Дельфины плавают в шторм

Жажда власти, ярость, любовь и ненависть — все это опасные чувства. И если не держать их в узде, то достаточно и одного из них, чтобы привести человека к беде.

Ибрагим паша, «Великолепный век»

56 серия

      Нежные сумерки уже незримым пушистым крылом распростёрлись над бренным миром, подминая под себя весь роскошный необъятный город и окрашивая его в лилово-синие тона, приправленные насыщенным золотом. Веющие непринуждённой прохладой тени беспрепятственно разбегались по опустевшим улицам, стыдливо прячась в недоступные постороннему глазу закоулки, но Михримах успела переступить заветный порог родного безопасного дворца ещё до того, как первые признаки назревающей вечерней темноты заприметились среди аккуратных жилых домов Стамбула, неуловимо вытесняя прочь последние догорающие родники живительного света. Край безупречно чистого неба, видневшийся за многочисленными каменным башнями Топкапы и густыми кронами садовых деревьев, подёрнулся сиреневый дымкой, и пролетающие над головой юркие лесные птицы, торопясь добраться до своих гнёзд, стремительно чертили по нему маленькими точками, почти сливаясь с матово-синей вершиной. Неразборчиво нашёптывающий что-то сказочно интересное странник-ветер с особой услужливостью кружил около невозмутимо шагающей по узкой парковой тропинке госпожи, застенчиво подступая к ней то с одной, то с другой стороны, чтобы невзначай куснуть за ушко или накрутить на невидимый палец влажный завитый локон, выбившийся из-под капюшона дорожного плаща. Когда необходимость прятаться окончательно пропала, испытавшая невыразимое облегчение Михримах сдёрнула с головы бархатную ткань, подставляя обожжённое солнцем лицо исцеляющим вихревым потокам, и обрадованные её откровением воздушные струи с новой силой налетели на неё, норовя первыми коснуться чувствительный кожи и взметнуть подолы маскировочного одеяния. Благодаря быстро остывающему дневному зною промокшая насквозь после бесславного купания в море одежда полностью высохла за несколько мгновений, теперь лишь сохранившие немного морской влаги распущенные волосы могли указывать на то, что приключилась с молодой госпожой, но она надеялась по пути в свои покои никого не встретить, дабы избежать нежеланных расспросов. Ей всё ещё было ужасно совестно за то, что она не поставила никого в известность, хотя бы тётушку Хатидже, на плечах которой отныне лежала забота об оставшейся в одиночестве племяннице. Возможно, так было бы даже лучше: спокойная и рассудительная, сестра султана всегда видела и слышала больше, чем другие, благодаря своей удивительной способности непритязательно наблюдать за всем со стороны, объективно оценивая происходящее с точки зрения здравого смысла, и её развитой с годами мудрости Михримах могла бы без всяких сомнений довериться… Встряхнув головой, юная госпожа поспешила отогнать от себя эти приятные, но маловероятные мысли: даже понимающей тёте она боялась признаться в своих странных способностях, не говоря уже о пророческих снах и прочих необъяснимых явлениях. Без преувеличения, она была готова скрываться до тех пор пока Ибрагим и отец не вернутся, а потом всё это постепенно сойдёт на нет и забудется, да и пропадёт сама цель обращаться за помощью к её новым друзьям. По крайней мере Михримах трепетно тешила себя надеждой, что ей не придётся рассказывать всю ошеломляющую правду Ибрагиму, расположением и симпатий которого она и без того слишком сильно дорожила.       