Глава тридцать третья, в которой исцеляются разбитые сердца
16 июля 2024 г., 18:23
Наше убежище — это любовь. Наше спасение в ней.
Ибрагим паша, «Великолепный век»
2 сезон 12 серия
Ветхие доски полуразвалившихся крыш с угрожающим треском проседали под ногами, словно готовясь обрушиться в самый неподходящий момент, и бесприютные руины, зловеще выпирающие со всех сторон подобно какому-то тёмному волшебном городу, резали навострённый глаз острыми углами и невидимыми выбоинами, представляющими потенциальную опасность для двух стремглав летящих прочь от своих преследователей беглецов. Хотя не готовые так просто отказаться от своей кровавой мести пираты ожидаемо отстали и на горизонте до сих пор не возникали их крупные силуэты, бесцеремонно разрывающие неприкосновенное полотно ночной темноты, в душе оставался неприятный осадок от того, что чей-то вездесущий грозный взгляд словно продолжал неотступно наблюдать откуда-то издалека, а его неумолимый обладатель только и ждал подходящего момента, чтобы наброситься из засады. Тем не менее оставшаяся позади часть города, самая многолюдная и непредсказуемая, по-прежнему одиноко и тоскливо взирала вслед убегающим друзьям, неровные верхушки низких домов пустовали, нигде не замечалось никакого постороннего движения, так что ненавязчиво прокрадывались несмелые мысли немного замедлить темп и сосредоточиться на том, чтобы безопасно добраться до пришвартованного на пристани корабля. Встречный беспризорный ветер, сладко пахнущий освежающим морским бризом, неукротимо бил в лицо скачущему по крышам Сулейману, с лукавой грубостью лаская взмокшую кожу, метал в разные стороны пропитанную потом рубашку, что надоедливо льнула к напряжённому телу, и никогда раньше вконец измученный выпавшими на его долю унижениями султан не чувствовал такого восторга, ощущая на сухом языке пряный привкус морского прибоя. Немыслимое нетерпение подгоняло его, не позволяя слишком сильно замедлиться, соблазнительные мечтания о долгожданном отдыхе и скором возвращении в столицу придавали лёгкости и удачливости его одержимому существу, так что почти вслепую он бросался на преодоление очередных покатых искусственных склонов, иногда не заботясь о собственной безопасности. Ведя себя гораздо более сдержанно, рассудительно и осторожно, подле него неизменно двигался внезапно очутившийся в городе Ибрагим, судьбоносная встреча с которым до сих пор внушала Сулейману некоторое недоумение, и неустанно обшаривал предельно внимательным взглядом окрестности, то ли высматривая хитрых пиратов, то ли надеясь отыскать кого-то ещё. О его существовании Сулейман, опьянённый жаркой погоней, уже успел позабыть, зачастую излишне подозрительный визирь отставал, не рискуя совершать опасные манёвры на высоте столь же быстро, как его повелитель, но султан никогда не оглядывался назад, чтобы убедиться, что он не потерялся: он знал, что друг ни за что не оставит его, когда по такой счастливой случайности обрёл вновь, и приложит любые усилия, лишь бы правитель в целости и сохранности добрался до безопасного места. Вдвоём они прекрасно дополняли друг друга, причём как всегда негласно разделили обязанности: Сулейман с непревзойдённой точностью прощупывал лежащий впереди маршрут, успевая на ходу выбирать наименее опасные черепичные скаты, в то время как Ибрагим отслеживал ситуацию в тылу, чтобы предупредить о возобновившемся преследовании. Увлечённые оживлённой гонкой, они больше ни разу не обменялись ни словом, хотя Великий визирь, невыразимо обрадованный встрече с султаном, очевидно, еле сдерживал внутри себя поток вопросов, прекрасно понимая, что время для обсуждения произошедшего пока не настало, и Сулейман с поразительной лёгкостью, удивившей даже его самого, считывал малейшие возбуждённые колебания в встревоженном состоянии воина, что позволяло ему безошибочно распознавать одолевающие его чувства. Да, Ибрагим не находил себе места от бесконечного торжества, сердце его купалось в мягких волнах желанного облегчения, но Сулейман отчётливо ловил и более низкие вибрации: под кожу ему впивались сотни мелких противных стрел глубокого раскаяния, шею, до которой порой дотрагивалось загнанное дыхание друга, обжигал нестерпимый стыд, вдобавок ко всему, от крайне разочарованного в самом себе воина так и веяло незыблемым чувством вины, чьи предательские поползновения проницательный султан ни с чем не мог перепутать. Этих незаметных наблюдений ему оказалось достаточно, чтобы сделать однозначные выводы: Ибрагим всё ещё корил себя за случившееся, корил жестоко и исступлённо, и по этой же причине он избегал лишний раз натыкаться на немилосердно пристальные глаза своего повелителя, словно боялся увидеть в них отражение неминуемого приговора. Погрузившись в неразборчивое месиво из чужих неосознанных страхов и многодневных мучений неусыпной совести, Сулейман отнюдь не торопился утешать изведённого волнением Ибрагима и давать ему какие-либо надежды на скорое примирение. Взаимное отторжение, пока что непреодолимое, сгустком болезненного напряжения повисло между ними, и натерпевшийся многого за прошедшее время султан с тайным мрачным наслаждением наблюдал за растерянностью своего подчинённого, таким образом уже наказывая его за допущенную ошибку, едва не стоившую жизни правителю великой Империи. Разумеется, Сулейман слишком хорошо знал, от чего больше всего всегда страдал Ибрагим, неизменно привязанный к нему исстари сформировавшимся тёплым чувством, и теперь собирался безжалостно, в высшей степени беззастенчиво и честолюбиво играть с этими страданиями, подпитывая собственное неприкосновенное самолюбие чужим отчаянием. От одного лишь воспоминания о пропитанном смертельным ужасом взгляде Ибрагима, обращённом на израненного повелителя, Сулеймана уже пробирало странно приятное мстительное удовольствие, под дурманящим влиянием которого он словно бы забывал, что его первозданная ярость, пусть и оправданная, направлена против лучшего друга. Пусть он увидит, какие пытки пришлось пережить непобедимому османскому полководцу, пусть навсегда запомнит эту недопустимую картину и начнёт наконец исполнять свой первостепенный долг! Проехавшись ногами по неровному скату очередной крыши, Сулейман еле сумел вовремя затормозить и остановился у самого края, так что одна его стопа сорвалась с карниза, сбросив вниз мелкие щепки. К счастью, под зданием никого не оказалось, и затаивший дыхание султан с облегчением перевёл дух, усмиряя неуравновешенную пляску взбудораженного долгой погоней уставшего сердца. Миг спустя подле него, цепляясь руками за выступающие края старых досок, замер Ибрагим, не переставая скользить по вершине ночного города выискивающим взглядом, и, наткнувшись на серьёзное лицо повелителя, чуть кивнул ему, как бы демонстрируя свою готовность продолжить путь. Призывно шумящее вдалеке приветливое море приближалось с каждым мгновением, по мере того как беглецы преодолевали