно, изображая смертельные муки, однако стоило разбойникам приблизиться к нему вплотную и склониться над распростёртым на полу невольником, чтобы бесцеремонно встряхнуть его за плечо, как хитрый притворщик внезапно вскочил с места и с размаху зарядил одному из головорезов кулаком по лицу. Сдавленный крик разорвал обманчиво умиротворённую тишину, поверженный пират как подкошенный рухнул на старые доски и больше не поднялся, но второй оказался проворнее и сметливее. Ещё немного, и Сулейман достал бы его таким же сокрушительным ударом, но он отклонился и сам яростно набросился на пленника, намереваясь повалить его и прижать к полу. Устойчивая позиция позволила султану не сломиться под этим напором, и он обезвредил наглеца, приложившись коленом ему в живот, отчего застигнутый врасплох пират с надсадным хрипом повалился рядом с товарищем, больше не пошевелившись. Праведный страх вперемешку с тихим благоговением окутал тёмной дымкой округлённые глаза Пегах, что в немом оцепенении наблюдала за своим повелителем, не смея обронить ни слова, и преисполненный мрачной решимости Сулейман обернулся на неё, встряхивая кистями.       — Это ненадолго, — коротко бросил он, кинув на распростёртых на полу в беспамятстве пиратов непроницаемый взгляд. — Бежим, пока они не очнулись. Ты знаешь какой-нибудь потайной выход?       — Да, повелитель, — сбросив с себя несвоевременное замешательство, ответила Пегах и первой юркнула за дверь, оказавшись по ту сторону темницы. — Идёмте, это недалеко!       Полностью доверившись осведомлённой девушке, Сулейман без лишних сомнений и вопросов последовал за ней, с невыразимым облегчением покидая ненавистную ему камеру. Боязливое, но всё же вполне искреннее и оправданное ликование разгоралось в воспрянувшем сердце Сулеймана, и, пока они с Пегах без оглядки бежали по пустому коридору трюма, убедившись в том, что на пути никого им не встретится, оно в взволнованном упоении билось, разгоняя по венам горячую кровь, неистово пульсируя в висках, так что не слышно было окрестных звуков, которые могли бы возвестить о появлении поблизости врагов. Но дорога впереди осталась свободна, поэтому султан и девушка продолжали осторожно, но достаточно быстро пробираться по кораблю, то смело ускоряясь, то, наоборот, замедляясь у каких-то крутых поворотов и тёмных углов, опасаясь случайно наткнуться на шастающих по судну пиратов. Однако, как бы странно это ни чудилось Сулейману, в коридорах они никого не встретили за всё то время, что тихо и незаметно крались к заветному выходу, словно весь пиратский фрегат разом опустел. С другой стороны, такое подозрительное затишье, несомненно, играло на руку двум сбежавшим пленникам, и вскоре Пегах привела Сулеймана к какой-то дальней стене судна, в которой зияла наполовину развороченная брешь, неумело заколоченная досками. Сквозь криво заделанную дыру проглядывались пронзительно горящие огни какого-то ночного поселения, снаружи туда побивался свежий воздух, глотнув который, султан едва не лишился рассудка от нахлынувшего на него самозабвенного счастья.       — Когда-то я уже пробовала сбежать через эту дыру, — пояснила растерянному Сулейману Пегах и, приблизившись к проёму, с досадой подёргала тонкими слабыми ручками заколоченные доски. — Я случайно обнаружила здесь расшатанные доски, наверно, после какого-то шторма, и мне удалось пробить брешь. Потом я стала приходить сюда и потихоньку расширяла проход, но однажды меня поймали. Видимо, они её всё-таки заделали.       — Отойди подальше, — предупредил девушку султан и затем, как только она безропотно подчинилась, немного отступил от дыры и с небольшого разбегу обрушил оба кулака на непрочные доски. От силы удара дрожь прошла по его телу, заставив напрячься, но он не отступил и продолжил бить снова и снова, и от каждой его более яростной попытки Пегах рядом неудержимо вздрагивала.       