Дельфины плавают в шторм

Вчера ещё веселился, а сегодня вот беда навалилась. Такова жизнь. Не стоит ни назад смотреть, ни загадывать наперёд.

Гюль ага, «Великолепный век»

60 серия

      Одержимая своим одурманенным весельем толпа вновь вернулась к бесцельному времяпрепровождению под влиянием отравляющего пойла, чьё губительное воздействие становилось настойчивее и решительнее с каждой минутой, окончательно уничтожая внутри покорившихся его ядовитой силе существ всякие человеческие чувства, и уничтожающий хаос внутри стеснённого помещения возобновился, делая пребывание в нём слишком невыносимым. Удушливая паника всё нарастала в недрах растерянного существа Ибрагима, скованного предательской беспомощностью, впервые с начала спасательный операции он совершенно не знал, что ему делать, и от того ему становилось ненавистно собственное присутствие здесь, в страшном и развратном мире, где его сила, смелость и смекалка оказались бесполезны. Воспользовавшись недальновидностью и хмельным состоянием коварного Зехира, Дельбар сумела найти способ остаться с ним наедине, чтобы завершить начатое быстро и незаметно, без лишних свидетелей, однако теперь визирь остался в полном одиночестве среди непредсказуемых, жестоких разбойников, которые, ублажённые горечью спиртного напитка, представляли ещё большую опасность. Пусть маскировка по-прежнему прятала охваченного непреодолимым смятением воина от посторонних глаз, всё равно ему было не по себе находится под прицелом всех этих поплывших, лишённых всякого осмысленного выражения взглядов, смотревших так дико и безумно, что порой Ибрагим испуганно отшатывался от поподавшихся ему на пути пиратов, стреляющих в него глупыми золотыми улыбками. Бездействие угнетало его гораздо больше, чем грозившая Дельбар неотвратимая опасность, так что попытавшийся сосредоточиться воин поспешно взял себя в руки, мысленно приказав себе отгородиться от бессмысленной суеты, и решительно углубился прямо в тесную толпу оглушительно шумящих пиратов, намереваясь добраться до лестницы. Где-то там, наверху, вдали от необходимой помощи и верного напарника, Дельбар могла поставить под угрозу свою жизнь, а этого Ибрагим никак не смел допустить, и не только потому, что иначе ему придётся столкнуться с праведным гневом разбитого невосполнимым горем Киная: строптивая девушка, хотелось ему в том признаваться или нет, представляла для него некую неповторимую ценность, и он точно не простил бы себе, если бы с ней что-то случилось. Непоколебимая уверенность гнала преисполненного святой убеждённости визиря навстречу скрытой опасности, на помощь отважной напарнице, и, умело огибая чужие широкие плечи и мастерски избегая нежелательных столкновений, Ибрагим ловко пробирался сквозь толпу к заветной лестнице, что словно неизведанный тёмный тоннель манила его к себе, выстуживая кровь и кости могильным холодом. Оставалось только надеяться, что приспешники Стервятника не обратят внимания на долгое отсутствие своего капитана и не отправятся на его поиски; в противном случае, у странников точно ничего не выйдет: против целой оравы разъярённых головорезов, до мозга костей преданных своему кровожадному лидеру, они не выстоят. Где-то рядом, Ибрагим самозабвенно верил в это, притаился всевидящий Кинай в ожидании подходящего для нападения момента, а значит, Фурия всё-таки была не одна.       Немного успокоенный этой внезапной мыслью, Ибрагим только ускорился, торопясь поскорее добраться до Дельбар и пиратского капитана, но в порыве охвативших его утешительных чувств, придавших ему решимости, он совсем забыл про осторожность и необходимость смотреть по сторонам. Не сводя объятого тихим смятением взгляда с пустынной лестницы, воин внезапно налетел на кого-то рослого и мощного, так что от силы неожиданного сокрушительного столкновения его едва не отбросило назад, и он с трудом устоял на ногах, испытав неугодный прилив мимолётного страха. В оцепеневшие от вспыхнувшей тревоги мысли вкрадчиво прокралась наивная надежда, что пребывающий во власти крепкого вина пират ничего не заметит и мгновенно забудет о произошедшем недоразумении, однако высокий, поражающий развитой мускулатурой разбойник не только не пожелал отойти, чтобы пропустить визиря к лестнице, но и, к его ужасу, медленно обернулся прямо к нему. Сверху