Дельфины плавают в шторм

Либо ты сам выберешься из ямы, либо навсегда канешь в ней.

«Великолепный век»

      Спёртый воздух в самом пекле удушливой давки едва добирался до сжатых немыслимым напряжением лёгких, с трудом раздвигая неподатливые стенки передавленных в безжалостной толпе рёбер, горячие струи обжигали грудь свирепым огнём, отчего каждый новый вздох превращался в истинное мучение. Отдалённый терпкий аромат спиртного невидимой тучей повис над оживлённым ночным городом, перемежаясь с резкими запахами мужского пота и сгоревшего пороха, со стороны незримого за тесными рядами покосившихся домов моря доносился нежный мускусный дух пряной соли, но упоительное благовоние настойчиво перебивали следы табачного дыма, от которого нещадно першило в горле. От переизбытка омерзительных зловоний опасно кружилась голова, странный неестественный туман застилал зоркий взгляд, заставляя совершенно чужое в столь развратном месте существо потерянно озираться по сторонам в поисках желанного спасения, и предательская паника в самый неподходящий момент прибрала к своим рукам всё его хвалёное самообладание, норовя нацепить на него позорное клеймо беспомощного невольника собственных подозрений. Разодетых в пёстрые, а порой и вызывающие одежды людей вокруг было так много, что на тесных улицах царила полная неразбериха, и все они как-то поразительно походили друг на друга грубыми манерами, возмутительно похабным поведением, неправильной, на особый язык поставленной речью, изобилующей смелой бранью, и всякого рода удивительными вещами, будь то причудливое украшение, добротный клинок, спрятанный в ножны или обнажённый, или бросающийся в глаза элемент громкого одеяния, присущий лишь одному конкретному сословию. Немало изумлённому представшей перед ним неприглядной картиной Сулейману не составило труда смекнуть, что неизвестный прибрежный город, в котором пришвартовался пиратский корабль, сплошь наводнили такие же лихие морские разбойники, причём, кроме них, заполонивших собой все окутанные тьмой переулки, на добрых несколько миль не наблюдалось никакого хоть чуть-чуть культурного человека, достаточно надёжного, чтобы к нему можно было обратиться с просьбой о помощи. Небольшие кучки знатно захмелевших пиратов сновали туда-сюда по шумным улицам, бесцеремонно оглашая погружённое в ночное затишье пространство резкими выкриками, громогласными речами, отборными ругательствами и режущим слух залихватским смехом, от одного звука которого кровь обречённо стыла в жилах, где-то внезапно раздавался пронзительный звон разбитых опустошённых бутылок из-под дешёвого пойла, кое-где вспыхивали очаги шуточной потасовки, быстро перерастающей в жестокие бои без правил, наверняка доставляющие опьянённым запретными напитками морякам невиданное наслаждение. Пробираться сквозь весь этот нескончаемый ад следовало обдуманно и крайне осторожно, избегая нежелательных столкновений и возможных роковых встреч, но главная проблема удачно сбежавших из своего заключения пленников состояла в том, что они очевидно выбивались из общей массы одинаково раскрасневшихся от вина разбойников, с застывшими на исступлённых лицах глупыми улыбками и бешено расширенными глазами, налитыми кровью, а значит, в любой момент их могли обнаружить и предать огласке их пребывание в пиратском городке. К собственному невыразимому сожалению, Сулейман не находил разумного способа как-то замаскироваться, чтобы обезопасить себя и свою запуганную всем происходящим спутницу, а между тем неотвратимая угроза всё нарастала, по мере того как одинокие беглецы углублялись в насмешливо следящую за ними исподтишка тьму, что словно с огромным одолжением пускала их в своё бесплотное нутро, позволяя им спрятаться от посторонних глаз и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности.       Пройдя некоторое расстояние от покинутого ими вражеского корабля, безвольно влившиеся в общий беспорядочный поток пленники слишком быстро осознали, что их безупречный план по поиску корабля с честным капитаном и достойной командой, который мог бы доставить их прямиком в столицу, обречён на сокрушительный провал: в округе не только не имелось ни малейшего намёка на присутствие здесь обычных торговцев, но и с избытком бродили те, от кого они только что с таким трудом сбежали. Заметив всю бедственность их незавидного положения, Сулейман едва не взвыл в голос от охватившей его досады, однако он не смел демонстрировать унизительную слабость перед своей напарницей, трепетно рассчитывающей на него и воспринимающей его как истинного спасителя. Несмотря на установившийся повсюду немыслимый произвол, способный выбить из колеи кого угодно, Пегах всеми силами старалась сохранять драгоценное самообладание, даже когда пьяная группа шатающихся при каждом шаге пиратов проходила совсем рядом с ней, и безропотно следовала за своим повелителем по многолюдным переулкам, не задавая ему никаких вопросов и не жалуясь на возникшие неудобства. Занятому кропотливыми размышлениями султану оставалось только восхищаться её непререкаемой смелостью и воистину воинским мужеством, и всё же он ни на миг не спускал с неё глаз и постоянно держался рядом, при необходимости бережно приобнимая за худые плечи и прижимая к себе, чтобы отвести в сторону от очередной помехи в виде громко беседующих между собой пиратов. Тогда он чувствовал, как мелкая дрожь сотрясает её маленькое тщедушное тело, сломленное многолетним заточением, как в немом страхе она жмётся к его поджарому боку, словно перепуганный птенец к крылу матери-птицы, замечал лихорадочный блеск в её застывших глазах и то, с каким цепенящим ужасом в немигающем взгляде она обводит текущую мимо неё искушённую толпу, поражающую её невинное существо своей хищной жаждой и ненасытной алчностью. Всё это она, обычная девушка, столь рано познавшая несмываемый позор и унизительное покушение на неприкосновенную честь, видела отчётливо и ясно, впитывала в себя, не сопротивляясь оседающему в её нежной душе тягостному чувству, и Сулейман внутренне изнывал от собственной непреодолимой беспомощности, от того, что не предпринял попытки уберечь Пегах от новых потрясений, которых она и без того натерпелась достаточно. Пусть она за всё непродолжительное время их бесцельного путешествия по неизведанному городу не проронила ни слова, султан прекрасно осознавал, в каком безнадёжном смятении она следовала за ним, покорно вливаясь в хлынувший им навстречу греховный поток, но бессмертная вера в его запредельные силы подавляла растущий внутри неё первобытный страх, что внушало Сулейману ещё большие сомнения: он не имел права её подвести, однако всё складывалось чересчур скверно. Что, если он не справится, не сумеет защитить её? Правильно ли он поступает, или его излишняя самоуверенность вот-вот приведёт их к неминуемой гибели? Стоила ли их осквернённая свобода таких рисков?       — Это опасное место, — тихо шепнул на ухо идущей рядом Пегах султан, низко склонившись к ней, и бедная девушка испуганно вздрогнула от звука его голоса, порывисто обернувшись на него с дикой тревогой в глазах. Узнав повелителя, она тотчас расслабилась и виновато потупила взгляд, но Сулейман только ободряюще обхватил рукой её напряжённые плечи, показывая, что ей нечего бояться. — Всё совсем не так, как я думал. Если хочешь, можем вернуться на корабль и подождать более подходящего момента для побега.       — Ни за что! — забыв об осторожности, воскликнула потрясённая подобным предложением Пегах, ожидаемо испытав решительное отторжение к безумной мысли добровольно засесть под замок в качестве пленницы у коварных пиратов. Её реакция оказалась для Сулеймана вполне предсказуемой, однако он счёл нужным убедиться, что его спутница действительно готова идти дальше. — Только не к ним! Всё, что угодно, лучше, чем снова оказаться в плену! Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Мы должны попытаться!       Слова согласия уже почти сорвались с губ султана, признающего правоту девушки, однако новая подозрительная кучка о чём-то беззастенчиво громко разговаривающих пиратов привлекла на себя его собранное внимание, и в последний момент он вильнул в сторону, исчезая с поля зрения матросов, не питающих, впрочем, ни малейшего интереса к возникшему у них на пути подозрительному препятствию. Украдкой переведя дух, Сулейман и Пегах продолжили свой тернистый путь в нагнетающем молчании, сторонясь обращаться друг к другу, происходящие вокруг них вызывающие движения вновь превратились в единственно важную вещь для беспрестанно оглядывающего переполненные улицы султана, поэтому он, постоянно вклиниваясь не в меру пристальным взором в мелькавшие перед ним неизвестные силуэты, первым заметил назревшую на горизонте настоящую опасность. Предельно сосредоточенные глаза бывалого воина зацепились за показавшуюся впереди угрюмую толпу очередных беззаботно гуляющих разбойников, однако среди посеревших от ядовитого хмеля отрешённых лиц, медленно двигающихся ему навстречу, Сулейман, к своему ужасу, различил одно, призрачно ему знакомое по пребыванию на корабле Зехира. Мысленно надеясь, что обознался, не на шутку встревоженный султан резко застыл посреди гудящей, словно пчелиный улей, улицы, останавливая Пегах настойчивым давлением на плечи, и более внимательно вонзил незамыленный взгляд в безучастное лицо опьяневшего матроса, мгновенно найдя неопровержимое подтверждение своим пугающим догадкам: именно этот подлец не так давно покушался на невинность несчастной Пегах и страшно избил султана, когда тот самоотверженно бросился на помощь притеснённой пленнице. Праведная ярость заискрилась в груди объятого заклятой ненавистью Сулеймана, но ещё больше внутри него назрело трепетного возбуждения, ибо появление на пути отчаянных беглецов их безжалостных угнетателей неопровержимо означало, что они подвергались серьёзному риску. Прежде чем обескураженная его странным поведением Пегах успела задать наводящий вопрос, лихорадочно соображающий на ходу Сулейман внезапно стремительно сорвался с места, увлекая растерянную девушку за собой, и опрометью кинулся напролом к видневшемуся неподалёку узкому переулку, с поразительной ловкостью огибая чужие широкие плечи. Из груди ошеломлённой невольницы вырвался вопросительный вопль, но она не воспротивилась и вместе с повелителем нырнула под сень скопившихся между двумя тесно примыкающими друг к другу стенами неповоротливых теней, густой сумрак благосклонно окутал их, с готовностью принимая в свои неощутимые объятия, и сломленный долгожданным облегчением Сулейман тут же почувствовал, что угроза миновала. Теперь рядом с ними не осталось ни одного пирата, в этом чёрном проёме никто не смог бы заметить их, так что приходящие в себя после секундного потрясения беглецы позволили себе ненадолго остановиться, восстанавливая взбудораженное дыхание и усмиряя неистово бьющееся о рёбра сердце.       — Что случилось? — чуть оправившись от неожиданности, взволнованно спросила Пегах, шумно дыша и настороженно озираясь. В её светлых глазах застыла потаённая тревога, затягивая их чарующие глубины пеленой хмурых туч.       — Прихвостни Стервятника, — коротко бросил Сулейман, прижимаясь спиной к холодной поверхности каменной стены, и кинул ещё один выискивающий взгляд на главную улицу, по которой продолжали сновать оглушительно хохочущие пираты. — Они ходят по городу, нам нужно быть осторожными. Давай отыщем какое-нибудь укрытие и на время затаимся, пока они не уплывут. Потом придумаем, что нам делать дальше.       