всё новые крыши, опасаясь спускаться на землю, и вновь ощутивший прилив неунывающей решимости Сулейман оценивающе глянул вниз, на очередной проём, проложенный между домами и отделяющий османских воинов от следующей кровли. Расстояние было небольшим, но немного шире, чем приходилось прежде покорять султану и его спутнику, поэтому перед неизбежным прыжком османский правитель тщательно взвесил имеющиеся у него шансы и несколько раз исценировал в голове безупречную траекторию для более лёгкого преодоления препятствия. Разгорячённое в пылу сумасшедшего преследования дыхание стоящего рядом Ибрагима обжигало ему ухо, оседая на коже давно забытым теплом, но подавивший несвоевременно вспыхнувший внутри него порыв Сулейман намеренно не посмотрел на него, продолжая штурмовать напряжённым взором обманчивую пропасть. Наконец он без предупреждения подался вперёд, опираясь ладонями на шаткий карниз, и со всей силы оттолкнулся ногами от ветхой кровли, нацелевшись на соседнюю крышу. Его стремительный прыжок Ибрагим проводил невольным изумлённым вздохом, но приземлился Сулейман безукоризненно: всего мгновением позже он уже замер в приседе на краю следующего фасада, ни разу не покачнувшись, и сразу встал во весь рост, выпрямляясь. Визирь не заставил себя долго ждать и с присущей ему кошачьей проворностью перелетел через проём вслед за султаном, после чего они, лишь коротко обменявшись одинаково сосредоточенными взглядами, продолжили бежать, взбираясь на новый прямой изгиб возмущённо стонущей под их весом крыши. Стоило отдать Ибрагиму должное: благодаря природной ловкости он достойно справлялся с возникающими на их пути испытаниями, порой даже с большим мастерским изяществом, чем его повелитель, и вскоре Сулейман на время отвлёкся от угнетающих его огорчений, решив как прежде довериться своему предусмотрительному воину, в расчётливых глазах которого он ни разу не заметил постыдной неуверенности. Вот перед ними нарисовалась очередная, более сложная цепь построенных невыносимо близко друг к другу домов, так что между ними не виднелось никакого проёма, все они вразнобой возвышались каждый на своём месте, и какая-то крыша убегала очень высоко, в то время как другая уже падала вниз, из-за чего создавался резкий контраст и возникало неоправданное ощущение повышенной трудности. Завидев впереди этот странный разношёрстный ряд, османские воины как по команде одновременно остановились, оценивая увиденное и продумывая каждый в своей голове лучшие способы для безопасных прыжков, и непрошеные сомнения впервые мерзкой змеёй заворочились в груди Сулеймана, внушая ему некие опасения. Возможно, имело смысл отыскать другой, более надёжный путь, не подвергающий беглецов заведомой неудаче, однако вокруг, когда султан бегло осмотрелся, не нашлось иного выхода, кроме как лезть на эти многоуровневые дома. Какой-то невесомый вихрь внезапно промчался рядом с Сулейманом, потревожив подвижное течение прохладного воздуха: это Ибрагим, не дождавшись соответствующего приказа и впервые за минувшее время позволив себе пойти впереди повелителя, сорвался с места и с удивительным проворством вскарабкался на первую крышу, причём так стремительно и безукоризненно, что опешевший султан даже не понял, как у него это получилось. В приступе решительного негодования он собрался осадить забывшегося воина, однако язык его безнадёжно прилип к нёбу, а расширенные глаза в немом потрясении следили за передвижением Ибрагима, который без единой заминки перескакивал с выступа на выступ, едва касаясь одной ногой твёрдой поверхности и тут же отталкиваясь, чтобы переметнуться на другую кровлю. Со своего возвышения Сулейман видел, как ничуть не обременённый своими выверенными действиями воин ненадолго задержался на очередной крыше, а затем высоко подпрыгнул и перекувыркнулся в воздухе, с безупречной твёрдостью приземлившись на обе ноги на соседнем фасаде, расположенном ниже предыдущего. Тут уже окончательно обескураженный султан не сумел сдержать пробудившегося в нём беспомощного восхищения: конечно, он никогда не сомневался, что его Великий визирь заслуженно считался одним из лучших воинов османской армии, но никак не мог припомнить, чтобы Ибрагим умел с такой непринуждённостью вытворять подобные трюки. Как зачарованный, Сулейман продолжал изучать его немигающим взором, полностью отгородившись от внешнего мира и уединившись с собственным недопониманием. «Когда он успел этому научиться?» Будто не придавая произошедшему никакого ошеломляющего значения, закончивший преодоление препятствия Ибрагим выжидающе обернулся на Сулеймана, призывно сверкнув издалека вдумчивыми глазами. Неотвратимость единственно верного выбора стала очевидна, так что султан, прогоняя осевшее в его сознании недавнее смятение, подошёл ближе к краю карниза, приготовившись начать бешеную, опасную и непредсказуемую пробежку по зданиям, что подобно горным утёсам возвышались перед ним, надменно выделяясь ровными квадратными вершинами. Преисполненный дотошного внимания взгляд который раз проскользил по залитым холодным лунным сиянием кровлям, нечаянно обрушился куда-то вниз, проверяя высоту, и… Намертво остановился, пронзённый внезапным осознанием. С трепетной жадностью он вонзился в одинокий, утончённый, хрупкий силуэт, придавленный к стене дома неистово гудящей толпой, совершенно потерянный и скованный немыслимым страхом, а ещё отныне такой родной, милый сердцу и незабвенный, мелькающий в одинаково сером столпотворении тоскливым ярким огоньком. Равнодушная луна, точно не замечающая безутешных страданий всеми брошенного сломленного существа, беззастенчиво играла в чужих спутанных волосах пронзительным серебром, ревностно выделяя на фоне сплошной темноты каждую прядь, хрустальные блики нашли своё пристанище в округлённых от несметного ужаса мокрых глазах, так что они, несмотря на воплощение чистого золота, приобрели холодный платиновый оттенок, а текущие из них крупные слёзы напоминали бусины заморского жемчуга. Одного лишь пристального взора на неудержимо вздрагивающие худые плечи, замкнутую позу, выражающую непреодолимую безнадёжность, хватало, чтобы проникнуться сокрушительным отчаянием и окончательно убедиться в собственной неопровержимой правоте. Ослепляющая радость атаковала замершее в неверии сердце Сулеймана, против воли вызывая на лице облегчённую улыбку, и у него самого в уголках глаз предательски защипало, поэтому ему пришлось встряхнуть головой, чтобы прогнать неугодное наваждение. «Это она! Пегах, моя милая девочка, она нашлась! Аллах, благодарю тебя за милость!» — Повелитель! — верный ветер донёс до в исступлении пожирающего восторженным взглядом сжавшуюся фигурку девушки султана отрывистый голос оставшегося на той стороне Ибрагима, всё ещё терпеливо ожидающего своего повелителя, и Сулейман, превозмогая постыдную тревожность, что пропавшая Пегах мгновенно испарится, стоит ему отвернуться, заставил