вниз на оцепеневшего воина предвзято посмотрели мутные пьяные глаза, затянутые болезненный пеленой лихорадочной одержимости, насквозь его прожёг пугающе яростный взгляд, заставивший Ибрагима внутренне содрогнуться от пронзившего его всепоглощающего замешательства. Но хуже всего было то, что он не уследил за самым главным, представляющим залог его безопасности: только теперь, очутившись под прицелом постороннего разоблачающего взора, воин с растущей обречённостью осознал, что с головы у него упал капюшон, являя недобро настроенному незнакомцу его потерянное лицо. Что ему теперь предпринять? Убежать, пока не поздно, или обставить всё, как незначительное недоразумение? Медленно, стараясь не совершать резких движений, Ибрагим попятился прочь от разгневанного пирата, но внезапное и крайне несвоевременное понимание подобно чей-то непреодолимой силе приковало его к месту, а по его напряжённому телу студёной волной прокатилась подкашивающая дрожь. Он узнал этого сурового, жадного до чужой крови разбойника, что в день злополучной битвы прижал его к полу и направил клинок в горло османскому воину, готовясь безжалостно расправиться с обездвиженным противником. Привычная злость обожгла воспрянувшее от секундного онемения сердце Ибрагима, но на этот раз обескураживающий страх оказался сильнее: если пират узнает его, ему точно конец, и вся операция провалится, даже не начавшись, по его вине! И почему он такой невнимательный и опрометчивый?! Поняв, что нужно немедленно уходить подальше от шайки Зехира, а ещё лучше — поскорее покинуть ставший опасным бордель, Ибрагим торопливо отступил от беззастенчиво вонзившего в него испепеляющий взгляд разбойника, неуклюже наступая на ноги окружающим его посетителям, которые возмущённо вопили ему вслед, но так и не успевали заметить проворного воина, однако скорость как назло изменила ему. Стоило Ибрагиму выдохнуть от глубоко облегчения, едва не подкосившего ему ноги, как чья-то грубая хватка больно сомкнулась на его запястье, обрывая его бег, и затем кто-то рывком дёрнул его на себя, заставив невольно вскрикнуть. Лицом к лицу визирь столкнулся с тем самым пиратом, что теперь свирепо сжимал грязные пальцы на его руке, не давая сдвинуться с места, и, сколько бы Ибрагим ни вырвался, ему не удавалось совладать с недюжиной силой мускулистого моряка, чьи злобно горящие глаза прижимали его к земле, словно свинцовый камень. Когда на дне этого остервенелого взгляда неумолимой икрой вспыхнуло мгновенное узнавание, Ибрагим нестерпимо пожалел, что не может просто бесследно раствориться в воздухе.       — Ты! — оглушительно завопил вконец разъярённый разбойник, опалив лицо Ибрагима едким дыханием, от которого остро разило только что выпитым спиртным, и воин с досадой отпрянул, поморщившись и продолжая немыслимо выкручивать собственную руку в попытке выбраться. Стоящие ближе всех моряки ожидаемо непонимающе обернулись, привлечённые столь непривычным шумом среди весёлой музыки и заливистого хохота. — На этот раз я точно тебя убью! Эй, вы все, держите его! Это прихвостень Киная!       Времени на раздумья катастрофически не осталось, так что Ибрагим, чувствуя, как его бросает в жар от нешуточной паники, порывисто извернулся и со всей силы ударил пирата коленом под рёбра, отчего он с хриплым стоном согнулся пополам и ослабил жёсткую хватку. Воспользовавшись его минутной слабостью, воин незамедлительно вырвался, неподстриженные ногти разбойника неприятно полоснули его по нежной коже на внутренней стороне запястья, но не ощутивший никакой боли воин не посмел остановиться, чтобы выдохнуть, и сразу бросился в разношёрстное море столпившихся вокруг него моряков, жаждая прорваться к заветному выходу. Немилосердно цепляясь за чужие одежды и расталкивая ничего не понимающих посетителей и перепуганных девушек, забывших о своих танцах, визирь со всех ног мчался к спасительной двери, устремив лихорадочный взгляд куда-то сквозь закрывающие ему обзор плотные тела, в порыве неуравновешенной паники он неаккуратно натыкался на незнакомых людей, не думая извиняться перед ними, и вдогонку ему летели режущие слух бранные проклятия. Дикие крики встрепенувшихся приспешников Стервятника, обнаруживших одинокого союзника Киная, летели вслед убегающему Ибрагиму, били его в спину, так что он неосторожно