Как всегда выразив непреложную готовность немедленно подчиниться, Пегах лишь послушно кивнула, обратив на султана бесконечно доверчивый взгляд, полный неугасаемой надежды, и немного приободрённый её искренней верой Сулейман молча взял её за тонкую хрупкую руку, убедившись, что она не возражает, и уверенно повёл в глубь пустынного переулка, услаждающего его уставший слух витающей там зыбкой тишиной. Несмолкаемый гам беспечно веселящихся морских разбойников всё удалялся, неминуемо тая в размягчённом воздухе и превращаясь в призрачное эхо, долгожданное одиночество подействовало на обуянных подтачивающим нетерпением пленников успокаивающе, так что они наконец могли замедлиться и больше не беспокоиться о том, что кто-нибудь их обнаружит. Мрачная решимость всё крепла в воспрянувшем духом существе Сулеймана, самозабвенная убеждённость гнала его вперёд, однако новое подозрительное движение где-то впереди, с другого входа в уличное ответвление, заставило его сбавить целеустремлённый темп, а потом и вовсе остановиться. С упавшим сердцем султан кое-как различил в тёмном мареве несколько сотканных из гибких теней мощных силуэтов, овеянных едким туманом неотвратимой опасности, что неподвижной стеной выстроились в ряд, загораживая заветный проход, невольно или же намеренно отрезая единственный путь к спасению двум беглецам, очутившимся в тесной западне. Пытливо прищурившись, застывший на одном месте Сулейман выхватил из угнетающей темноты чьи-то пугающе хмурые, мертвенно каменные лица с поселившейся в их грубых чертах животной яростью, сверкающие непримиримым негодованием дикие глаза, что бесцеремонно давили на сбежавших невольников, словно жаждая прожечь их насквозь, и безутешное осознание слабо шевельнулось в опустошённой голове султана, пустив вдоль его позвоночника пронизывающий до костей озноб. От оцепеневшей рядом с ним Пегах так и разило бесконтрольным страхом, видимо, она тоже всё поняла, и Сулейман, поспешно сбросив с себя предательское онемение, увёл её себе за спину, загораживая от врагов своим телом и начиная медленно, без резких движений, отступать в сторону, откуда они только что пришли. Казалось, возмущённым подобной дерзостью пиратам только и нужно было дождаться первого движения загнанной в угол жертвы.       — Как вы посмели сбежать, ничтожные шавки?! — во всю силу своего хриплого голоса завопил один из моряков, угрожающе шагнув вперёд, и продолжающий отходить назад Сулейман тут же напрягся, подобравшись, как хищный зверь перед роковым прыжком. — Мы с вас три шкуры сдерём, а потом выпустим вам кишки и бросим в море на корм акулам!       — Повелитель, что нам делать?! — срывающимся от паники тоном простонала перепуганная Пегах, не сводя со своих мучителей затравленного взгляда, её мелко дрожащие руки судорожно вцепились в одежду на плече султана, а учащённое дыхание с шумом вырывалось наружу, пригревая ему шею.       — Беги! — резко приказал ей Сулейман, тут же отворачиваясь от пиратов, и что было сил оттолкнул девушку от себя, заставляя её пуститься бегом по тёмному переулку в обратном направлении. В то же мгновение остервенелые разбойники как по команде сорвались со своих мест.       При себе у османского правителя не имелось никакого оружия, так что сразиться с наглыми головорезами, при всём сжигающем его изнутри нестерпимом желании, он не мог, и ему оставалось только спасаться бегством, словно последнему трусу, из-за чего он раздражённо негодовал в скомканных мыслях, пока стремглав мчался вслед за Пегах по тесному проулку, стремительно нагоняя её. Бездумная паника придавала оробевшей девушке сил и скорости, она неслась вперёд во весь дух, стараясь сберечь драгоценное дыхание, однако всё-таки не могла сравниться по быстроте со своим повелителем и, вскоре после того как они поравнялись, начала отставать, постепенно теряясь где-то позади султана. Вдогонку им неслись злобные крики преследовавших их пиратов и бранные слова с жестокими угрозами, уши Сулеймана разрывались от многочисленного топота бегущей за ними толпы, так что ему чудилось, будто он чувствует собственными ногами, как трепетно дрожит от обрушившегося на неё грохота каменная городская земля. Коротко обернувшись, он увидел неумолимо настигающих беглецов матросов и отбившуюся от него Пегах и чуть замедлился, чтобы рвануться назад и беспардонно схватить её за руку, при этом грубовато дёрнув её на себя и вынудив бежать бок о бок с ним. Вдвоём они проворно выскочили обратно на главную улицу, где по-прежнему пылало в самом разгаре бесстыдное веселье, и сразу угодили в самое пекло размноженной по всей дороге беспрестанно шумящей толпы, составленной из одних одержимых хмельной усладой моряков, что не одарили вмешавшихся в их бесконечный хоровод посторонних обывателей ни каплей рассеянного внимания, даже не заметив их появления. Вновь утопая в пёстром море незнакомых лиц и чужих разгорячённых тел, Сулейман принялся неистово проталкиваться сквозь это огромное и самое трудное препятствие, при этом лихорадочно оглядываясь в поисках недоброжелательно настроенных приспешников Зехира, жаждущих его скорой смерти, и мёртвой хваткой вцепливаясь в худое запястье пробирающейся вслед за ним Пегах, чей невесомый хрупкий стан безжалостно подминали под себя крупные фигуры увлечённых своей гулянкой матросов. Чужие локти и плечи немилосердно пихали Сулеймана то под рёбра, то в спину, пару раз кто-то отдавил ему ногу, но он продолжал упрямо двигаться напролом, в приступе затаённой надежды ища навострёнными глазами хоть какую-нибудь лазейку. Внезапно какой-то особенно мощный по телосложению моряк всем своим весом навалился на прошмыгнувшего рядом с ним султана сбоку, едва не сбив его с ног, так что ему пришлось грубо оттолкнуть его плечом в ответ, чтобы прочистить себе дорогу, а когда временная помеха устранилась, вновь позволив ему свободно дышать, позади него вдруг раздался преисполненный глубинного страха истошный крик, и в сердце ему без предупреждения вонзилось очередное страшное понимание. Его пальцы, только что с таким безумием сжимающие чужое тонкое запястье, оказались свободны, и ничтожное пространство рядом с ним сиротливо пустовало, яснее всяких других признаков указывая на то, что он остался один. Резко остановившись посреди одичалой толпы, пленённый нешуточной паникой султан несколько раз суетливо осмотрелся, пытаясь распознать среди серой массы посторонних силуэтов знакомую стройную фигурку, и дыхание беспомощно замерло у него в груди, выбивая из лёгких последний воздух. Напрасно он в исступлении, до надрыва голосовых связок звал её, вкладывая в каждый новый вопль всё больше бессильного отчаяния, напрасны были его неустанные попытки: Пегах пропала, он потерял её, и никто не отзывался на его бешеный клич. Только на какой-то ничтожный миг ему показалось, что где-то в бесноватом столпотворении мелькнуло её бледное потерянное лицо, искажённое смертельным страхом, а потом чужие широкие спины сомкнулись перед Сулейманом, нескончаемый поток увлёк его подвижным течением, заставляя уходить всё дальше от рокового места, и она исчезла.