себя посмотреть на друга, замешательство которого отчётливо прослеживалось даже с разделяющего их расстояния. — Почему Вы не идёте? Что-то не так? — Иди дальше без меня, Ибрагим! — прокричал в ответ Сулейман, в последний момент остановив поднявшееся внутри него желание рассказать ничего не подозревающему воину о чудесном возвращении его давней подруги. Но нет, это может подождать: сначала нужно довести дело до конца. — Мне нужно кое-что сделать. Не волнуйся, я найду дорогу на пристань, тут недалеко! — Но повелитель, здесь повсюду рыщут прихвостни Стервятника! — с нескрываемым смятением в дрогнувшем голосе запротестовал Ибрагим, ошеломлённо округляя глаза. — Это слишком опасно! Я пойду с Вами. — Нет, я сам справлюсь! — уже резче остудил его пыл Сулейман, почувствовав закипающее внутри него раздражение. Неужели его собственный воин считает своего правителя настолько беспомощным?! — Продолжай наш путь, но не слишком торопись и не показывайся никому на глаза! Я пойду за тобой по земле. Встретимся на пристани! Зыбкие колебания ядовитым плющом вились вокруг тёмной радужки скованных неразрешимыми сомнениями глаз Ибрагима, оплетая волнистыми побегами пылко думающее сознание, и на какой-то обречённый миг Сулейману показалось, что он опять возразит и попробует настоять на своём, вопреки прямому приказу. Однако беспрекословное послушание всё-таки оставалось в нём неизменно, ничто в целом мире не могло вынудить его пойти против воли повелителя, поэтому он, явно борясь с настойчивым желанием остаться, резко развернулся спиной к султану и перепрыгнул на очередную крышу. Не дожидаясь, пока неспешно удаляющийся силуэт друга начнёт таять в сумрачном мареве на фоне бездонного неба, Сулейман порывисто присел на краю карниза, с неуёмным нетерпением посмотрев вниз, и с облегчением заметил застывшую в пугливом оцепнении Пегах на прежнем месте, за углом здания, где образовалось углубление, похожее на каменную арку. Не тратя больше ни секунды драгоценного времени, преисполненный взвышенных чувств султан ловко спрыгнул с невысокой крыши прямо на землю, сила столкновения с твёрдой поверхностью отдалась ему в ноги, и он чуть покачнулся, но устоял. Теперь он очутился прямо напротив одиноко застывшей в проёме девушки, чёрная тень надёжно скрывала её от излишне любопытных глаз проходящих по главной улице пиратов, так что увидеть её жалко съежившуюся возле стены фигурку для Сулеймана оказалось гораздо сложнее, чем с высоты. Тем не менее он начал медленно приближаться к ничего не замечающей пока что Пегах, опасаясь напугать её своим внезапным появлением, но повернувшая голову в его сторону беглянка всё равно лихорадочно дёрнулась и чуть было не рванула в толпу, собираясь сбежать. — Пегах, стой, это я! — на одном дыхании выпалил Сулейман, делая предупреждающий шаг в сторону насмерть запуганной девушки, но она уже остановилась, более внимательно посмотрев на него, и в её заплаканных жёлтых глазах затеплилось долгожданное узнавание. — Хвала Аллаху, я нашёл тебя! Прости меня, я не должен был допустить этого. Из-за меня ты чуть не погибла… — Повелитель! — с неостывшими слезами в сорвавшемся голосе провыла Пегах, неожиданно срываясь с места, и бросилась на плечи растерявшемуся султану, уткнувшись влажным лицом ему в грудь. Плечи её мелко затряслись в приступе неукротимых рыданий, на рубашку Сулейману упали горячие слёзы, мгновенно впитавшись в ткань. — Я так испугалась, когда вдруг… Потеряла Вас! Я подумала… Что это конец… Что мы не встретимся больше! Мне было очень страшно без Вас!.. — Тише, тише, — нежно заворковал Сулейман, беспрестанно поглаживая ладонями её лихорадочно дрожащие плечи и словно впервые ощущая всю их немыслимую хрупкость, и сердце у него защемило от сострадания. Сколько же всего пришлось пережить этой бедняжке! — Я снова с тобой, на этот раз навсегда. Мы больше не расстанемся, слышишь? Я позабочусь об этом. Идём со мной, нас уже заждались. — Что?.. — отрывисто всхлипывая, просипела Пегах, словно нехотя отстраняясь от султана, и подняла на него очаровательно недоумевающий взгляд. — Куда мы пойдём? — К моим друзьям, — с некоторым промедлением ответил Сулейман, с непререкаемой убеждённостью всмотревшись в затянутые мутным недоверием глаза бывшей пленницы. — Я рассказывал тебе про них, помнишь? Они здесь, на пристани, так что давай поспешим. Пойдём окольными путями, чтобы нас никто не обнаружил. Потребовалось пожертвовать несколько драгоценных мгновений, прежде чем Пегах осмыслила слова Сулеймана и наконец вскинула на него овеянный хрупкой решимостью взгляд, кивнув в знак согласия. В её дёрганых жестах и несколько торопливых шагах, когда они уже углубились в тёмное ответвление, читалось плохо скрытое нетерпение: кажущаяся предательским обманом возможность покончить с многолетними мучениями и вкусить давно погребённой под плотным слоем горя и страха свободы влекла к себе непорочную душу Пегах, как коварный огонь-искуситель влечёт тонкокрылых мотыльков, и она всё менее сопротивлялась этой тяге, проникаясь всё большим доверием. Внутренне гадая, как примут незнакомую беглянку моряки «Свободного» и захотят ли они приютить одинокую девушку, Сулейман уверенно шёл по направлению к пристани, безошибочно лавируя в лабиринте тесных переулков, и чаще обычного косился на шедшую рядом Пегах, опасаясь снова потерять её из виду. Окрылённая неугасимой надеждой девушка смотрела только вперёд, ни на миг не сбавляя чуть суетливого темпа своей бесшумной поступи, глаза её оттеняло робкое предвкушение, но при этом в её взгляде по-прежнему таились признаки глубинного страха. Она боялась быть отвергнутой, остаться в одиночестве, потерять эту зыбкую надежду на возрождение, ей хотелось защиты, понимания и поддержки, а ещё — тепла и искренней любви. Но разве он, Сулейман, должен был стать тем, кто отдаст ей всё это безвозмездно и без остатка? Разве ему под силу залечить эту извечную боль, истоки которой тянулись ещё с самой юности? Там, на пристани, на палубе заветного корабля, Пегах ждал тот, кто был ей нужен всё это время, тот, чьё повзрослевшее и возмужавшее сердце в глубине всё ещё билось ради неё и её нерушимого счастья. И это сердце, столь дорогое для Сулеймана, должно было всё вспомнить и найти в себе эту угасшую искру, возродить былые чувства ради несчастной девушки, которая когда-то была для него целым миром… Незаметно оглядевшись, Сулейман попытался выхватить из бесхитростного переплёта вечно движущихся теней один-единственный желанный силуэт, но крыши, нависшие над путниками, сиротливо пустовали, а между домами только тоскливо завывал бродячий ветер.***