спотыкался на скользком от пролитого на него спиртного полу, но удерживал равновесие, прекрасно зная, что не может позволить себе упасть. Возбуждённо скачущее в груди сердце обречённо провалилось куда-то вниз, когда среди поднявшегося в борделе невообразимого шума, сотканного из отравленных заклятой ненавистью воплей, воин различил беспорядочный топот несущихся за ним по пятам многочисленных шагов, от которых содрогался деревянный пол, и они слишком быстро настигали его, а как следует разогнаться в ограниченном и многолюдном помещении не представлялось возможным. Мощный силуэт какого-то озлобленного пирата с перекошенным от ярости лицом внезапно вырос прямо перед Ибрагимом, перегородив ему дорогу, но не помышляющий об остановке воин, не сбавляя скорости, ушёл в крутой поворот, прошмыгнув прямо у него перед носом, и резко сменил направление. Ошарашенные происходящим моряки растерянно расступались, завидев погоню, и Ибрагим беспрепятственно перемахнул через вставший у него на пути стол, оперевшись на него рукой, и сбитые его ногами наполненные стаканы с пронзительным звоном разлетелись на множество осколков, расплёскивая вокруг всё своё содержимое. Ещё двое из шайки Зехира неожиданно набросились на него с обеих сторон, норовя сомкнуть в крепких объятиях, но вовремя смекнувший воин с разбегу кинулся на пол, перекувыркнувшись через голову, и незадачливые моряки схватили только его плащ, который так и остался у них в руках, лишив османского визиря последней маскировки. Впереди показалась стена, летящий прямо в неё на всех парах Ибрагим заскользил ногами по полу, чтобы хоть немного затормозить, и его занесло к полу, однако он уберёг себя от опасного падения, уперевшись в пол рукой, и отделался лишь тем, что со всей силы впечатался плечом в твёрдую поверхность, глухо вздохнув от пронзившей его резкой боли. В глазах на мгновение потемнело, дыхание с рваной частотой вырывалось из обожжённой огнём груди, но Ибрагим продолжил бежать, несмотря ни на что, вдоль стены, и впереди уже замаячила желанная дверь. Всё смешалось у него перед глазами, превратившись в сплошное буро-оранжевое марево, все звуки померкли, сменившись странным отдалённых шумом, так что растворившийся в своей сумасшедшей скорости воин не сразу сообразил, что вышедшие из себя пираты, раззадоренные его хитростью и проворностью, начали метать в него кинжалы, стаканы, бутылки — всё, что попадалось им под руку. Пущенные в него предметы с оглушительным треском разбивались об стену, не достигая своей цели, какая-то пустая бутылка громко раскромсалась прямо над головой бегущего Ибрагима, осыпав его градом осколков, и он ниже пригнулся к полу, чувствуя себя настоящей ланью, загнанной кучей беспощадных охотников. Разящие холодные оружия втыкались в стену позади него, значительно затрудняя ему бег, один изогнутый серпом кинжал пролетел на уровне его груди, так что воину пришлось броситься на пол и проехаться коленями по доскам, откинув назад корпус. Расширенными от безутешного волнения глазами он проводил смертоносный, промелькнувший у него над лицом клинок беглым взглядом, отчётливо распознав зловещий блеск его поржавевшего лезвия, и тут же поспешно вскочил на ноги, продолжив бесконечный путь к сокровенному выходу. Наконец дверь оказалась в шаговой доступности от визиря, ему оставалось сделать последний рывок, и он, на всей скорости налегая на шаткую дверь ушибленным плечом, безжалостно выбил её и стремглав бросился бежать в глубь города, по беспросветно тёмным улицам, навстречу неизвестным препятствием, неумолимо удаляясь от оставшихся в борделе Киная и Дельбар. Повернуть назад он не мог: рассвирепевшая шайка Зехира по-прежнему преследовала его, целая куча озверевших пиратов неслась за ним по извилистым переулкам, не думая отставать, и их злобные крики догоняли его, подстёгивая мчаться ещё быстрее. Направиться в порт означало привести врагов прямо к пришвартованному на пристани «Свободному», оставшемуся без охраны, поэтому Ибрагим скрепя сердце помчался подальше в город, прочь от моря, в неизведанные чертоги загадочного Исеравана, уводя за собой одержимых преследованием разбойников. Вокруг не было никого из команды бесстрашных морских волков, способных прийти ему на помощь, поэтому отныне Ибрагим должен был рассчитывать только на самого себя.