Наконец доски с треском поддались, рассыпавшись вдребезги, острые щепки полетели во все стороны, больно вонзаясь в кожу рук и лица Сулеймана, сбитые костяшки пальцев покрылись кровоточащими ссадинами, но он не отступал до тех пор, пока прореха в судне не расширилась настолько, что в неё мог протиснуться человек. На случай неприятных неожиданностей султан первым осторожно выглянул наружу и внимательно осмотрелся, с некоторым удивлением обнаружив, что они находились не так высоко от суши, почти на уровне моста, к которому пришвартовался пиратский бриг. Прыжок вниз вышел более чем удачным, только Сулейман чуть зацепился разодранной одеждой за выпирающие края разбитых досок, и, оказавшись на скрипучем причале, он развернулся к оставшейся наверху девушке и протянул ей руки. Мгновенно поняв его немое предложение, Пегах с некоторым промедлением опёрлась руками на его широкие мощные плечи, султан мягко подхватил её весящее не больше пушинки тело и бережно спустил его на землю, в ответ на что получил тихую и робкую благодарность. Теперь перед ними во всей своей развратной красе предстал неизвестный город, окутанный туманными тайнами и поражающий своей непредсказуемостью, но выбора у них не осталось: только там, среди тёмных шумных улиц и путаных лабиринтов покосившихся домов, они могли рассчитывать на какую-нибудь помощь, пусть даже надежда эта была ничтожно мала. Уже твёрдо решив дойти до конца, Сулейман смело направился прямо к призывно пылающим вдалеке городским огням, стараясь не думать о возможных трудностях, ожидающих двух сбежавших пленников в незнакомом месте, и взвинченная Пегах без всяких возражений последовала за ним, пристроившись сбоку от него. Жаркое желание во что бы то ни стало защитить эту хрупкую девушку от смертельных опасностей подчинило себе всё благородное существо Сулеймана, и он приобнял мелко дрожащую от тайного страха Пегах, мысленно пообещав ей уберечь её от всего, даже ценой собственной жизни.

***

      Отыскать среди полуразвалившихся старых домов одно масштабное, более или менее целое двухэтажное здание оказалось довольно трудной, но всё же выполнимой задачей, и первым заметивший главный бордель Ибрагим испытал прилив робкого торжества, осознав, что им с Дельбар не потребовалось долго блуждать по шумному городу в поисках нужного места. Толпа знатно опьяневших пиратов поредела, и двое тайных наблюдателей ощутили прилив долгожданного облегчения, когда сторонних свидетелей на ночных улицах поубавилось и уменьшилось количество нежелательных шансов быть обнаруженными кем-то из шайки Зехира. Притаившись за тенистым углом какого-то заброшенного дома, Ибрагим и его спутница негласно решили немного перевести дух перед новым, более сложным этапом их миссии и молча застыли в беспристрастной темноте, наполняя разгорячённый затхлыми запахами воздух возбуждённым дыханием и не находя в себе сил, чтобы обменяться хоть словом, настолько тревожно им было даже малейшим звуком выдавать своё присутствие. За время, прошедшее после того как они покинули «Свободный», Ибрагим больше ни разу не заметил поблизости ловкий силуэт закутанного в чёрный плащ Киная, однако предполагал, что капитан находился где-то рядом и просто умело скрывался, и от понимания того, что мужественный морской волк неотступно следовал за своими подопечными, готовясь при любом намёке на опасность прийти им на помощь, трепетное умиротворение поселялось в растормошенном сердце визиря, внушая ему призрачную уверенность. Такое же чудесное воздействие оказывала на него молчаливая поддержка Фурии, что неустанно обводила навострёнными глазами многолюдные улицы, словно выбирала подходящий момент, чтобы беспрепятственно проникнуть в бордель. Редкие, почти не дающие никакого света фонари лениво бросали прямые янтарные лучи на чёрную каменную дорогу, едва не добираясь до слившихся с темнотой товарищей, и тусклые желтоватые блики тоскливо дрожали на точёном лице сосредоточенной девушки, ревностно подчёркивая её бездонные глаза, задумчиво смотревшие куда-то в глубь окутанного зловещими тенями города. Невольно залюбовавшись этой причудливой игрой двух вытесняющих друг друга сил в изящных чертах ничего не подозревающей напарницы, Ибрагим с непонятной истомой в разомлевшем сердце украдкой скрадывал любое случайное выражение её по-особенному прекрасного лица, и невесомые, почти потерявшие прежнюю яркость стыдливые воспоминания без предупреждения завладели им, вгоняя в знакомое жаркое смущение.       — Думаю, мы уже можем идти внутрь, — вполголоса обратилась внезапно оживившаяся Дельбар, заставив заворожённого воина предательски вздрогнуть, и усилием воли он убедил себя перестать столь вызывающе пялиться на тонкий изгиб её плотно сжатых губ. — Времени в обрез, да и Кинай, должно быть, переживает, почему мы так долго.       — Идём, — резко выдохнул Ибрагим, собираясь с мыслями, и поплотнее запахнул края серо-бурого плаща, растрёпанного поднявшимся ветром. — Только давай держаться вместе. И без лишних рисков.       Хотя готовая в любой момент броситься в бой Фурия попыталась это скрыть, Ибрагим всё равно заметил, как она с неудовольствием закатила глаза, но спорить не стала и только коротко кивнула. Бок о бок они покинули своё временное укрытие и как можно более непринуждённым шагом прошествовали к борделю, один за другим прошмыгнув в приоткрытую дверь внутрь просторного, но крайне тесного помещения, сплошь заставленного низкими деревянными столами, около который расположилось множество самых разных пиратов. Только Ибрагим очутился среди этого шумного столпотворения, где не находилось ни единого свободного места, и его мгновенно захлестнула непрошеная паника, прокатившаяся по его оцепеневшему телу напряжённой дрожью: как же они отыщут в этой неразборчивой толпе приспешников Стервятника? Повсюду разносились громогласные безумные крики, смешанные с оглушительным залихватским смехом, от переизбытка дикого шума в ушах беспрерывно звенело и терялась ориентация в пространстве, отчего воину казалось, что он стоит посреди огромной, всеми заброшенной дыры, похожей на огненный ад. Пронзительный звон наполненных до краёв стеклянных стаканов перебивался весёлыми воплями, когда пираты в очередной раз за последние минуты поднимали никому не понятный тост, лишь бы снова разогреть возбуждённый организм ядовитым пойлом, пропитавший все стены насквозь горький аромат спиртного витал в душном воздухе, вызывая лёгкое головокружение. Вдобавок к нескончаемым крикам, со всех сторон доносилась бодрая музыка, переливаясь броскими восточным мотивами, и, несмотря на окутавшее двух невольных обывателей этого сумасшедшего места нехорошее предчувствие, от её восторженных аккордов, нещадно выбиваемых струнными инструментами, хотелось немедленно пуститься в пляс. По всему периметру таверны, между столами и даже на лестнице, ведущей на второй этаж, беспрестанно танцевали наряженные в откровенные пёстрые платья девушки, привлекая на себя хмельное внимание пиратов, и каждое плавное движение их соблазнительно оголённых стройных тел приковывало к себе множество хищных взглядов коварных искусителей, только и ждущих подходящей возможности утолить съедающую их жажду. Нередко заискивающе улыбающиеся морским гостям красавицы вместе с ними удалялись наверх по деревянной лестнице, торопясь уединиться в специальной комнате, а другие продолжали тешить подвыпивших разбойников развращающими танцами, ничуть не стесняясь демонстрировать им свою опороченную невинность. Неуверенно переглянувшись, Ибрагим и Дельбар молча прокрались вдоль стены в глубь борделя, огибая одурманенно шумящую толпу, и обосновались в дальнем углу, который почти пустовал, предоставляя прекрасную возможность обсудить дальнейшие планы. Изучающий взгляд Ибрагима снова и снова пробегал по переполненной таверне, с растущей досадой натыкаясь на незнакомые пьяные лица, и вскоре предательские сомнения своевольно втиснулись в его сжатое сердце, приглушённо нашёптывая ему, что они совершили ошибку, придя сюда: Зехира здесь нет.       — Ты видишь Стервятника? — склонившись к самому уху Дельбар, горячо прошелестел ей Ибрагим, надвинув на голову широкий капюшон.       — Пока нет, — не менее встревоженным голосом прошептала в ответ Фурия, тоже окидывая бордель внимательным взглядом, в котором постепенно разгоралось раздосадованное смятение. — Но Халим не мог ошибиться, он точно здесь. Будем искать.       С этими словами она смело шагнула прямо в тесную толпу лениво двигающихся в такт подвижной музыке пиратов, юрко изворачиваясь между их широких плечей, и Ибрагиму оставалось только поспевать за ней, поскольку он опасался отпускать её далеко от себя. Не прошли они и пары шагов, как шедшая впереди Дельбар внезапно резко остановилась, так что следующий за ней воин не успел сообразить и налетел на неё сзади, столкнувшись с ней телами. От лёгкого толчка девушка покачнулась, и вспыхнувший от нестерпимого стыда Ибрагим с трудом выдавил из себя тихие извинения, однако старпом никак не отреагировала на них, даже не обернувшись на него: её горящий предвкушением взгляд был устремлён куда-то в толпу, а её маленькое тело всё