Невыразимое облегчение окрылило неустанно бегущего по пустынной пристани Ибрагима, когда он увидел впереди, среди мерно разглаженных волн, пришвартованный «Свободный», никем не тронутый и невредимый, почти затерявшийся в угнетающей ночной мгле, и лишь его величественный силуэт с расправленными парусами чётко выделялся на фоне беззвёздного неба. Как бы ни тревожили визиря странные похождения Сулеймана, решившего вдруг покинуть своего друга и отправиться куда-то в одиночку, он еле подавил в себе предательский порыв повернуть обратно в город и отыскать повелителя, чтобы только убедиться в его безопасности. Неоспоримый приказ сковывал его по рукам и ногам, не позволяя нарушить священную волю султана, так что Ибрагим, вопреки сильнейшим предубеждениям и растущему замешательству, послушно продолжал путь к кораблю, обнадёженный одной навязчивой мыслью, что Сулейман никогда не станет заведомо подвергать себя смертельной опасности. Этими монотонными раздумьями он беспрестанно утешал себя, пока преодолевал последнее расстояние до родного судна, и ещё до того как он добежал до борта по деревянному мостику, ужасно расшатанному и заунывно скрипящему, с высоты невидимых среди вездесущих теней мачт его заметил зоркий Грач и привлёк внимание запыхавшегося воина громким призывным криком. Как оказалось, другие члены бесстрашной команды, отправленные на исполнение спасательной миссии, уже вернулись на борт, и Ибрагим, поднявшись по трапу на палубу и очутившись наконец в кругу надёжных товарищей, не сумел сдержать всплеск искренней радости, когда обнаружил на корабле целую и невредимую Дельбар, что одна из первых бросилась его встречать с глубинным успокоением в тронутых лихорадочным блеском глазах. Её немного потрёпанный вид, с взлохмаченными волосами и мятой одеждой, больше не таил в себе прежнего вызывающего откровения, невольным свидетелем которого, к собственному стыду, не так давно стал Ибрагим, тело её прикрывала мешковатая рубашка, чуть великоватая ей по размеру, а выразительное лицо с затаённым в его острых чертах безмолвным волнением исполосовали мелкие царапины. В остальном, никаких серьёзных ран Ибрагим на ней не заметил, украдкой пройдясь по отважной девушке выискивающим взглядом, да и другие моряки, обступившие османского воина, не выглядели сильно пострадавшими, из чего он сделал вывод, что операция, несмотря на несколько непредвиденных моментов, в целом прошла успешно. Окружившие его приятели с явным возбуждением осыпали его вопросами, жаждая немедленно узнать, что с ним произошло и почему он вернулся последним, лишь застывшая в стороне Дельбар до сих пор не сказала ему ни слова и не принимала участия во всеобщей шумихе, издалека меряя Ибрагима неопределённым взором, в котором не представлялось возможным распознать однозначное чувство. Сам Ибрагим, ощущая себя до предела измотанным, лишённым последних сил и потерявшим всякое понятие о происходящем, не находил в себе желания и выдержки, чтобы отвечать на посыпавшиеся на него со всех сторон вопросы, он просто качал головой, с призрачным сожалением заглядывая в глаза неугомонным морякам, и они, вскоре осознав его разбитое состояние, поспешно оставили его в покое, немало смущённые тем, что позволили себе сорваться. Единственное, что сообщил им переводивший дыхание после долгой пробежки по городу воин, так это то, что Сулейман уже на свободе и вот-вот вернётся на корабль, и эта новость подобно оживлённо жужжащему пчелиному рою облетела приободрившихся морских волков, мгновенно испытавших неподдельное торжество. Мимолётное удивление вперемешку с неосмысленными подозрениями юркой птицей проскользнуло на дне сумрачных глаз Дельбар, однако вслух она ничего не сказала и выжидающе сложила руки на груди, приготовившись вместе со всеми наблюдать за оставшимся позади городом, всё таким же тёмным и шумным, но теперь и смертельно опасным. Османский правитель не заставил себя долго ждать: стоило морякам занять места около перил палубы и развернуться в сторону Исеравана, как на горизонте, вынырнув из хитросплетения старых домов, вырисовалась знакомая Ибрагиму фигура, что стремительно приближалась прямо к судну, не сбавляя темп неуловимого бега. Пристально следящему за её ловкими движениями и выверенными жестами воину не составило труда узнать в летящем к пришвартованному кораблю силуэте Сулеймана, как и остроглазому Грачу, который со своего наблюдательного пункта на самом верхнем рее первее других различил во тьме повелителя и оповестил об этом своих товарищей восторженным возгласом. Вспышка неуёмного ликования тотчас охватила затаившую дыхание палубу «Свободного», прокатившись по опьянённым собственным оглушительным восторгом матросам ослепительной волной, и все они принялись обмениваться возбуждёнными взглядами, дружескими рукопожатиями и хлопками по плечам, над одиноким кораблём поднялся торжествующий крик, который хоть и был Ибрагиму до мурашек приятен, но всё же вызывал застенчивые предубеждения. Вероятно, не стоило поднимать такой шум под носом у своих заклятых врагов, но храбрых моряков уже было не остановить: чем ближе подбегал Сулейман, тем громче и радостнее они вопили, приветствуя его издалека ободряющими фразами. Не отрывая немигающего взгляда от мчавшегося вдоль пристани султана, Ибрагим внезапно ошеломлённо замер на месте, пронзённый трепетным ознобом, и затем подался вперёд, более пристально всмотревшись в гуляющие у кромки воды рассеянные тени, чтобы убедиться, что ему не показалось. Смертоносная паника сдавила ему горло, перекрыв доступ к свежему воздуху, когда он ясно увидел, что на самом деле повелитель бежал вовсе не один: кто-то нёсся за ним по пятам, ни на миг не отставая, то ровняясь с ним, то снова оказываясь позади, кто-то маленький и непримечательный, но поразительно юркий и достаточно быстрый. Омерзительное предчувствие неотвратимой угрозы изогнутыми когтями вонзилось в пропустившее удар сердце Ибрагима, разогнав по телу отрезвляющую дрожь, и он торопливо нащупал за поясом заветный кинжал, стиснув в ледяных пальцах рельефную рукоять. Неужели погоня возобновилась, и теперь не только повелитель, но и весь экипаж «Свободного» подвергнут опасности? Раз так, почему никто не поднимает тревогу и не берётся за оружие? Преисполненный мрачной решимости взять ситуацию под свой контроль, Ибрагим порывисто развернулся к ликующим товарищам, намереваясь прервать их веселье и сообщить о назревшем нападении, и только теперь удосужился прислушаться к неразборчивому сплетению их наседающих друг на друга оживлённых речей, в которых отчётливо прослеживалось искреннее замешательство. Чувствуя, что весь пылает от нахлынувшего на него растерянного смущения, Ибрагим чуть расслабил приведённые в тонус мышцы подобравшегося тела и выловил из витающего над палубой взволнованного гомона обрывки коротких фраз: — Это и правда султан! Но кто это с ним? — Пират? Его преследуют? — Да нет, не похоже, скорее это какой-то другой пленник… — Девушка! Это девушка! — Помогите же им, не стойте! Последние резкие слова, брошенные с долей закипающего раздражения, принадлежали Дельбар, и теряющиеся в своих неразрешимых догадках матросы, распознав в этом окрике намёк на приказ, тут же бросились