***

      Ловко лавируя меж чужих упругих плечей и крупных тел, огибая встречающиеся на пути небольшие группки громко хохочущих над чем-то пиратов, Ибрагим изворотливо проталкивался сквозь неразборчивую толпу поздних гуляк и при этом ничуть не сбавлял скорости, подгоняемый устойчивым ощущением, что разбойники уже дышат ему в затылок и вот-вот готовы схватить. Неотступно преследующие его прихвостни Зехира по-прежнему неслись за ним по пятам, с поразительной сметливостью повторяя его хитрые манёвры и благодаря этому не теряя беглеца в пёстром столпотворении, грубо и требовательно они распихивали скопившихся на главной улице моряков, бесцеремонно прокладывая себе путь напролом. В спину Ибрагиму смертоносными кинжалами впивались их преисполненные дикой ярости крики, непреодолимая паника внутри его растерянного существа всё нарастала, но он не позволял себе в страхе терять голову и пытался сосредоточиться на разумных мыслях, насколько подобное представлялось возможным в пылу жаркой погони. Один за другим пролетая на бешеной скорости тёмные переулки, воин и не думал замедляться, какого-то чёткого плана дальнейших действий у него не имелось, так что он просто уводил одержимых первобытным гневом пиратов всё дальше в город, не задумываясь о собственном бедственном положении. Сколько ещё эти пройдохи будут преследовать его? Неужели ему придётся убегать от них целую вечность, пока кто-нибудь из них не устанет и не признает поражение? Загнанное дыхание с надсадными хрипами вырывалось из опалённой жгучим пламенем груди Ибрагима, делая каждый его не в меру частый вздох нестерпимо болезненным, стоячий воздух царапал ему глотку, высушивая горло, обжигал трахею, выталкивая наружу безудержный кашель. Силы его таяли по мере того как он неутомимо мчался по каменной дороге, устремив прямо перед собой взвинченный взгляд, замыленный несвоевременной усталостью, всё отчётливее упрямому воину казалось, что близка его скоропостижная кончина: постыдная слабость вскоре одолеет его, искоренит заветную тягу к спасению, и тогда он превратится в лёгкую добычу, которая даже не сможет оказать сопротивление загоняющим её до смертельного измождения охотникам, что уже почуяли запах её опьяняющего смятения и с окрепшим остервенением бросались на него, в нетерпении щёлкая безжалостными клыками. От возникших в погружённой в отрешённый туман голове пугающих фантазий ритм безудержно прыгающего в груди сердца предательски сбился, и Ибрагим, на миг отвлёкшись от суетливой реальности, что ослепительными молниями мелькала у него перед глазами, неуклюже споткнулся, едва не опрокинувшись на землю, прямо под ноги снующим туда-сюда прохожим. Затравленно обернувшись, он заметил далеко позади быстро настигающих его пиратов, что-то злобно выкрикивающих среди беспрестанно шумящей толпы, и, вопреки назревающему внутри него изнурению, он припустил на удвоенной скорости, совершив новый рывок. В этот же миг кто-то со всей силы врезался в него впереди, так что два одинаково разгорячённых сумасшедшей гонкой тела упруго столкнулись, схлестнувшись между собой, после чего Ибрагим почувствовал, как его потянуло куда-то в сторону, и над ним сомкнулась густая тьма. Порывисто высвободившись из-под тяжести чужого стана, он в панике отпрянул подальше, тут же больно приложившись напряжённой спиной к остывшей стене какого-то дома, и выжидающе замер в оборонительной позе, приготовившись защищаться от возможного нападения. Сбитое дыхание с шумом рвалось наружу, наполняя относительную тишину вокруг тревожным шелестом, и, бегло оглядевшись, застигнутый врасплох воин увидел только чёрный камень старых зданий, что протянулись куда-то вдаль с двух сторон, образуя тесный проход, и понял, что очутился в маленьком переулке. Преследователи на время оторвались, видимо, не заметив исчезновения беглеца, но расслабляться Ибрагим пока не собирался: прямо напротив него, также прижимаясь спиной к противоположной стене, застыл таинственный виновник столкновения и его невольный спаситель, чей мощный, поджарый силуэт и невидимое лицо почти полностью сглатывала жадная темнота, не позволяя османскому воину как следует рассмотреть незнакомца. Однако в ещё больший ступор он впал, когда неизвестный вдруг заговорил до боли знакомым, незабвенным голосом, утробным и вкрадчивым, мягким, как бархат только что выпавшего снега, и пробирающим, как освежающие воды лесной реки, и произнёс лишь одно слово, которое всегда произносил неповторимо и по-особенному бережно:       — Ибрагим?       