подобралось, как у изготовившейся к прыжку кошки. Немало озадаченный её поведением визирь проследил за её немигающим взглядом и едва не вскрикнул от вспыхнувшего внутри него торжества: неподалёку от них, вальяжно развалившись на деревянном стуле около заставленного опорожнёнными бутылками стола, в окружении своих верных сподвижников, по-хозяйски расположился Зехир, закинув ноги на край стола. На его заросшем густой растрёпанной бородой расслабленном лице застыло величавое выражение непоколебимой самоуверенности, в пальцах он держал полупустой стакан, который иногда представительно подносил в губам и делал медленные глотки, откинув голову. Первобытная одержимость засветилась в распахнувшихся глазах оцепеневшей Дельбар, ноздри её аккуратного носа возбуждённо раздувались, как у загнанной бешеным галопом лошади, и до Ибрагима доносилось её учащённое дыхание, ясно говорившее ему о том, что она еле сдерживала гнев. Успокаивающе коснувшись её до предела напряжённого плеча, Ибрагим с неимоверным усилием оттащил Дельбар подальше от Зехира, справедливо страшась быть обнаруженным его пусть и знатно захмелевшими, но всё ещё неусыпно зоркими стражами. Его самого безудержно колотило в приступе ярости при виде жестокого пиратского капитана, но отгородившийся от своих чувств воин прекрасно понимал, что сейчас было бы полнейшим безумием бездумно нападать на него. Видимо, Фурия и сама осознавала это, потому что не воспротивилась, когда визирь поспешно отвёл её в сторону.       — Это он! — нетерпеливо прохрипела взвинченная Дельбар, с долей потаённого возмущения посмотрев на Ибрагима. — Вот наш шанс!       — Я знаю, Дельбар, — сохраняя необходимое хладнокровие, произнёс воин и воровато огляделся на развязно веселящихся пиратов. — Но мы не можем просто взять и наброситься на него. Помнишь, мы должны отвлечь его приспешников? Нам нужен план.       — Не беспокойся, — сквозь стиснутые зубы процедила решительно нахмурившаяся Фурия, и в глазах её не промелькнуло ни тени сомнений. — У меня уже есть план. Доверься мне.       Прежде чем растерянный Ибрагим успел задать наводящий вопрос, движимый проснувшимся любопытством, девушка сорвалась с места, стремглав ныряя в беспорядочное марево напоённых крепким вином пиратов, и умело протиснулась между ними, направившись, к удивлению воина, куда-то в сторону от Зехира. Не зная, что ему ещё делать, Ибрагим просто остался стоять на прежнем месте, провожая отчаянную морячку напряжённым взглядом, и увидел, как она приблизилась к устроившимся около дальней стены музыкантам и что-то жарко прошептала им, склонившись над ними. Одно уже это действие заставило визиря беспомощно оторопеть, но дальше произошло нечто вообще из ряда вон выходящее, то, от чего его бросило в жар. Когда выслушавшие Дельбар музыканты согласно покивали и на миг прекратили играть, сама девушка, немного отойдя от них, внезапно одним движением стянула с себя плащ и обмотала его вокруг бёдер по узкой талии наподобие юбки, после чего на ней осталась только мешковатая серая рубашка и распущенный по плечам и шее ворох таких же тканей, видимо, выполняющих роль шарфа. На проделанных комбинациях со своей внешностью Фурия не остановилась: рубаху она торопливо расстегнула, нещадно дёрнув в разные стороны её края, без всякого смущения сбросила её на пол и осталась в одном только чёрном топе, оголяющем тонкие изящные руки, плоский подтянутый живот и гладкие рёбра, а повязанные на шее ткани натянула на лицо, скрывая его половину вплоть до носа. Изумлённо моргнув, Ибрагим не поверил увиденному, поскольку вместо Дельбар перед ним предстала совершенно незнакомая девушка — в откровенном, почти развратном наряде, с игриво сверкающим взглядом и затаённой решимостью на дне пленительных чёрных глаз, распознать которую мог только понимающий её истоки визирь. Едва пугающее осознание молнией полыхнуло в голове обескураженного воина, как грянули первые аккорды новой таинственной музыки, нарочито неторопливой, предвещающей какой-то завлекательный танец, и пираты одновременно повернули головы в сторону вышедшей из толпы загадочной незнакомки, мгновенно переметнув на неё весь свой хищный интерес. Остальные незабвенные красавицы оказались забыты, теперь всё жадное внимание искушённых разбойников было приковано к новой, никому неизвестной танцовщице, что плавно и в то же время