к краю борта, столпившись около перил и обмениваясь суетливыми взглядами. Прекрасно осознавая, что тоже должен принять участие в общем деле, Ибрагим тем не менее не сдвинулся с места, впав в непреодолимый ступор: ноги его будто приросли к палубе, став деревянными, всё тело пробирал въедливый холод, и в исступлении он прожигал обескураженным взглядом мельтишившие перед ним спины товарищей, силясь влиться в смысл услышанного. Что ещё за девушка? Сулейман сбежал из плена не один? Но если так, почему он ничего не рассказал своему преданному визирю, а предпочёл до последнего держать это в тайне? Выбивающее из колеи недоумение столь решительно завладело непривычно податливым существом Ибрагима, на миг растерявшего хвалёную способность здраво и мудро мыслить, и так он простоял в неподвижном состоянии всё то время, что объятые торжествующим смятением моряки помогали двум беглецам взбираться на палубу, закрывая оставшемуся в стороне воину весь обзор. Наконец среди пестрящей золотом шевелюры Шамиля и крупных плечей мощного Кита мелькнуло побледневшее от усталости лицо Сулеймана, часто хватающего ртом примороженный воздух, от навалившейся на него несвоевременной слабости султан опасно покачнулся, едва устояв на ногах, и по бокам от него мгновенно очутились Эсин и Халим, поддерживая его с двух сторон и тем самым уберегая от бесславного падения. Заботливый Добряк, с бесконечной теплотой взирающий на спасённого султана, тут же принялся что-то успокаивающе нашёптывать ему на ухо, явно что-то предлагая, но в ответ на всё Сулейман еле качал головой, одними высохшими губами бормоча слова благодарности. Метнувшийся куда-то в сторону трюма молодой Грач почти тут же вернулся с флягой в руках, заполненной водой, и молча подал её измождённому пленнику, за что удостоился его неподдельно признательного взгляда. Неотрывно наблюдая за этой удивительной сценой и при этом ощущая гулкую пустоту внутри себя, Ибрагим никак не мог заставить себя сойти с места и предложить собственную помощь своему повелителю, всё происходящее словно скрылось от него звенящим туманом, так что померкли чужие хлопотливые речи, слившиеся в один неразборчивый гул. Только теперь он осознал, что не видит среди обступивших Сулеймана моряков знакомый стройный силуэт Дельбар, и лениво, точно превозмогая какое-то внутреннее отторжение, переместил оцепеневший взгляд чуть в сторону, безошибочно наткнувшись на старпома, которая как будто ждала удобного случая перехватить его плавающий взор. Она уже смотрела на него, смотрела пристально и мрачно, с долей непобедимой растерянности в потемневших глазах, но это было далеко не самое пугающее: к своему подтянутому боку она крепко прижимала незнакомую, потрёпанную жизнью девушку, на удивление бережно приобняв её за болезненно худые плечи, а бедняжка едва держалась на ногах, завалившись всем своим невесомым тельцем на невозмутимую спасительницу. — Ибрагим, — только и вымолвила незнакомым, слишком серьёзным голосом Фурия, в упор посмотрев в объятые беспомощным смятением глаза окаменевшего воина, и тут же ослабевшая беглянка как по команде встрепенулась, отпрянув от старпома, и, пошатнувшись, выступила чуть вперёд, поднимая точёную голову на замершего перед ним османского визиря. Предать забвению эти неповторимые золотые глаза, похожие на два искрящихся бескорыстной теплотой солнца, было выше его сил и глубинного желания, вырвать из сердца этот до боли знакомый нежный взгляд, не знающий понятия гнева или ненависти, он считал непростительным преступлением, поэтому теперь, когда именно этот очаровательный взор, когда-то пленивший его молодую душу, спустя столько лет вновь отыскал его, он не стал сопротивляться его искусительной тяге. Длинные серебристые волосы, словно сотканные из холодных лучей далёкой луны, всегда, сколько он помнил, пахнущие мускусом птичьих перьев и диким лесом, прелестное лицо, сохранившее в себе черты давно минувшей юности и всё такое же прекрасное, несмотря на подтачивающую его скупую худобу. Всё тот же гибкий изящный стан, только отныне испещрённый болезненно выпирающими костями, еле прикрытый изодранным грязным платьем, всё та же удивительно бледная кожа, изуродованная кровоточащими порезами и ссадинами, и тот же непобедимый блеск в светлых глазах, который разгорался всё ярче и ярче, окутанный прозрачным ореолом горьких слёз. Слёзы неизгладимой печали, упущенного счастья, прошедшего веселья и вечной тоски по беззаботному времени, которое никогда не вернуть. Поступившие к горлу тихие рыдания надавили на голосовые связки удушливым комом, мешая Ибрагиму заговорить, мутная пелена скопившейся в глазах солёной влаги застилала ему околдованный неверием мёртвый взгляд, в приступе невольного отторжения он моргал всё чаще, но зыбкий образ, этот любимый всем сердцем образ никак не хотел исчезать и избавлять его от пронзившей всё его подавленное существо нестерпимой боли. Казалось, он забылся излишне правдоподобным сном, что крепко держал его в своей власти, казалось, ещё немного — и навеянный предательскими мечтами облик растворится в воздухе, превратившись в морскую пену… Но он не растворялся. Это была она, Ибрагим видел её наяву, снова впитывал в себя её незабвенные черты спустя столько лет, и отрешённое потрясение столь сильно выбило его из колеи, что он едва ли осознал, как это невинное, по-прежнему прекрасное создание, воплощение истинной чистоты, медленно и осторожно приблизилось к нему, ступая аккуратно и вкрадчиво, как неопытная лань, почуявшая хищника. И он, повинуясь какому-то тайному мановению, тоже пошёл ей навстречу, не чувствуя пола под ногами, и остановился лишь тогда, когда и она остановилась, а между ними осталось совсем ничтожное расстояние, разделяемое только схлестнувшимися друг с другом потоками их одинаково возбуждённого дыхания. Приспнувший слух приласкал сладостный шелест её бережных, робких вздохов, на груди пушистым облачком приютилось её приятное душистое дыхание, их глаза, овеянные такими неразборчивыми чувствами, что им с трудом можно было подобрать названия, уже несколько мгновений отражались друг в друге, беззастенчиво исследуя чужие тайные глубины. Несмелая улыбка затрепетала на её тонких губах, по осунувшемуся лицу, накрытому неизгонимой безжизненной тенью, промелькнуло трогательное облегчение, и первая одинокая слеза скатилась по щеке Ибрагима, обжигая кожу ледяной горечью. Она узнала его… И она уверена, что он ни капли не изменился. — Я столько лет представляла эти мгновения в своих снах, — очень тихо, с трудом подавая глухой голос, пролепетала Пегах, и её пушистые ресницы тут же намокли от пробившихся наружу безмолвных слёз. — Я молила Аллаха, чтобы он не разлучал нас навсегда. Я утешала себя мыслями о тебе, воспоминаниями о счастливом прошлом… И вот ты здесь, передо мной. Ибрагим… Мой незаменимый друг. — Почему сейчас? — хрипло выдавил из себя Ибрагим, исступлённо упиваясь сломившей