***

Воспоминание, в котором Сулейман

получает послание.

20 августа 1516 года, окрестности Халеба.       Печальная задумчивость тусклым сумраком оттенила помрачневшее лицо Ибрагима, оставив в его точёных аккуратных чертах неизгладимый след какой-то тайной тоски, его прежде ясные, полные искреннего участия глаза вдруг погасли, превратившись в бездонные омуты неразрешимых противоречий. Искоса наблюдая за этим удивительным перевоплощением, Сулейман не удержался от предательского соблазна попробовать разузнать неизвестную причину столь резкой перемены в настроении друга, тем более, его не покидало стойкое убеждение, что тот что-то скрывает от шехзаде, не рассказывая ему всей правды. Хотелось во что бы то ни стало, но достаточно бережно и ненавязчиво вызвать притихшего юношу на откровение, заставить его поделиться своими потаёнными мыслями, но в эти мгновения, пока оба они растерянно молчали, потеряв нить начатого разговора, Ибрагим выглядел таким неприступным и замкнутым, словно дикий зверёк, загнанный в западню и вынужденный коротать отпущенные ему дни в неволе. На шехзаде он больше не смотрел, устремив объятый непонятными сомнениями взгляд на горящий рядом с ними костёр, неровные отблески затухающего огня беззастенчиво прыгали по его неподвижному лицу, придавая его застывшему выражению нечто зловещее и безжизненное, навеянное чем-то ненастоящим, пугающим. Очень редко Сулейман заставал своего неунывающего друга в подобном отторжении от всего внешнего мира, и всегда в такие моменты ему претило собственное бездействие, невыносимо неприятное осознание, что он ничего не мог сделать, чтобы вызволить Ибрагима из глубокого омута опасной отрешённости, а мог только молча наблюдать за ним, тщетно гадая о причине такого поведения. Неужели его задели опрометчивые слова наследника о необходимости создать семью? Может, Ибрагим распознал в этом какой-то неверный намёк и затаил на Сулеймана обиду? Преодолевая охватившее его стыдливое смущение, наследник чуть наклонился к оцепеневшему другу, намереваясь обратиться к нему с шутливыми извинениями, однако тот внезапно резко встрепенулся на своём месте, выпрямившись и насторожившись, как обуянная охотничьих азартом резвая гончая, почуявшая удирающую прочь добычу. В его потемневших глазах вспыхнул знакомый острый огонёк, предупреждая растущую внутри него хладнокровную решительность, зоркий немигающий взгляд взметнулся от земли и стрельнул куда-то вдаль, в окутанный ночными тенями пустынный лагерь, погрязший в нерушимом плену сладостных сновидений. Разведённые по всей площади костры, маленькими живыми светлячками мигающие и тут и там, один за другим угасали, погружая уснувший лагерь в насыщенную тьму, и сгрудившиеся вокруг них воины постепенно разбредались по своим палаткам, покидая места уютных посиделок, так что всё реже доносились с разных сторон приглушённые звуки чужих непринуждённых разговоров. Если что-то и могло так встревожить Ибрагима, то только посторонние движения, мелькавшие в рассеянном ночном мраке подобно призрачным наваждениям, но молодой воин был слишком сметливым и рассудительным, чтобы взволноваться из-за обычных поздних похождений неспящих янычар. Подозрительное оживление вскоре передалось и немного растерянному Сулейману, вынудив его проследить за пристальным взором друга и столь же пытливо воззриться в плотное скопление мерно дышащих вокруг них теней, перед глазами у него назойливо летали выдуваемые пыхтящим пламенем огненные искры, мешая ему внимательно всмотреться в далёкую черноту. Но затем и он, тщательно прислушавшись, в самом деле уловил отдалённый шум чьих-то неторопливых, твёрдо поставленных шагов, что мягко и без лишней опаски ступали по устланной первыми опавшими листьями