резко взмахнула утончёнными руками в такт музыке, обольстительно изогнув талию в нежном восточном повороте, и налегке выплыла на середину борделя, очутившись на площадке в полном одиночестве. Словно чувствующие собственное притеснение, немного растерянные девушки попятились, освобождая ей место, и от обрушившегося на них замешательства даже перестали танцевать, приковав потаённо завистливые взгляды к точно двигающейся в такт музыке Дельбар. Ещё один изворотливый взмах кистями, гордо вскинутая в тон струнному аккорду голова со спрятанным под слоем ткани лицом, обаятельный блеск в расчётливых глазах — и Ибрагимом окончательно завладело неподдельное восхищение, опасно граничащее с беззастенчивым любованием. С незнакомой самому себе ненасытностью он скрадывал гибкие прогибы стройного тела, трепетную дрожь поджарой фигуры, подхваченной жаром разыгравшейся музыки, и нестерпимая горячность опьянала его, так и подмывая броситься к этой чарующей гурии, чтобы немедленно завладеть её вольным существом. Абсолютно каждый пират рядом с ним не сводил страстного взгляда с самоуверенной красавицы, и, конечно, находился среди них один, на внимание которого и было направлено всё это показное, но такое правдоподобное очарование.       Вонзив в медленно продвигающуюся к нему по ходу танца девушку неприкрыто голодный одичавший взгляд, застывший на своём стуле Зехир с алчным предвкушением следил за её обворожительными движениями, ничуть не стесняясь обуревавшей его одержимости, и, когда Дельбар с особым вниманием провела ладонями по стройному изгибу своей обнажённой талии, словно нарочно привлекая к ней страстный взор пирата, тот в нетерпении подорвался с места. Предчувствие опасности вкрадчиво зашевелилось в похолодевшей груди Ибрагима, но он так и не смог заставить себя сойти с места, прекрасно понимая, что именно этого и добивалась Дельбар: как ещё они сумели бы застать капитана в одиночестве, чтобы расквитаться с ним без лишних свидетелей? Ни капли неугодного страха не промелькнуло в дерзких глазах Фурии, пока Зехир, немного пошатываясь, развязной походкой приближался к ней и, бесцеремонно очутившись к ней вплотную, требовательно вцепился в её хрупкое запястье, обрывая танец. Даже не думая отпрянуть или оттолкнуть наглого разбойника, Дельбар только сильнее изогнула свой изящный стан, страстно прильнув оголённым животом к тяжёлому железному ремню, стягивающему талию Стервятника, и вконец опьянённый такой податливостью пират по-хозяйски обхватил грубой рукой её маленькое тело, властным давлением протягивая её к себе и теснее прижимая к своему торсу. Пламенное возмущение охватило наблюдающего за этим беспределом Ибрагима, так что он с трудом вынудил себя остаться на месте и позволить хитрой девушке довести дело до конца, хотя вспотевшие ладони сами собой сжимались в кулаки, а плечи угрожающе напрягались. Между тем всё более входящий в раж капитан потянулся рукой в тканям на лице Дельбар, намереваясь стянуть их, чтобы добраться до губ соблазнительной красавицы, однако предусмотрительная Фурия ловко, но нежно перехватила его ладонь за запястье, прежде чем строжайшая тайна подверглась неугодному разоблачению, и вместо этого плавно потянула разбойника за собой, в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. По пути к заветным ступенькам она очаровательно сверкала ему лукавыми глазами, так страстно и вожделённо, как ещё никогда не наблюдал за ней Ибрагим, и покорённый коварной искусительницей Стервятник безропотно следовал за ней, весь сгорая от жгучего нетерпения. Веселье в борделе возобновилось, как только загадочная танцовщица исчезла, и снова разношёрстная толпа плотно сомкнулась вокруг оставшегося в одиночестве Ибрагима, невольно оттесняя его прочь от уходящей наверх Дельбар, и удушливая паника перехватила горло впавшего в смятение воина, когда он потерял девушку из виду. В сопровождении умной притворщицы ничего не подозревающий пират исчез в конце лестницы в сумрачном коридоре, но Ибрагим всё равно продолжал пялиться в опустевший проём одержимым взглядом, словно ожидая, что Дельбар вот-вот спустится обратно, довольная и торжествующая, что всё получилось как задумано, однако она всё не появлялась, и во рту у него пересохло от волнения. Правильно ли он сделал, что отпустил её? И если правильно, то почему ему тогда так страшно?