его многолетней болью, и словно во сне медленно поднял руку, легко и боязливо коснувшись кончиками пальцев её острого плеча. Настоящая… — Почему через все эти годы?.. Почему тогда, когда я уже потерял надежду найти тебя? Я ведь ничего не забыл, я всё ещё помню твоё светлое имя… Пегах. Рассвет, воскрешение, жизнь. Когда пугающе безумное наваждение наконец схлынуло с растворившегося в собственных горестных чувствах Ибрагима, бесстыдно оголяя всю его израненную душу, он не без некоторого изумления обнаружил, что лицо его сплошь мокрое от пролитых слёз, а к его сильному телу в исступлении жмётся тонкий, как тростинка, невесомый стан Пегах, так что её отчётливо выпирающие под никудышной одеждой рёбра немилосердно давили ему в плоть. Не в силах выразить переполняющее его опороченное счастье, он в сердцах обхватил руками её твёрдые, словно камень, плечи, позабыв проявить должную осторожность к измученной девушке, но кольнувшее его мучительное сожаление от того, что он чувствовал под своими ладонями сплошной обтянутый кожей скелет, не смогло помешать ему крепко обнять давнюю подругу, в упоении прижимая её к себе. Хотя издавна опьяняющие его действенные запахи уже ослабели, почти затерявшись под слоем других, более резких и каких-то враждебных, Ибрагим всё равно беспрепятственно добрался до них, навостряя все свои ощущения, и глубоко, до головокружительного умопомрачения вздохнул в себя незабываемые ароматы, что всегда, сколько он помнил, витали вокруг Пегах, цепко задерживаясь в его памяти. Её хрупкие, скованные могильным холодом ладони с особой бережностью грели ему спину, влажная щека льнула к его шее, так что на ней оставались следы чужих светлых слёз, узкая маленькая грудь трепетно соприкасалась с его грудью, мощной и широкой, и они неловко сталкивались друг с другом каждый раз, когда кто-нибудь из них совершал новый прерывистый вздох. Неровное дыхание Пегах, прерываемое редкими всхлипами, нежными потоками ласкало шею Ибрагима, и оттого его собственное беспредельно учащалось, заставляя всё неистовее прижимать к себе дорогую подругу, чтобы только бесконечно чувствовать это жаркое биение внутри неё бесценной жизни. Загнанные в восторженном темпе сердца, одинаково разбитые на множество ранящих осколков, с невиданным наслаждением толкали друг друга сквозь несуществующее препятствие из плоти и костей, рвались друг к другу, словно тоже вспомнили и теперь отчаянно жаждали воссоединиться со своей половинкой. — Столько всего случилось… — нежным шёпотом проворковала Пегах на ухо Ибрагиму, и он блаженно прикрыл глаза, исцелённый волшебным звуком её мелодичного голоска. — Ты стал Великим визирем, а наш шехзаде теперь повелитель всего мира… — Ты знаешь? — невольно удивился Ибрагим, покосившись на девушку смешанным взглядом, и тут же мысленно укорил себя за такой глупый вопрос. Разве о таком можно не знать? — Я так горжусь тобой, Ибрагим, — вместо прямого ответа прошелестела подруга, медленно отстраняясь, и воину пришлось разомкнуть тёплые объятия, вопреки ненасытному желанию продлить их на целую вечность. Запрокинув голову, Пегах с неприкрытым благоговением в ясных глазах посмотрела на него, согревающе улыбаясь. — Я знала, что тебя ждёт великое будущее. Ты же всё мне расскажешь, правда? — Конечно, Пегах, — ласково усмехнулся Ибрагим, чувствуя, что на смену всепоглощающей боли приходит умиротворённая радость. — Мы с повелителем пережили немало приключений. Но и ты всё мне расскажешь про свою жизнь, договорились? У нас будет много времени, пока мы вместе не вернёмся домой. Ожидаемые пугливые сомнения немного охладили лучистый взгляд Пегах при упоминании о её неизвестном прошлом, и Ибрагим прекрасно понимал, что заставлять её погружаться в перенесённые лишения слишком жестоко, но другого выхода он просто не видел. С тех самых пор, как сердце его оказалось разбито, его мучили страшные догадки, какие ещё страдания выпали на долю его подруги, когда она осталась в одиночестве. Он был готов ждать сколько угодно, пока Пегах не посчитает нужным ему открыться, и словно распознавшая его благие намерения девушка, задержав на нём доверчивый взгляд, твёрдо кивнула, одарив его знакомой беспечной улыбкой, которая никак не вязалась с её потрёпанным образом. Впервые Ибрагим вспомнил о других присутствующих на палубе, его тут же бросило в жар от смущения, и он повернулся к притихшему экипажу корабля, без какого-либо недоумения обнаружив, что все моряки пристально наблюдали за ними, включая опирающегося на крепкое плечо Эсина Сулеймана, на усталом лице которого визирю почудилась призрачная улыбка. Похоже, повелитель уже успел вкратце поведать товарищам кое-что о новом пассажире судна и его связи с Ибрагимом: разноцветные глаза Шамиля так и искрились неподдельным восторгом, растроганный Грач глядел на приятеля с откровенным участием, немногословный Эсин робко улыбался, словно не зная, как реагировать, добрый взгляд умудрённого жизнью Халима выражал отцовское понимание. Пронзительно-зелёные глаза угрюмого Кита ожидаемо сквозили незыблемым подозрением, оставаясь бездушными и неприступными, но Ибрагим никак не думал наткнуться на похожее решительное выражение в тенистом взоре помрачневшей Дельбар, что с тихим, почти незаметным негодованием переводила резкий взгляд с воина на девушку и обратно. Визирю было бы весьма любопытно узнать причину столь странной реакции Фурии, однако кое-что его озадачило гораздо больше, ибо он заметил, что на палубе не хватает самого главного моряка. — Где Кинай? — вслух спросил он, по очереди обводя экипаж непонимающим взглядом, и его собственный надломленный голос в повисшей тишине показался ему до неприличия громким. Только этот щекотливый вопрос прыткой ланью проскочил по окутанной мнимым безмолвием палубе, заставив всех насторожиться, как откуда-то сзади до Ибрагима донёсся неясный шум, похожий на железное дребезжание открываемой дверцы решётчатого люка. Порывисто обернувшись, воин безошибочно отыскал источник нового звука: на палубу выбрался сначала Тимьян, не взглянув на своих товарищей, и затем, придерживаясь за твёрдую руку умелого лекаря, из трюма появился сгорбленный силуэт Киная. Непрошеная тревога атаковала взбудораженное сердце Ибрагима, и он приковал к капитану изучающий взгляд, пристально наблюдая за тем, как он, поддерживаемый за плечи заботливый целителем, приближается нарушенной поступью к своей команде, являя им мрачное, помеченное минувшим недомоганием лицо и погасшие глаза, затянутые бессильной яростью. Ничего не понимающий Ибрагим подавил предательскую дрожь, поймав его блуждающий взгляд, дотла выжженный закоренелой ненавистью. — Наш план провалился, — надтреснутым голосом бросил Кинай, поморщившись, и наблюдательный Ибрагим внезапно заметил, что его плечо туго перевязано свежим бинтом, очевидно, скрывая какую-то рану. — Мы обречены.***
Воспоминание, в котором шехзаде
посещает свой первый совет.