земле, создавая щекочущий слух раздражающий шорох. С невольным уважением покосившись на замершего в напряжённом ожидании Ибрагима, Сулейман порывисто поднялся с бревна, с наслаждением вытягивая спину в безупречной статной осанке, и в властной манере спрятал руки за спиной, приготовившись во всём сдержанном достоинстве встретить незваного позднего гостя. К оружию, что покоилось подле него, прислонённое к бревну, он не притронулся, поскольку знал, что ему нечего бояться под надёжной защитой бдительного Ибрагима: действительно, молодой воин, не дожидаясь приказа шехзаде, с прерывистым звоном вытащил из ножен саблю, нарочно постаравшись издать как можно больше шума, чтобы припугнуть неизвестного чужака, и вышел чуть вперёд, держа смертоносное оружие наготове и приводя в тонус натренированные мышцы. Невозмутимый треск костра вкрадчиво смешался с нарастающим шёпотом посторонних целенаправленных шагов, двигающихся в сторону двух османских воителей, вскоре Сулейман сумел различить во тьме чей-то нечёткий силуэт, напоминающий человеческий, и затем таинственная фигура вдруг остановилась на почтительном расстоянии от господского шатра, не смея или опасаясь пойти дальше.       — Стой на месте! — угрожающе крикнул незнакомцу Ибрагим, принимая боевую позу и ни на миг не сводя с него испытующего взгляда, и неизвестный, к мимолётному изумлению Сулеймана, безропотно подчинился, не сдвинувшись с места. — Кто ты такой и зачем пришёл?       — Я гонец из поместья Сарухан, — последовал чёткий, будто на автомате заученный ответ, и из ночной мглы до Сулеймана донёсся юный мужской голос, лишённый какого-либо подозрительного притворства. — У меня письмо для шехзаде Сулеймана Хазретлери. Адресант велел передать его лично ему в руки.       Сделав несколько медленных шагов в сторону от костра, Сулейман внимательнее вгляделся прищуренными глазами в сплошную темноту и спустя мгновение в самом деле наткнулся взглядом на миниатюрную поджарую фигуру молодого гонца, облачённого в походное одеяние, что припал на одно колено, замерев с низко склонённой головой, и протянул вперёд руку с покоившейся на ладони позолоченной тубой. Прежние опасливые сомнения мгновенно испарились, разоблачая несуществующую угрозу, Ибрагим, поняв свою незначительную оплошность, поспешно снял боевую позу и спрятал оружие, с некоторым виноватым видом изучая простого парня уже совсем другим, более доброжелательным взглядом. Пряча безобидно лукавую усмешку, Сулейман обернулся на друга и выразительно кивнул ему на застывшего в позе немого ожидания гонца, призывая его забрать присланную из родного санджака неожиданную весть. Как всегда без всяких слов поняв желание шехзаде, Ибрагим послушно приблизился к юноше и невозмутимо изъял у него письмо, после чего молодой гонец тут же выпрямился, поднимаясь с земли, и с поклоном удалился прочь, бесследно растворившись в обители беспристрастных теней. Впервые с момента начала похода Сулейман получал послание, заведомо предназначенное для вручения лично ему, и оттого его внутренне распирал нестерпимый интерес, затмивший собой даже недавнюю ограниченную настороженность.       — Как думаешь, Паргали, от кого это письмо? — непринуждённо шутливым тоном осведомился у вернувшегося к костру воина Сулейман, приковав втайне вожделённый взгляд к покрытому золотом футляру, надёжно покоившемуся у него в пальцах.       — Вероятно, от кого-то из Вашей семьи, шехзаде, — в тон ему ответил Ибрагим, останавливаясь напротив наследника, и в глубоком почтительном поклоне передал ему заветное послание. — Может, от Хафсы Султан или Хатидже Султан.       