***

Воспоминание, в котором Ибрагим

нашёл своё призвание.

20 августа 1516 года, окрестности Халеба.       Мамлюки издавна считались заклятыми врагами османов, особенно многовековой конфликт обострился после покорения турками Месопотамии, когда Селим Явуз решился пойти на завоевание Курдистана. Длительный поход, косвенно являющийся продолжением одной большой войны османского султана против востока, начался 5 августа и длился по сей день, и многочисленная турецкая армия небольшими гарнизонами рассыпалась в окрестностях владений мамлюкского правителя Кансуха Гури, не торопясь собираться вместе в единое непобедимое войско. Будучи талантливым и расчётливым полководцем, одержавшим неоспоримую победу не в одной кровопролитной битве, султан Селим намеренно разделил свою армию на несколько отрядов, что заняли наиболее ключевые точки на территории мамлюков, чтобы потом нанести решающий удар в самое сердце врага, и командование одним из таких полков правитель доверил своему сыну, шехзаде Сулейману, для которого это был первый поход в роли полноправного османского наследника. Пользуясь беззаветной поддержкой янычар и ещё с юных лет заслужив их неопровержимую преданность, Сулейман прекрасно показал себя в роли мудрого и предусмотрительного полководца с первых дней похода, и благодаря его упорству и терпению османы завоевали пару стратегически важных крепостей, что считалось ошеломительным успехом для молодого шехзаде, только начинающего входить во вкус масштабных завоеваний. Поражённые столь бесспорным успехом, подданные на все лады прославляли своего будущего правителя, пророчили ему великую судьбу, полную победоносных завоеваний, но мало кто знал, что своими потрясающими достижениями шехзаде обязан отнюдь не только самому себе. Неизменно рядом с ним находился его верный спутник и отзывчивый друг, полезный товарищ в решении сложных задач и надёжный партнёр в составлении боевых планов, и благодаря его одарённому уму и развитому воображению Сулейман достиг восхитительных вершин, поэтому с каждым новым днём похода молодой наследник начинал ценить своего соратника всё больше, привыкая во всём и всегда полагаться на него. К всеобщему удивлению новых боевых товарищей, Ибрагим довольно быстро освоился в рядах османских воинов, хотя впервые участвовал в военной кампании, и незамедлительно показал себя с наилучшей стороны как превосходный тактик и рассудительный стратег, так что все сразу поняли, что этот на редкость способный юноша просто создан для воинского дела. К тому моменту как развязалась долгая жестокая война за господство на восточной стороне, Ибрагим уже умело обращался с саблей и другими видами оружия, знал толк в работе пушек и немного разбирался в их устройстве, но даже Сулейман, при всей непоколебимой вере в своего друга, не ожидал от него такого продвижения в первом же походе. Беспрепятственно влившись в слаженный коллектив османских солдат, Ибрагим сразу ощутил непреодолимую тягу к кропотливой работе над боевыми замыслами, ему нравилось по нескольку часов проводить склонясь над подробной картой в попытке составить безупречный план осады какой-либо крепости, и наконец его осенило, для чего всё это время предназначался его организаторский талант. Никто в рядах армии султана не препятствовал новичку с головой погружаться в непростое ремесло стратегии, кто-то наблюдал за его успехами с неподдельным восхищением, а кто-то — с потаённой завистью, но вскоре все признали, что юный воин вполне заслуженно добился почётного места рядом с самим шехзаде, став его правой рукой. Сам Ибрагим едва ли обращал внимание на всеобщее благоговение и восторженность его первыми боевыми достижениями, он думал лишь о благе Сулеймана и старался изо всех сил, чтобы оказать ему необходимую помощь, и, пожалуй, в этом крылась ещё одна причина коллективной симпатии к нему: все любили доброго и смелого юношу с пастбища за его бескорыстность и неподкупную скромность. Среди братьев по оружию, которые были ненамного старше него, Ибрагим скоро обзавёлся близкими друзьями и, бывало, подолгу веселил их вечером, при свете костра, рассказывая забавные истории, а молодые солдаты смеялись от души и диву давались, откуда к ним мог попасть столь разносторонний и способный юнец.       