22 августа 1516 года, окрестности Халеба Первый военный совет в кругу многоуважаемых визирей и достопочтенных беев, слывущих опытными бойцами, бесстрашными воинами и преданными защитниками великой Империи, должен был пройти безупречно и гладко, ибо от него зависело будущее шехзаде в этом походе и отношение к нему беспристрастного отца, жаждущего увидеть от своего сына выдающиеся успехи. Решающая битва с заклятыми врагами османов, препятствующими им проложить себе кровавый путь на Восток, неумолимо приближалась, и в преддверии столь важного события, исход которого определит дальнейшее развитие большого похода, многотысячная армия победоносного султана, вооружённая до зубов и безукоризненно подготовленная, воссоединилась с гораздо более скромным по количеству солдат батальоном шехзаде, ждущего своего повелителя на обговорённом месте: около равнины Мардж Дабик, где должно было развернуться роковое сражение. Не тратя времени на обширные приветствия и торжественные приёмы, только переступивший порог чужого лагеря Селим Грозный мгновенно распорядился собрать всех полководцев в главном шатре для обсуждения плана атаки, и застигнутый врасплох такой спешкой Сулейман, даже не увидевший толком своего отца и успевший только поцеловать ему руку в традиционном поклоне, сразу с долей лёгкой досады настроился на долгие, насыщенные дебаты. По жизни в столице он вспоминал, что, будучи ещё маленьким наследником, редко виделся с отцом, поскольку тот постоянно пропадал на военных советах, которые порой длились часами, или проводил несколько заседаний за один день и даже в собственных покоях умудрялся уединяться с пашами, вместо того чтобы коротать вечернее время с семьёй. А теперь и Сулейману тоже предстояло влиться в военное ремесло, проникнуться всеми потаёнными тонкостями умелого ведения грамотной и выгодной политики, принять полноправное участие в обсуждении наравне со старшими воинами и продемонстрировать свои таланты, чтобы добиться расположения и неоспоримого доверия со стороны будущих подчинённых. Просторный, поражающий своими размерами шатёр султана, разбитый в самом центре лагеря, с самого начала собрания давил на Сулеймана своими пёстрыми тканевыми стенами, безжалостно наседая на него со всех сторон и беззастенчиво крича ему в лицо о царящем внутри непревзойдённом превосходстве, так что порядком растерянный шехзаде чувствовал себя загнанным в ловушку, словно взятая на мушку обречённая лань, на которую он сам всегда с таким упоением охотился. Вычищенный до блеска и тщательно выглаженный военный кафтан, идеально облегающий его стан, сдавливал ему горло застёгнутыми наглухо крупными пуговицами, создавая неприятное ощущение недостатка желанного воздуха, и от этого, казалось бы, незначительного неудобства шехзаде страдал больше всего, ибо неизменно привык носить более свободную, не стесняющую движений одежду, предпочитая строгой военной форме обычную рубашку. Но перед отцом появиться в подобном развязном виде он просто не мог, тем более все без исключения визири, стоящие в одну безупречно ровную шеренгу рядом с троном повелителя согласно строгой дворцовой иерархии, переступили порог шатра в похожем походном одеянии, ничем не выделяясь из общей массы. Бросив лишь один потаённо любопытный взгляд на важных военных советников, половину из которых он видел впервые, Сулейман в приступе несмелого замешательства обнаружил, что их одинаково каменные лица, не выражающие ни единой эмоции, были пугающе серьёзны, в зрелых чертах пролегли глубокие морщины, а расчётливые глаза, неотрывно смотрящие прямо перед собой, сверкали холодно и сдержанно, не пересекаясь друг с другом без крайней необходимости. Вокруг негласно установилась нерушимая атмосфера непререкаемого подчинения, основанного на неприкосновенном авторитете, беспрекословного послушания и сурового порядка, пренебрежение которым грозило забывшемуся воину суровым наказанием. Султан Селим, известный своей неукоснительной точностью и почти безумной страстью к соблюдению издавна установленных правил, не терпел от своих подопечных проявления даже малейшей дерзости: когда он говорил, нарочито неторопливо, в властной манере растягивая слова, всем до последнего следовало хранить молчание, вставить слово разрешалось лишь с его прямого позволения, ровно как и приблизиться к карте или перебить речь одного из советников с целью возразить ему. Никто не смел покидать своё место без должного одобрения и нарушать единый ряд, построенный с чётким соответствием статусам и боевым заслугам, поэтому Сулейман, ощущающий некую неловкость перед другими полководцами, превосходящими его как возрастом, так и достижениями, добытыми кровью и потом на поле боя, решил вообще не двигаться без веской причины, как только занял предназначенное ему место около самого трона повелителя. По правое плечо от него замер рассудительный Синан паша, закрепивший за собой пост Великого визиря, и с ним, пожалуй, Сулейман был знаком ближе прочих государственных деятелей, так что рядом с этим опытным и мудрым воином он чувствовал себя не так тревожно и беспомощно. Для погрузившегося в собственные мрачные размышления шехзаде, непозволительно часто вбирающего в грудь вязкий спёртый воздух переполненного шатра, пронизанного терпким запахом сгоревшего воска, краткое приветственное слово застывшего перед великолепным позолоченным троном Селима прошло будто в тумане, он не разбирал отдельных фраз, не успевая вникнуть в их смысл, резковатая, правильно и уверенно поставленная речь отца слилась в единый громогласных гул, напоминающий шумящую на горизонте грозу. И лишь тогда, когда не признающий долгих отступлений повелитель перешёл сразу к делу, мгновенно завладев навострённым вниманием слушающих его в идеальной тишине воинов, Сулейман очнулся от предательского наваждения, сбросив с себя постыдное оцепенение, и поспешно напряг слух, пронзённый мимолётным испугом, что он что-то упустил, пока позволил себе отвлечься. Прекрасно понимая, что того не допускают притязательные требования, молодой наследник украдкой взглянул исподлобья на отца, стоящего в пугающей близости от него, так что их разделял всего лишь шаг, и получил редкую, но такую соблазнительную возможность детально рассмотреть его бесподобный властный образ, внушающий непреодолимое желание покоряться любой его воле и способный излишне трепетных воинов повергнуть в благоговейный страх. Его походный кафтан, сшитый из дорогой персидской ткани, ничуть не пестрел многообразием узоров и выглядел довольно просто, широкие, статно расправленные плечи покрывал короткий бурый мех молодого соболя, надёжно защищающий от первых осенних холодов, на голове красовался традиционный тюрбан с серебряной брошью полумесяца, а к сильному бедру, обтянутому кожаными штанами, льнули отделанные красным бархатом драгоценные ножны, в которых пряталась господская сабля. Потеряв дар речи от обрушившегося на него тихого восхищения, Сулейман жадно скрадывал ненасытным взглядом все подробности величественного облика султана, всё больше забывая об осторожности, но стоило бдительному повелителю бегло покоситься на забывшегося шехзаде, как тот поспешно отвёл глаза, смущённо потупив их в пол. Наивно он понадеялся, что отец просто ненароком взглянул на него, чтобы в чём-то убедиться, и миг спустя снова вернётся к прерванным объяснениям, но прожигающий наследника тяжёлым взором Селим и не думал отворачиваться, продолжая нестерпимо пристально наблюдать за ним. — Битва на Мардж Дабик чрезвычайно важна для нас, — ровным глубоким тоном говорил султан, оставаясь невозмутимым, и его всё более настойчивый взгляд немилосердно прижимал Сулеймана к земле своей властной силой, заставляя его невольно сводить плечи. — Если мы возымеем успех, то откроем себе путь на Каир. Вот почему разработку плана сражения я доверил своему единственному сыну, шехзаде Сулейману. Настал его черёд принести пользу нашей прославленной Империи. Немало заинтересованные