Не веря собственному слуху, Ибрагим во все глаза уставился во тьму, с жадностью пробираясь сквозь неё выискивающим взглядом, и его безнадёжно покорённое этим родным тембром сердце в упоении забилось от нахлынувшей на него неукротимой радости, приправленной таким сокрушительным облегчением, что у него подкосились ноги, и ему пришлось упереться руками в стену, чтобы не осесть на землю. Словно словив круговорот его восторженных эмоций, перебивающих одна другую, негласный виновник всех этих необузданных чувств выбрался из нависшей над ним тени, являя свою личность обескураженному визирю, и тот едва сдержал неуместный порыв броситься на плечи показавшемуся из темноты Сулейману, что в некотором недоумении остановился на расстоянии от своего друга и теперь беззастенчиво изучал его таким взглядом, будто увидел перед собой привидение. Но затуманенные немыслимым счастьем глаза Ибрагима отнюдь не обманывали его: перед ним в самом деле стоял его повелитель, столь же величественный и статный, как и всегда, только облачённый в потрёпанную, местами изорванную рубашку, покрытую пятнами грязи, и выглядевший сильно измотанным долгим пленом на корабле коварных пиратов. Охваченный безмолвным оцепенением воин сразу обратил внимание на осунувшееся, ставшее ещё более острым лицо султана с бледной кожей, потускневшие, но всё такие же решительные глаза с залёгшими под ними болезненными тенями и заряженный непререкаемой уверенностью резкий взгляд, в котором теперь читалась не только непривычная растерянность, но и призрачный намёк на вполне осознанное облегчение. Обнажённая бесстыдно расстёгнутыми наверху пуговицами рваной рубашки грудь Сулеймана вздымалась и опадала в неестественно быстром темпе, как если бы и ему пришлось стремглав убегать от какой-то опасности, на лбу и в каштановых волосах блестели бусинки пота, но, что куда больше насторожило и взволновало Ибрагима, повсюду на некогда белой ткани проступали пятна засохшей крови, а в тех местах, где негодное одеяние надорвалось, виднелись свежие ссадины и царапины, явно оставленные в какой-то потасовке. Невольно попятившись, Ибрагим с плохо скрытым ошеломлением проходился по представшему перед ним султану пристальным взглядом, не находя слов, чтобы выразить своё потрясение, и в сердце его кольнуло привычное тяжёлое чувство вины, чья ослабляющая сила чуть не прижала его к земле. Казалось, сам повелитель ничуть не смущался своего ужасающего внешнего вида и не ощущал ни капли боли: не двигаясь, он не возражал против того, чтобы его впавший в смятение подчинённый во всех подробностях изучил его нынешнее состояние, но вместе с тем в его поведении не читалось ни намёка на постыдную слабость, что не могло не восхитить Ибрагима, до сих пор полагающего, что великому османскому султану нужна посторонняя помощь. Сотни невысказанных вопросов теснились у него в голове, отчего он даже позабыл, что всего пару мгновений назад находился на волосок от смерти, убегая от разъярённых разбойников.       — Повелитель… — еле ворочая непослушным языком, в неверии пролепетал Ибрагим, делая робкий шаг навстречу невозмутимо застывшему напротив него Сулейману. — Это… Это правда Вы? Но как Вы здесь оказались?.. Разве Вы не в плену у пиратов?       — Уже нет, — отрывисто бросил султан, воровато оглядевшись, и затем в упор посмотрел на воина, расчётливо нахмурившись. — Мы сбежали. Я полагаю, раз ты здесь, значит, Кинай и его команда тоже. В таком случае, нам хотя бы есть куда идти.       — Есть небольшая проблема, — неуверенно начал Ибрагим и невольно отшатнулся, когда Сулейман полоснул его резким взглядом, выражающим немое недовольство. — Кинай отправил на пиратское судно своих товарищей, чтобы вызволить Вас, а мы с Дельбар… В общем, меня преследуют. Я не могу вернуться, иначе пираты узнают, где мы остановились.       — Это уже не важно, — как-то поразительно небрежно отмахнулся Сулейман, не переставая то и дело бросать настороженные взгляды в сторону главной улицы, и призывно кивнул оторопевшему воину, с явным нетерпением удерживая себя на месте. — Идём, мы должны немедленно убраться отсюда. Я не готов закончить свою жизнь в этой Аллахом проклятой дыре!       — Вон они!       Пронизанный заклятой ненавистью громогласный крик с размаху хлестнул Ибрагима по напряжённым плечам, вынудив его предательски вздрогнуть и резко обернуться на режущий слух звук, от которого всё внутри него похолодело. В расстроенных чувствах, близких к отчаянному помешательству, он заметил, как в тесном проёме, через который в тенистый переулок слабо пробивался тусклый свет закреплённых на стенах факелов, выросла целая непроходимая цепь из рослых, мускулистых силуэтов, и ему не нужно было долго гадать, чтобы узнать в этих грозных фигура своих преследователей, напавших-таки на его след. Вот только их теперь стало гораздо больше, они нестройным рядом толпились меж двух стен, норовя первыми прорваться в укрытие беглецов, в руках у них зловеще скалились ржавыми лезвиями обнажённые сабли, а в глазах пылала всё та же непримиримая ярость. В замешательстве попятившись, Ибрагим исподволь покосился на Сулеймана и в приступе изумлённого испуга распознал на его помрачневшем лице знакомое выражение усталого презрения, будто он уже видел этих разбойников раньше, но надеялся никогда больше с ними не встретиться. По вытянутому в струнку телу воина прошла надломленная дрожь, едва не лишив его последних бесценных сил.       — Повелитель, — превозмогая неугодное оцепенение, обратился Ибрагим к султану, задержав на нём испытующий взгляд. — Вас что, тоже преследуют?       — Я сказал, уходим! — неожиданно повысив голос, яростно прикрикнул на него Сулейман и тут же немилосердно толкнул его в плечо, побуждая сорваться с места. — Веди нас к кораблю, и поживее, а то мы оба скоро станем педалью!       Ослушаться прямого приказа Ибрагим, конечно, не посмел, поэтому покорно бросился в глубь переулка вслед за Сулейманом, как раз тогда, когда вконец рассвирепевшие пираты всей гурьбой прорвались в тоннель и продолжили преследовать беглецов, наседая друг на друга и нещадно затаптывая собственных товарищей. Держась друг за другом, султан и его визирь достаточно быстро пробирались по узкому проулку, почти касаясь плечами стен, замкнутое пространство значительно затрудняло бег, но всё же давало им определённое преимущество: их было всего двое, а разбойников, мчавшихся за ними, — целая стая, так что для них погоня в тесном тоннеле превратилась в настоящий ад. Плотно построенные друг к другу стены прекрасно доносили до Ибрагима их озлобленные крики, отчего создавалось ощущение, будто они уже настигли османских воинов и им оставалось преодолеть последнее ничтожное расстояние, до того как схватить удирающую жертву. Коротко обернувшись, визирь, однако, убедился, что на самом деле разбойники знатно отставали, и из-за собственной невнимательности чуть не пропустил крутой поворот, на котором переулок менял направление, словно какой-то лабиринт. Круто извернувшись, бегущий впереди Сулейман безупречно вписался в изгиб тоннеля, но заметивший его лишь в последний момент Ибрагим еле успел затормозить: впечатавшись плечом в выросшую перед ним стену и невольно охнув от непредвиденного удара, он тем не менее не остановился и продолжил мчаться по пятам за своим повелителем. Как и ожидалось, пираты остались где-то позади, но угроза всё ещё существовала: Ибрагим по-прежнему слышал их далёкие гневные вопли, которые неумолимо приближались, рассеянные гулким эхом, но стоило ему мельком подумать, что надо бы немного ускориться, как Сулейман внезапно остановился около выстроенных вдоль стены деревянных ящиков, что возвышались до самой крыши дома, образуя аккуратную пирамиду. Нехотя воин тоже прекратил бег и замер рядом с султаном, учащённо дыша, но первобытный азарт погони уже захлестнул его с головой, побуждая нестись всё дальше, всё стремительнее, пока не покажется впереди долгожданное спасение. Почему же Сулейман вдруг остановился?       — Повелитель?.. — захлёбываясь неуравновешенными вздохами, вопросительно прохрипел Ибрагим и судорожно сглотнул, смачивая слюной разодранное горло.       — Лезем наверх! — без тени колебаний приказал Сулейман, не взглянув на визиря, и первым приблизился к ящикам, ловко запрыгнув на один из них. — Им придётся как следует подумать, чтобы найти нас!       Не успел обескураженный столь безумной, но крайне сметливой затеей Ибрагим произнести ещё хоть слово, как повелитель уверенно начал карабкаться вверх по ящикам, которые чуть шатались под его весом, очевидно, заполненные чем-то лёгким, но выдерживали, создавая впечатление вполне надёжной лестницы. Время для раздумий безвозвратно таяло, в любой момент пираты могли вынырнуть из-за угла и разгадать маленькую хитрость османов, так что Ибрагим, собравшись с духом, вскоре последовал за лихо пробирающимся наверх султаном, судорожно цепляясь за шершавую поверхность ящиков и стараясь ставить ноги туда, где только что ступил Сулейман. Очутившись на крыше, воин позволил себе немного перевести дух, пока повелитель одним решительным толчком ноги сбрасывал вниз верхние ящики, разрушая пирамиду, и с оглушительным грохотом полетевшие на землю коробы завалили собой проход по переулку. Тогда удовлетворённые своим нынешним положением беглецы вновь пустились прочь, в сторону представшего перед ними с высоты чёрного моря, заманчиво гудящего вдали, и с должной осторожностью преодолевали более безопасный, но чреватый нежелательными травмами маршрут, стараясь держаться рядом и при случае оказывать друг другу незамедлительную помощь. Впервые за последнее время Ибрагим немного успокоился, съедающий его все эти долгие, тоскливые, мучительные дни страх понемногу угасал, сменяясь невероятным облегчением, и неожиданное, но столь желанное появление в городе Сулеймана пока что ещё казалось ему просто чудесным сном, навеянным его отчаявшимся воображением. Бесстрашное сердце, снова согретое бессмертным огнём истинной преданности, в упоительном исступлении билось в груди, придавая сил взбодрённому воину, а всё его собранное воедино существо, покалеченное вынужденным одиночеством, без всяких предубеждений вверялось Сулейману, который, как и прежде, возглавлял их маленькую стаю, занимая предназначенное ему место прирождённого лидера.

***

Воспоминание, в котором Ибрагим

пытается сохранить тайну.