Разбитый на обдуваемой знойным ночным ветром равнине военный лагерь уже погрузился в неприкосновенную тишину, готовясь сонно оцепенеть вплоть до рассвета, который занимался всё позже и позже в преддверии осенней поры. Стих пронзительный звон острозаточенных сабель, умолкли громкие бодрые крики занятых трудоёмкими делами воинов, резкие боевые вопли, указывающие на разгар изнурительной тренировки, возбуждённое ржание коней теперь раздавалось всё реже — проведя весь день на солнцепёке под седлом неутомимых наездников, лошади тоже устали и теперь лениво храпели, опустив головы к траве. Наступило время всеобщего отбоя, так что плодотворно работающие в течение всего дня янычары с чистой совестью разбрелись по своим палаткам, и, когда нежно-лиловые сумерки, накрывшие бархатным полотном всю долину и окружающий её густой бор, плавно сменились беспросветно чёрной ночью, почти все воины уже спали. Вокруг воцарилась сонливая тишина, изредка нарушаемая вкрадчивым треском нескольких разведённых по всему лагерю костров, около которых собрались самые стойкие воины, ещё не помышляющие о долгожданном отдыхе, и приглушёнными разговорами, не несущими в себе никакой особой важности. В далёком лесу, что надёжной стеной высился за пределами лагеря, ласково шумя развороченной ветровыми потоками дубравой, поселилось глубокое безмолвие, не слышалось ни голодных визгов рыщущих во тьме невидимых хищников, ни пронзительных криков летающих по чаще сов, но при этом тенистая роща вовсе не казалась безжизненной и по-прежнему тревожила восприимчивое сердце таинственным шелестом. Только сначала бодрствующего снаружи Ибрагима напрягало это неуловимое возбуждение, заставляя его настороженно замирать, как при признаке смертоносной угрозы, однако время шло, а хитрые враги так и не посмели атаковать османов под покровом ночи, поэтому молодой воин позволил себе расслабиться и погрузиться в созерцание вечного покоя. Расположившись на толстом бревне возле жарко распалённого костра, перед самым роскошным среди всех господским шатром, он молча вглядывался в неподвижную темноту, разукрашенную янтарными вкраплениями других раззажённых огней, и трепещущее пламя, бросаясь обжигающими искрами, блаженно грело ему руки, распространяя по закоченевшему в оцепенении телу приятное усыпляющее тепло. Спать Ибрагиму совсем не хотелось, да и как тут заснуть, если выпал счастливый шанс провести свободное время с шехзаде? Устроившись сбоку от друга, Сулейман склонился к пышущему жаром костру, уперевшись локтями в колени, и рыжие отблески робко прыгали по его задумчиво-мрачному повзрослевшему лицу, застенчиво прячась в возмужавших чётких чертах и чарующе оттеняя всё те же бесконечно мудрые голубые глаза. За минувшие года наследник только похорошел, окреп в плечах и сохранил при себе статную господскую осанку, в поведении его всё чаще прослеживались смелые проявления сдержанной властности, глубокий бархатный голос погрубел и наловчился отдавать ёмкие приказы, но в остальном он оставался всё таким же, каким его знал Ибрагим, — понимающим, любопытным и рассудительным. Кожаный военный кафтан бурого цвета, застёгнутый на маленькие ремешки, сидел на Сулеймане как влитой, однако тот словно чувствовал некое стеснение, вынужденный носить его, и украдкой наблюдающий за ним со стороны Ибрагим никак не находил в себе дерзости признаться ему, что в таком одеянии он выглядит ещё более величественно и опасно. Уже которое неуловимое мгновение между друзьями дребезжало тягучее молчание, но никого из них оно не раздражало и не смущало: оба они давно привыкли, что могут говорить тогда, когда чувствуют это уместным, а в остальном каждый просто подпитывался чужой исцеляющей энергией, одержимый какими-то своими мыслями.       — Скоро повелитель присоединится к нам? — нехотя вклиниваясь в мерное течение сокровенной тишины, обратился к наследнику Ибрагим, повернув к нему голову.       — Дней через пять, — приглушённо промолвил в ответ Сулейман, не взглянув на друга, и остался в прежней позе, даже не моргнув. — К его приезду я должен предоставить ему план предстоящей битвы на Мардж Дабик. Все мои мысли теперь только об этом.       — Мы всё успеем, шехзаде, — с непоколебимой уверенностью обнадёжил его молодой воин, ничуть не сомневаясь в своих словах. — Время подумать ещё есть. Когда повелитель узнает про наш замысел, ему останется только восхищаться Вами.       — Это несправедливо, Ибрагим, — внезапно встрепенулся Сулейман, резко развернувшись к нему и возмущённо сверкнув в темноте ожесточёнными глазами. — Почему вся слава должна доставаться только мне одному? Мой отец обязан узнать, что в его армии растёт истинный профессионал своего дела, наш будущий полководец!       — Мне не нужна слава, шехзаде, — растроганный этой пылкой фразой, смущённо отмахнулся Ибрагим, ощутив сладостный прилив потаённой признательности к другу. — Я счастлив, что могу помогать Вам, о большем я не мечтаю.       На эти слова Сулейман только тихо и неопределённо усмехнулся, отворачиваясь, и снова замолчал, увлёкшись какими-то внутренними размышлениями. Его тёплые лазурные глаза, в свете учащённо дышащего огня казавшиеся бледно-карими, вновь затянулись тенистой пеленой неразрешимой тоски, и беспомощная боль без предупреждения вонзилась в сердце Ибрагима, когда он понял заветную причину этого безутешного уныния. Как всегда в подобной ситуации, он почувствовал себя совершенно безоружным перед горестными переживаниями шехзаде, он терялся в суетливых догадках, чем мог бы ему помочь и мог ли вообще, а между тем ему приходилось лишь обречённо молчать, невольно заражаясь всепоглощающей печалью. Увы, Ибрагим не умел утешать, подбирать правильные фразы, чтобы облегчить чьи-то страдания, поэтому даже не пробовал обратиться к Сулейману с ободряющими речами, заверяющими, что всё непременно наладиться. Какой прок в столь откровенной лжи? Какой резон забывать, когда раны ещё свежи и продолжают кровоточить?       — Есть новости из Манисы, Паргали? — внезапно поинтересовался Сулейман, и Ибрагим отчётливо уловил в его голосе принуждённую беспечность, от которой горько поморщился.       — Пока что только письма от Гюльфем хатун, — сглотнув предательский ком в горле, выдавил из себя молодой воин, и его стеснённое скорбными чувствами сердце забилось чаще, словно бы он чего-то испугался. — Я уверен, она чувствует себя лучше, когда пишет Вам. Ей сейчас очень нужна Ваша поддержка.       — Я знаю, — тяжело вздохнул Сулейман и провёл ладонью по лицу, словно пытался таким образом избавиться от всех одолевающих его противоречий и тревог. — Потеря первого ребёнка стала для неё тяжёлым ударом. Очень жаль, что она упустила своё счастье. Гюльфем была достойна его как никто другой.       — Но Вам не стоит отчаиваться, шехзаде, — осторожно заметил Ибрагим, вспомнив нечто куда более радостное и утешающее, то, что действительно могло возродить в угасшем сердце Сулеймана прежнюю тягу к жизни. — Аллах не отвернулся от Вас, он всё-таки послал Вам настоящее счастье. Вам есть ради чего вернуться в санджак.       — Всё верно, друг, — впервые за время разговора искренне улыбнулся Сулейман, его потухший взгляд чуть посветлел, преображая его на глазах, и он внезапно хлопнул воина по плечу, лукаво покосившись на него. — Иншалла, и у тебя скоро появится такое счастье. Негоже всё время быть одному, тем более, ты не обделён красотой и умом. Судьба непременно улыбнётся тебе.       «Какое странное чувство. Почему-то мне хочется вспоминать только её солнечные глаза, её нежный взгляд и очаровательную улыбку. Я так скучаю по ней… А она? Вспоминает ли? Думает, молится за меня? О Аллах, позволь нам увидеться вновь! Позволь мне вернуться!»