словами повелителя визири все как один повернулись к молодому воину и бесцеремонно нацелили на него сверкающие неуёмным любопытством и щекотливыми предубеждениями взгляды, без предупреждения набросив на него целых шквал нетерпеливых ожиданий. Под их немигающими взорами Сулеймана пронял острый озноб, никак не связанный с пробивающимся в шатёр через прореху в тканях промозглым осенним ветром, ему немедленно захотелось поскорее спрятаться от сокрушительной волны чужого требовательного предвкушения и трусливо сбежать от испепеляющих его на месте суровых глаз отца. Бесконтрольное волнение пойманной птицей затрепыхало в разгорячённой учащённым дыханием груди, заглушая даже неуравновешенное биение возбуждённого сердца, в горле поселилась мучительная сухость, а все нужные слова словно выветрились из головы, оставив после себя сиротливую пустоту. Только прошлым вечером Сулейман вместе с Ибрагимом всю ночь напролёт разрабатывал идеальный план для будущего сражения, чтобы поразить отца и заслужить его искреннее одобрение, правда, утверждать, что шехзаде внёс неоценимый вклад в становление этого замысла, явно не следовало, поскольку в этом крылся безобидный и вместе с тем достаточно внушительный обман. На самом деле, большую часть рассуждений и разработок взял на себя Ибрагим: стоило молодому воину с головой погрузиться в стратегические размышления, к которым он питал непобедимую страсть, и его уже было не остановить. Слова лились из него нескончаемым потоком, столь стремительным и уверенным, что Сулейману порой приходилось останавливать его, чтобы осмыслить услышанное, указка так и металась по карте, точно и обдуманно прослеживая ход битвы, и осознавший неоспоримое превосходство в этой сфере своего удивительно способного друга шехзаде предпочёл просто молча вникать в его складные речи, лишь иногда намекая ему на какие-то детали, позабытые им в пылу рассуждений. Когда по окончании обсуждений перед двумя юными воинами предстал дотошно составленный план, не несущий в себе ни малейших изъянов, Сулейман от души поблагодарил Ибрагима за оказанное содействие и, не скрываясь, прямо приписал ему все заслуги в создании этого замысла, хотя скромный юноша, как всегда, начал отмахиваться, смущённый его похвалой. Так и получилось, что военная кампания, подготовка которой лежала на плечах наследника, в действительности была сконструирована обычным неопытным парнем, только начавшим развитие своей военной карьеры и ещё никому не известным. Как бы то ни было, Сулейману предстояло слово в слово повторить трудоёмкий замысел Ибрагима перед всеми султанскими чиновниками и при этом, к его собственному стыду и огорчению, выдать проделанную другом работу за свою, дабы избежать возмущений со стороны гордых пашей и ещё более страшного негодования Селима, ни за что не признавшего бы план, составленный простым солдатом. «Аллах, помоги мне! — мысленно взмолился внутренне дрожащий Сулейман, по небрежно снисходительному жесту султана покидая место в общем ряду и выступая вперёд к разложенной на полу карте. — Пусть всё получится!» — На нашей стороне неоспоримое преимущество, поскольку мы владеем лучшей в мире артиллерией, — собравшись с духом, начал Сулейман, превозмогая ущемляющее стеснение перед высокопоставленными пашами и беями, что сосредоточенно изучали его пытливыми взглядами, внимая каждому его слову. Голос его предательски дрогнул, но потом заметно окреп, налившись необходимой уверенностью. — Поэтому для победы в этой битве нам необходимо использовать пушки. Именно тяжёлые орудия решат исход сражения. В центре войска будут находиться главнокомандующие, — Сулейман, вооружившись указкой, обозначил предпологаемое ядро армии и при этом выразительно покосился на неотрывно следящего за его движениями отца, — вместе с янычарами и азапами. Перед тюфекчи мы поставим… — шехзаде на миг замолчал и взметнул глаза к потолку, припоминая, какое именно число называл Ибрагим, — …около трёхсот повозок, расположим их полукругом и соединим между собой цепями. За этим ограждением мы укроем наши пушки, которые смогут беспрепятственно вести стрельбу по противнику. На одном дыхании воодушевлённый собственными свободными речами наследник выложил перед Советом весь план, даже не успев осознать трепетные мгновения своей незначительной славы, и, закончив выступление, вернул указку стражнику, после чего отступил от карты, развернувшись к султану, и замер под прицелом его оценивающего взгляда с опущенной головой, не осмеливаясь взглянуть на него. В овеянном величественной тишиной шатре повисло угнетающее безмолвие, пропитанное отчётливым движением кропотливой умственной работы: раздумывающие над планом визири погрузились в череду глубоких размышлений, расчётливо хмурясь, и с потаённым волнением наблюдающий за ними шехзаде в застенчивом ожидании задерживался на их непредвзятых лицах, силясь распознать в них малейшие признаки удручающего неодобрения. Наконец Синан паша первым поднял голову, повернувшись к Селиму, и вопросительно наклонился к нему, обращая на него тронутый кротким желанием взгляд, на что вскоре получил покровительственный кивок султана, разрешившего ему взять слово. — Смело могу сказать, что этот план превосходен, — с долей сдержанной теплоты в голосе заявил бывалый воин и перевёл одобрительный взор на Сулеймана, пробудив в нём первую волну неподдельной радости. Остальные визири согласно закивали, пробормотав что-то благосклонное в адрес наследника. — В нём учтены мельчайшие детали и всё продуманно до последней подробности. Не сомневаюсь, что этот замысел принесёт нам победу. — Я тоже так думаю, — вмешался другой полководец, занимающий место ближе к концу шеренги, и с нескрываемым восхищением посмотрел на Сулеймана, даже позволив себе чуть улыбнуться. Польщённый его похвалой, наследник невольно пожалел, что не знал его имени. — Ваш шехзаде обладает умом истинного стратега, повелитель. Мы приятно удивлены его выдающимися способностями. — Я принимаю этот план, — внезапно бросил Селим, едва незнакомый Сулейману чиновник успел закончить, и опустился на свой трон, едва уловимым взмахом руки приказав сыну вернуться в шеренгу. — Я возглавлю центральную армию. Синан паша командует правым флангом, Юнус паша — левым, шехзаде Сулейман руководит тылом. Теперь можете идти, даю два дня на подготовку. Получившие соответствующие приказы визири первыми склонили головы, другие присоединились к ним, включая занявшего прежнее место Сулеймана, несколько озадаченного тем, что отец доверил ему управлять войсками в его первой же битве. Возможно, так он наградил его за безупречно продуманный план и оказал ему невиданную честь? Или решил на деле испытать способности сына, бросив его в самое пекло тяжёлого сражения? Истинные мотивы султана неизменно оставались для шехзаде сплошной неразрешимой загадкой, но сейчас вникать в тайные стремления отца ему совсем не хотелось: вместе с уходящими прочь визирями покидая господский шатёр, он мог думать только о том, как обрадуется за него Ибрагим, когда узнает о его новом назначении. По-настоящему поражённые мудрыми мыслями наследника, ничего не подозревающие советники от души поздравляли будущего великого полководца с успешным выступлением на собрании, и всё больше впадающий в неприятную неловкость Сулейман вынужденно отвечал им счастливым взглядом и вежливой улыбкой, насквозь сквозившими отвратным выражением подлого обмана. Теперь, когда заветный Совет остался позади, на него обрушилась ледяная волна острого сожаления: и зачем только он обманул отца, утаив от него истинного создателя победоносного замысла? Ему присудят чужие заслуги, будут восхищаться им и ждать от него выдающихся дел, а его скромный, никому неизвестный друг так и останется непризнанным гением! Неужели так будет всегда? Неужели обычные рядовые воины, в жилах которых нет ни капли королевской крови, обречены вечно оставаться в тени тех, кому просто повезло оказаться на самой вершине?