Подобные очевидные предположения, само собой, копошились в мыслях Сулеймана, возрождая в груди тёплые чувства, но всё же глубоко в душе он ожидал весточки от другого человека, с недавних пор ставшему для него не менее близким и дорогим, полноправным членом его семьи. С тех пор как он покинул санджак, на неопределённое время расставшись со своими родными, именно этот человек отправлял ему больше всего писем и вестей, делился с ним любыми интересными событиями и повседневными ситуациями, передавал ему свою радость и согревал невидимыми улыбками, посылал вместе с аккуратно написанными строками свой проникновенный взгляд, полный незабвенной любви. И каждый раз, перечитывая по вечерам эти душевно составленный послания, искренние и непорочные, Сулейман ловил драгоценный прилив вдохновения, в голове у него рождались складные строфы очередного роматничного стихотворения, и он в некоторой спешке, боясь упустить столь редкий счастливый миг, набрасывал его на бумагу, чтобы впоследствии отослать в Манису к своей единственной и неповторимой музе. Сгорая от переполнявшего его жаркого нетерпения, Сулейман одним резким движением откупорил тубу, и на ладонь ему выпало бережно свёрнутое в тугой свиток письмо, знакомый упоительный аромат свежего душистого пергамента защекотал ему нос, и на лице у него против воли расцвела преображающая улыбка, что словно по волшебству искоренила мучившую его неизлечимую тоску, отныне ставшую его постоянным спутником после потери первого, только что родившегося сына. Маленький шехзаде, наречённый Мурадом, скоропостижно скончался от коварной оспы, его внезапная смерть нанесла страшный удар молодой матери Гюльфем хатун, которой после смерти наследника пришлось навсегда забыть о расположении Сулеймана и возможности проводить ночи в его покоях. Хотя санджак-бей Манисы и его бывшая фаворитка по-прежнему прекрасно ладили друг с другом и вполне дружелюбно общались, а Гюльфем сохранила за собой право как и раньше жить во дворце, всё-таки Сулейман не мог долго оставаться один, таковы были порядки гарема. И вот Аллах сжалился над молодым отцом, лишённым неповторимого счастья воспитывать собственное дитя, и послал ему в утешение очаровательную гурию, которой удалось мгновенно и беспрепятственно пробиться к опечаленному сердцу шехзаде и исцелить его силой своей природной красоты и чарующего обаяния. Предчувствуя очередной всплеск беззаветного обожания, Сулейман поспешно, но вместе с тем бережно развернул бесценное послание, на несколько мгновений отгородившись от остального мира и терпеливо наблюдающего за ним Ибрагима, и с невиданным наслаждением погрузился в неторопливое чтение, смакуя в уме каждую утончённую букву, нежно выведенную на листе бумаги знакомой женственной рукой.       «Мой храбрый шехзаде, свет очей моих, повелитель моего безнадёжно влюблённого сердца. Этой ночью я забыла о сне, я пишу Вам в своих пустынных покоях, в которых так одиноко и тихо, что меня гложет тоска. Я бесконечно вспоминаю и думаю о Вас, я рисую в голове Ваш статный образ, Ваш прекрасный лик с нежными голубыми глазами, и мне становится легче смириться с нашей вынужденной разлукой. Уверяю Вас, мой несравненный шехзаде, что я далеко не единственная, кому не терпится вновь увидеться с Вами. Ведь отныне, даже когда мы далеко друг от друга, рядом со мной всегда будет находиться часть Вашей души, порождение наших светлых и искренних чувств, мой свет во тьме. Пока я пишу Вам эти строки, до меня доносится требовательный плач моего львёнка — он никак не хочет расставаться со мной, просит внимания. Наш маленький Мустафа растёт и крепнет, Иншалла, он станет таким же прославленным и благородным воином, как его отважный отец.       Для Вас есть ещё одна радостная весть, мой шехзаде. Наша светлоликая госпожа, Хафса Султан, приняла решение выдать замуж Вашу сестру, Хатидже Султан. Аллах да пошлёт счастье нашей молодой госпоже!       