21 августа 1516 года, окрестности Халеба       «Когда я не могу видеть незабвенное сияние твоих нежных глаз, путь мне освещает луна. Равнодушная и холодная, она смотрит на меня с тёмных небес, но её мерцание не может согреть моё тоскующее сердце. Кажется, только сейчас, познав горечь разлуки, я понимаю, какими счастливыми и беззаботными были дни, проведённые вместе с тобой…       Душу мне лечат воспоминания. Они заставляют меня смеяться, улыбаться, грустить, оглядываться назад с непонятной истомой в сердце. Вот бы знать, чувствуешь ли ты то же самое?.. Иногда так хочется взмыть в небо неуловимым соколом, на скорости ветра долететь до тебя, где бы ты ни была, и, подобно всем твоим любимым друзьям, опуститься тебе на плечо, чтобы твои ласковые пальцы коснулись моей оперённой шеи… Как коварно время! Оно пролегло между нами непреодолимой пропастью, и лишь Аллаху известно, когда нам суждено встретиться вновь. Но одно я знаю точно: я буду дышать ради тебя, я не сдамся, пока твои святые молитвы оберегают меня, словно щит. Настанет день, и я вернусь, чтобы навсегда развеять твои тревоги. А до тех пор…»       Стремительно летящее по невидимым строчкам влажное перо, щедро вымазанное вязкими чернилами, вдруг растерянно повисло в воздухе, не решаясь вывести на желтоватой бумаге следующее слово, и предыдущие фразы, написанные словно во власти какого-то опьянения, начинали постепенно высыхать, навеки впечатываясь в свежий пергамент. Наброшенные торопливо и оттого несколько небрежно, искажённые, блестевшие в мягком свете одинокой свечи выпуклыми каплями излишне жирно оставленной чёрной жидкости, обрисованные резковатыми, словно бы нервными движениями буквы обретали под прицелом придирчивого взгляда вызывающую неаккуратность, от которой так и рябило в глазах, возникало почти свирепое желание немедленно разорвать несчастный лист, только бы не видеть этого позора. Не пытаясь обуздать охватившую его досаду, Ибрагим поспешно отдёрнул дерзкое перо, будто существующее отдельно от него, подальше от бумаги, опасаясь, что его непослушная рука, повинуясь потаённым вожделениям безрассудного сердца, снова настрочит в безнадёжно испорченном письме какую-нибудь ерунду, никак не связанную с тем, о чём он на самом деле собирался писать. Он только хотел уточнить у всегда осведомлённой обо всём происходящем во дворце лучше прочих подруги любопытные подробности будущего замужества Хатидже Султан, повергнувшего его в немалое изумление, ненароком поинтересоваться, что вообще думает о внезапной свадьбе сама сестра шехзаде и кто вообще её жених, а вместо этого он как последний дурак пишет всякие размытые фразы, не имеющие ничего общего с истинным смыслом послания! И что его вдруг потянуло пуститься в романтические фантазии о луне, прошедшей юности и соколах?! Разве Пегах понравилось бы читать эти нечёткие намёки, чьё подлинное значение Ибрагим и сам порой не мог разгадать? Снова и снова пробегая понурыми глазами по нескольким строчкам, игриво прыгающим в огненных бликах затухающего огарка, молодой воин всё больше разочаровывался в себе и вскоре начал допускать неутешительные мысли, что напрасно выбрал для столь кропотливого занятия позднее время под покровом развернувшейся над глухим лесом ночи. Довольно долго он уже трудился над этим неподатливым посланием, сгорбившись под одним из столбов в своей тесной палате, и понятия не имел, сколько времени минуло с тех пор, а между тем о сне он нисколько не помышлял, хотя позади остался полный выдающихся событий сложный день, наделивший его вырубающей усталостью. Безвозвратно погрузившись в собственные неуловимые раздумья, всё больше походившие на неразборчивую кашу в голове, Ибрагим забыл и о физическом измождении, оседающем в теле ненавязчивой болью, и о необходимости дать себе заслуженный отдых, весь окружающий мир для него съёжился до размеров исписанного почти наполовину листа пергамента и бесплотных мечтаний о седовласой девушке, почему-то подозрительно часто всплывающей в его подсознании. Вот и сейчас, прижимаясь спиной к холодной поверхности столба, устроив на коленях деревянную подставку для письма, зажав в расслабленных пальцах высохшее перо, он самозабвенно наблюдал за тем, как невесомо вырисовывается перед внутренним взором знакомый безупречный образ, и невольно любовался воображаемыми плавными чертами прелестного лица, призрачным ласковым блеском золотистых глаз, очаровательным изгибом длинной тонкой шеи и ниспадающими на острые плечи серебристыми шёлковыми локонами, в которых застенчиво путался невидимый ветер. Приятное тепло окутывало свободную грудь туманными благовониями, заставляя сердце то стыдливо замирать, то в упоении заливаться восторженным трепетом, какой-то мягкий, обещающий чудесные видения сон тихо подкрался к ничего не подозревающему воину, бесцеремонно пользуясь его присмирённой бдительностью, и уже приготовился подчинить себе его безнадёжно растаявшее от таинственной неги существо, такое искушающе доступное и умилительно беспомощное в пору непреодолимого наваждения… Откинув голову и прильнув затылком к гладкому столбу, Ибрагим прикрыл глаза, больше не взглянув на разложенное у него на коленях недописанное послание, и, собираясь дать волю настигающему его целительному сну, успел мысленно понадеяться, что, возможно, в волшебном мире его собственных фантазий его посетит долгожданное вдохновение и он найдёт нужные слова.       Мерный треск догорающей рядом свечи действовал на прикорнувшего Ибрагима расслаблающе, проникающий в раздвинутые белые ткани палатки ленивый ветер, овеянный ночной свежестью, кружился вместе с утончённым огоньком в замысловатом танце, так что его гибкий пламенный стан изящно изгибался, то смущённо затихая, то разгораясь с новой силой и разбрасывая вокруг себя широкие полы жёлто-янтарного платья. Света в пустынной обители, всюду помеченной побывавшим внутри вездесущим сумраком, становилось всё меньше, потухающие лучи уже едва дотрагивались до оставленного на виду пергамента, ревностно оттеняя высохшие на нём чернила последними бледными бликами, и постепенно создавалась та самая нерушимая атмосфера уютной умиротворённости, под влиянием которой Ибрагиму так нравилось странствовать в чертогах собственного разума в поисках желанного озарения. На самом деле, обманчивое ожидание сна лишь на мгновение посетило его и почти сразу испарилось, поэтому засыпать он пока не собирался: разложенное перед ним письмо отчаянно требовало окончания, ибо он тратил на него уже второй вечер подряд. Тем не менее только благодаря натренированному чуткому слуху молодой воин, на несколько мгновений рискнувший усыпить своё хвалёное внимание, сумел уловить вкрадчиво смешавшийся с неприкосновенной ночной тишиной лёгкий звук чужих равномерных шагов, что двигались где-то за пределами маленького шатра, в окутанном тенями лагере, но неумолимо приближались к воинской палате, целенаправленно держа путь именно туда. Распознав столь неочевидный признак возможной тайной угрозы, Ибрагим мгновенно взбодрился, сбрасывая с себя предательское сонное оцепенение, и поспешно отложил в сторону подставку с письмом, принимая собранную настороженную позу, из которой будет удобно в случае необходимости незамедлительно броситься в бой с незваным гостем. Непринуждённые шаги, как-то не особо напоминающие крадущуюся поступь проникшего в османский лагерь врага, неожиданно замерли прямо у порога палаты, так что за белой полупрозрачной тканью, колыхаемой бесшумным ветром, замаячил чей-то рассеянный по краям стройный силуэт, и пальцы Ибрагима сами собой сомкнулись на рукояти лежащей подле него сабли, вознамеревшись обнажить сокровенное оружие. Не успел ослеплённый азартным предвкушением молодой воин продумать ход своих действий в случае подлого нападения, как подвижные ткани его скромной обители распахнулись, потревоженные чей-то уверенной рукой, и на входе появилась подсвеченная со спины уличными факелами фигура Сулеймана, что в самой невозмутимой манере вошёл в шатёр и тут же окинул его выискивающим взглядом. Испытавшего мимолётное облегчение Ибрагима бросило в жар от стыда, когда он узнал в таинственном пришельце своего шехзаде, и он поспешно отдёрнул руку от сабли, мысленно ругая себя за подобную глупость, а потом лихорадочным движением схватил с подставки злополучное письмо и засунул его под деревянный столик, не обращая внимание, что тонкий пергамент мгновенно покрылся уродливыми складками. Когда он порывисто вскочил на ноги, чтобы согнуться в низком поясном поклоне, Сулейман уже зашёл в палату и теперь стоял прямо перед ним, держа руки за спиной и изучая немного смущённого друга беспристрастным взглядом, приправленным тонким любопытством. Кожаный военный кафтан величественно очерчивал рельеф его поджарого стана, из чего Ибрагим сделал вывод, что наследник до сих пор занимался делами и ещё не помышлял о сне.       — Не спится, Паргали? — чуть улыбнулся Сулейман, с намёком на лукавое подозрение прищурившись, но лицо его осталось странно серьёзным. — Чем занимаешься?       — Да так… — скованно пролепетал Ибрагим, невольно покосившись в сторону спрятанного письма, и бросил на шехзаде неуверенный взгляд. — Ничего особенного… А Вас что сюда привело?       — Тему меняешь? — тихо усмехнулся Сулейман, не пошевелившись, и сделал ещё шаг к другу, заставив его растерянно отступить. В его овеянных густой тьмой глазах затаились озорные искорки, но молодой воин не торопился доверять этому странному веселью. — Я видел, ты что-то писал. Давай признавайся!       Окончательно смешавшись, Ибрагим не придумал ничего лучше, чем обескураженно опустить взгляд, чтобы пронзающий его своим внимательным взором шехзаде не увидел горящее в нём предательское замешательство. Что ответить наследнику? Сказать ему правду про письмо и Пегах? Но что, если ничего не подозревающий о близкой дружбе своих подчинённых Сулейман неправильно поймёт его объяснения и посчитает это чем-то непристойным? Хотя Ибрагим бесконечно доверял своему другу и был готов поделиться с ним любой тайной, почему-то именно об этой щекотливой теме он избегал говорить, тем более, он сам ещё не вполне понимал всю глубину собственных чувств. Проявляя чудеса завидного терпения, Сулейман непредвзято молчал, дожидаясь ответа, и чем дольше Ибрагим смотрел в его безмятежные глаза, тем больше отступало сковывающее ошеломление, сменяясь непривычным желанием поддержать непринуждённую беседу.       — Я просто… Разрабатывал план будущей атаки, — наконец нашёлся Ибрагим, взметнув на наследника вспыхнувший неудержимым возбуждением взгляд, и попытался изобразить невинное огорчение. — У меня не очень получилось, не хотелось Вам показывать.       — Я как раз пришёл к тебе, чтобы попросить об этом, — сразу забыв о таинственном письме, оживился Сулейман и, поравнявшись с молодым воином, дотронулся ладонью до его плеча, словно призывая последовать за ним. — Я весь вечер голову ломаю, без тебя мне не справиться. Пойдём ко мне и вместе всё обсудим. Если, конечно, ты согласен.       — Я никогда не откажу Вам, шехзаде, — скрывая невиданное облегчение, твёрдо заявил Ибрагим, несказанно радуясь тому, что недоразумение с тайным посланием разрешилось так быстро и без лишних расспросов.       — В таком случае, идём, друг, — одобрительно хлопнув молодого воина по плечу, улыбнулся Сулейман и первым сошёл с места, направляясь к выходу из палаты.       Миг — и крепкий силуэт наследника растаял в бесхитростной темноте, разбавленной завораживающим сиянием уличных факелов, так что несколько мгновений Ибрагим просто в оцепенении стоял на месте и с долей неостывшего смятения глядел ему вслед, всё ещё не придя в себя после выпавшего на его долю невероятного везения. Бросив последний потаённо раздосадованный взгляд на оставшееся в надёжном месте письмо, он всё-таки отвернулся и решительным шагом покинул палату, торопясь нагнать шехзаде, не заметившего его кратковременного отсутствия. К счастью, Сулейман, вполне удовлетворённый пояснением друга, больше не спрашивал о письме, и все суетливо разбежавшиеся мысли сосредоточились в обострённом разуме Ибрагима и свелись к разработке плана, что неизменно внушало ему восторженное предвкушение, граничащее с неуёмным нетерпением. Предчувствуя долгую, захватывающую ночь без сна, проведённую в компании шехзаде, молодой воин воспрянул духом, приободрившись, и с молодёжной прытью последовал за ушедшим вперёд наследником, и тлеющие воспоминания о брошенном письме и Пегах больше так и не посетили его, бесследно испарившись, словно предательское наваждение в темноте поздней летней ночи.