Мы все трепетно дожидаемся Вашего возвращения и неустанно молимся за Вас. Пусть сабля Ваша будет остра, а война — победоносна. Всевышний хранит Вас! Ваша Весенняя Роза.»       — Это от Махидевран, — закончив читать проникновенное послание, обратился к молчавшему Ибрагиму Сулейман, и с лица у него не сходила счастливая улыбка, а сердце его воодушевлённо билось от переизбытка нежных чувств. — Она пишет про Мустафу.       — Как маленький шехзаде? — немедленно осведомился встрепенувшийся Ибрагим, вызвав у Сулеймана понимающую усмешку, и при упоминании недавно родившегося наследника глаза его восторженно заблестели, окрасившись бескорыстной и тёплой любовью. С самого первого вздоха Мустафы Ибрагим по-особенному привязался к нему, с готовностью вызывался нянчить маленького шехзаде и не отходил от него ни на шаг, прямо как его молодой отец.       — Всё хорошо, слава Аллаху, — заверил взвинченного воина Сулейман и с долей недоумения поднял на него тронутый сомнениями взгляд, вспомнив о другой не менее важной новости, которую сообщила ему любимая наложница. — Но Махидевран ещё написала про Хатидже. Оказывается, Валиде хочет выдать её замуж. Интересно, к чему такая спешка?       — Должно быть, госпожа сочла это разумным, — неопределённо пожал плечами Ибрагим, с поразительным равнодушием отозвавшись об этом, и по его накрытому густой тенью лицу трудно было разгадать его истинные чувства. — Главное, чтобы Хатидже Султан была счастлива.       С этими словами молодой воин вернулся к догорающему костру, вновь усевшись на бревно, и, выхватив из предательской темноты, отливающей рыжим оттенком, его устремлённые куда-то в пустоту отрешённые глаза, Сулейман немедленно разглядел в них куда более жёсткую задумчивость, от которой юноша даже нахмурился, словно старательно прокручивал в голове некие безотлагательные мысли. Обречённо покачав головой, Сулейман решил не тревожить его и снова склонился над проникновенным посланием, ещё раз пробежавшись глазами по выведенным чуть под наклоном изящным словам, что впивались в его кожу еле заметным рельефом, когда он томно скользил кончиками пальцев по давно высохшим строкам. Разыгравшееся воображение искусно рисовало ему хрупкий стройный силуэт сидящей за столом в ночных потёмках Махидевран, что низко гнула тонкую лебединую шею над заветным письмом, сгорбив спину, и старательно выводила каждую букву, вкладывая в это кропотливое занятие всю свою душу. Её каштановые, распущенные по костлявым плечам завитые волосы, необычайно мягкие и шелковистые, пахнущие спелой вишней, ниспадали ей на точёное лицо, на чистую бумагу, мешая писать, но она не отвлекалась, чтобы поправить их, и тогда это хотелось сделать Сулейману. Желтоватые блики единственной зажжённой в тёмной комнате свечи неотступно поселились в острых изгибах молодого женственного лица с большими серо-голубыми глазами, скрадывали очаровательную ласковую улыбку, соблазнительно оттеняя чуть выпуклые губы, щедро налитые свежим алым цветом… Сообразив, что слишком увлёкся своими мечтами, Сулейман поспешил отогнать от себя столь желанный образ возлюбленной, подавляя поселившееся в сердце томное разочарование, и, словно какую-то драгоценную ношу, скатал в свиток прочитанное письмо и аккуратно сложил его обратно в тубу. Как бы тяжело ему ни давалось переживать первую длительную разлуку с матерью, сестрой, любимой женщиной и маленьким сыном, он должен был сосредоточиться, прежде всего, на предстоящем сражении и на том, как добиться великих высот в этом справедливом завоевании. Совсем скоро он поведёт войска в благословенную битву и потом непременно напишет Махидевран ответное письмо, в котором с радостью сообщит об одержанной ими бесспорной победе.