Одно ещё больше усмиряло неподкупную тревогу молодой госпожи: несмотря на все непреодолимые трудности, выбивающие из колеи неудобства и обременяющие сомнения, ей всё-таки удалось передать бесценное сообщение султану и его визирю, и теперь они наверняка сумеют избежать какой-то смертоносной опасности, что неутомимо кружит над ними, словно жаждущий крови стервятник, нацелив на них свои безжалостные когти… Стервятник! Если бы она только знала, кто он такой и что его связывает с османскими вельможами! Да ещё эта таинственная «госпожа» Ясемин, которой зачем-то понадобилось преследовать самых важных людей в османском государстве… Хотя Михримах прилагала все возможные усилия, чтобы добраться до сути происходящего и сделать что-то поистине полезное для пропавших без вести воинов, сложных вопросов в её голове появлялось всё больше, а ответов она просто не находила, чувствуя себя совершенно одинокой и беспомощной, как оставленный товарищами раненый солдат, противостоящий в одиночку целой армаде до зубов вооружённых врагов. Захолустная тенистая тропка, извиваясь плавными зигзагами, вывела её на главную дорогу, открытую на всеобщее обозрение, ограждённую искусно подстриженными кустами и вымощенную мелкой галькой, оглушительно шуршащей при каждом шаге. Именно эта аллея, ничуть не прикрытая переплетёнными между собой ветвями высаженных в отдалении деревьев, напрямую вела ко дворцу, считаясь самой короткой, и Михримах, немного помявшись перед ней в нерешительности, всё же рискнула ступить на неё, мысленно умоляя Аллаха, чтобы он никого не направил в её сторону и позволил ей беспрепятственно добраться до Топкапы. Воровато оглядевшись, госпожа шумно погрузила свои башмачки в каменную крошку и как можно скорее, но при этом не слишком настойчиво направилась к заветным дверям, испепеляя их трепетным взглядом и от сдавившего её впечатлительное сердце неуёмного волнения забыв как дышать. Ещё несколько целеустремлённых шагов, и она окажется под надёжными сводами огромного дворца, а там недалеко и до уютных покоев, где можно будет с чистой совестью отвлечься от всего внешнего мира и тщательно изучить все посетившие её возбуждённые мысли, не страшась тайного преследования или чужого неугодного вмешательства…       — Михримах!       Пронзительный, сплошь пронизанный отчётливыми резкими оттенками глубинного страха голос крайне не вовремя догнал Михримах в тот момент, когда она уже почти достигла намеченной цели и позволила себе наивно обрадоваться тому, что её никто не заметил. Ей не составило труда безошибочно определить, кому принадлежал этот неподдельно встревоженный тон, звучавший непривычно надорванно и звонко, и, оказавшись в плену его потаённых властных переливов, имеющих наследственное происхождение, она не могла не подчиниться сквозившей в нём покровительственной силе, чем-то напоминающей неоспоримый авторитет в голосе её матери. Резко замерев на месте, молодая госпожа обречённо прикрыла глаза, уловил стремительно приближающийся прямо к ней суетливый шорох галечного покрытия, и великим усилием воли заставила себя медленно обернуться навстречу позднему обывателю дворцового сада, чей стройный высокий силуэт неумолимо настигал её, двигаясь уверенно и легко, словно парящая над водой птица. Неброское летнее платье с широким декольте и длинными фатиновыми рукавами плотно облегало идеально складную фигуру Хатидже, выделяясь на всеобщем зелёном фоне бледным голубым цветом, широкий подол невесомо стилился позади неё, подметая землю, распущенные шелковистые волосы, обрамлённые сумрачной синевой, возбуждённо прыгали по осанистым плечам, сдуваясь назад ещё тёплым ветром. Провожая направляющуюся к ней госпожу немигающим взглядом, Михримах, возможно, ощутила бы привычный сладостный всплеск любовного восхищения при виде статной и гордой красавицы, если бы ещё издалека не распознала в её оживлённых карих глазах неприкрытую тревогу, выражение которой больно опалило её окутанное сожалением сердце, заставив испытать сокрушительный прилив непримиримой вины.       — Где ты пропадала? — без всяких предисловий выпалила суровым голосом Хатидже, замирая перед потупившей взор племянницей, и склонилась над ней, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Я чуть с ума не сошла, охрана обыскала весь дворец! Разве можно вот так исчезать неизвестно куда ни свет ни заря, никого не предупредив?!       — Простите, тётушка, — присела в извиняющем поклоне Михримах, не смея поднять бесконечно стыдливый взгляд на Хатидже из опасения оказаться под атакой её искромётных глаз, которые в порыве особенного сильного гнева становились обжигающе холодными и начинали внушать праведный страх. Внезапно она вновь почувствовала себя маленькой нашкодившей девочкой: со времён глупого и неосознанного детства тётя так на неё не срывалась. — Я очень виновата… Но у меня была причина так поступить! Поверьте, я бы никогда не пошла на такое, если бы не знала, что всё делаю правильно.       — И куда же ты ходила? — по-прежнему сурово осведомилась Хатидже, с бесцеремонным вниманием оглядывая племянницу с головы до ног. — Какие такие особенные секреты могли у тебя появиться, что я не заслуживаю узнать о них?       — Я… Я ходила в город, — испустив долгий вздох безысходности, выдавила из себя Михримах и обречённо поморщилась, услышав сдавленный вздох ужаса от ошеломлённой этой новостью госпожи. — Я знаю, опасно, всё такое… Но мне пришлось!       — Это не просто опасно, это неприемлемо! — снова вспылила сестра султана, всплеснув руками, и её метающий молнии взгляд загорелся огнём решительного негодования. — Госпожа может посещать город только в сопровождении стражи, и то, после получения разрешения! Неужели ты не понимаешь, Михримах? Твоя мать поручила тебя моим заботам, когда уезжала в санджак, и что я ей скажу, если с тобой что-нибудь случится?! А твой отец? О нём ты тоже не думаешь? Что бы он сказал, узнав, какому риску подвергает себя его единственная дочь!       — Мне очень стыдно, правда, — совсем тихо пролепетала окончательно раздавленная этими справедливым упрёками молодая госпожа, бросив на разгневанную тётю полный немого раскаяния взгляд. — Я всего лишь хотела помочь…       Небрежно взмахнув изящной рукой, словно показывая своё нежелание что-либо слушать, Хатидже порывисто отвернулась от притихшей племянницы и принялась мерить лихорадочными шагами примятую гальку, расхаживая из стороны в сторону и приложив соединённые ладони к плотно сжатым губам. На её поразительно живом лице, хоть и страшно бледном от пережитого волнения, сменилось столько противоречивых выражений, что пристально следящая за ней украдкой Михримах никак не могла различить какое-то одно, способное однозначно указать на обуревающие её тяжёлые чувства. На самом деле, ей хорошо было знакомо это взвинченное поведение: Хатидже всегда вела себя подобным образом, когда пыталась бороться с неусидчивой тревожностью, порой перерастающей в умопомрачительную панику, но в этот раз старшая госпожа будто намеренно взяла себя в руки, чтобы невольно не сорваться. Судорожно вздохнув, она наконец остановилась, ещё больше насторожив Михримах своей точёной неподвижностью, и ещё несколько мгновений простояла так, размеренно дыша, прежде чем обернулась на молчавшую девушку, обратив на неё уже совсем другой, смягчившийся и проницательный взгляд.       — Я верю тебе, милая, — гораздо более спокойно заговорила Хатидже, изучая немного растерянную столь необычной переменой в её состоянии госпожу ни к чему не обязывающим взором, в котором теперь читалось тоскливое сочувствие. — Наш повелитель попал в беду, и мы все хотим ему помочь. Я тоже тоскую по нему. Но, что бы ни случилось, мы обязаны быть сильными и сохранять светлость рассудка. Опрометчивые действия ничего не изменят, а лишь усугубят положение.       — Я понимаю, госпожа, — горячо заверила тётю воспрянувшая духом Михримах, отвечая ей твёрдым взглядом, и даже чуть приосанилась, окрылённая её поддержкой. — Вот почему я всё продумала и решилась на это осознанно.       — Но что тебе могло понадобиться в городе? — уже скорее озадаченно, чем негодующе спросила Хатидже, недоуменно склоняя гордо посаженную на грациозной шее голову к плечу, и тут же предупреждающе нахмурилась, в упор посмотрев на девушку. — Только, Аллахом заклинаю, скажи мне правду. В такое сложное для нас время между нами не должно быть тайн. Обещаю, что выслушаю тебя и постараюсь понять, что бы ты ни рассказала. Может, я тоже смогу помочь.       «Нет, не сможете», — удручённо возразила про себя Михримах, еле сдерживая беспомощное отчаяние, и вмиг у неё безнадёжно перехватило дыхание от осознания того, что настал роковой момент её неминуемого разоблачения, который с недавних пор являлся ей в кошмарах, наседая на неё со всех сторон постыдным страхом. Отказать Хатидже в такой невыносимо справедливой просьбе она никак не сумела бы: слишком сильно она любила сестру своего отца и беззаветно доверяла ей, хотя и не делилась с ней тёплыми чувствами, которые с недавних пор питала к Великому визирю, имевшему неосторожности завладеть её неопытным и невинным сердцем. До сих пор она никому не раскрывала свои способности и надеялась и дальше сберечь их в сокровенном секрете, однако, не исключено, что мудрая госпожа рассуждала правильно и давала действительно важные советы. В конце концов, не может же Михримах прятаться всю жизнь от внешнего мира, и без того полного собственных многовековых секретов! Наступила пора побороть этот закоренелый страх и показать своё истинное лицо, а дальше будь что будет.       — Я обнаружила это в себе совсем недавно, госпожа, — замявшись в приступе пугливой робости, начала Михримах, не веря тому, что всерьёз решилась на подобное, и на одно нереальное мгновение ей почудилось, будто она попала в очередной свой пророческий сон, и говорила всё это вовсе не она, а некое бесстрашное существо внутри неё, чей далёкий призрачный голос она привыкла слышать в своей голове перед встречей с морскими обитателями. — Дело в том, что… Я умею разговаривать с дельфинами.       Рассказ сперва вязался неуверенно и скомкано, напоминая просто неудачный набор никак не связанных между собой фраз, отказывающийся подчиняться дрожащий голос звучал неестественно и хрипло из-за предательского кома в горле, излишне встревоженное дыхание порой прерывалось, не позволяя довести до конца сокровенную мысль. С предельным вниманием слушая племянницу, Хатидже то непонимающе хмурилась, то настороженно щурила сосредоточенные глаза, то в неподдельном удивлении приподнимала брови, совсем как её старший брат, но при этом не проронила ни слова, ни разу не перебив молодую госпожу. Между тем Михримах всё больше увлекалась собственным повествованием, говорила сначала сбивчиво, осторожно и сжато, но потом окончательно отбросила в сторону любые предубеждения, проникнувшись своей непростой историей, делясь которой, не расставалась с непривычным ощущением, словно всё описываемое происходило вовсе не с ней. С головой бросаясь в самые дебри, она и не заметила, как поведала тёте абсолютно обо всём: о том, как впервые услышала зов дельфинов на городском пляже, гуляя по Стамбулу с Ибрагимом; о том, как общалась с ними, когда тайком сбежала из дворца, и они предсказали ей бурю; наконец, о первом вещем видении, разгадка которого должна была спасти жизнь Сулейману — именно с этой целью она уходила в город, не думая о собственной безопасности. Не умолчала она и о страшных таинственных пиратах, угрожающих османскому правителю и его визирю, но это известие скорее не на шутку напугало восприимчивую Хатидже, чем помогло ей понять суть рассказа. Так или иначе, Михримах призналась ей во всём, сбросила с себя свинцовые оковы столь долго обременяющей её необъяснимой тайны, и после этого, закончив говорить, она, как ни странно, испытала невиданное облегчение, словно избавилась от неподъёмной тяжести, много лет стесняющей всю её жизнь. Кто же знал, что делиться с кем-то своими секретами настолько приятно? Кое-что, однако её всё-таки насторожило: реакция Хатидже оказалась слишком уж серьёзной, она не произнесла ни слова, когда Михримах выжидающе посмотрела на неё потаённо тревожным взглядом, терпеливо наблюдая за ней, а только всё больше хмурилась, и на её помрачневшем лице выступала пульсирующая жилка заметного напряжения. Вероятно, старшая госпожа задумалась над чем-то очень крепко и тщательно, но над чем именно, Михримах понятия не имела, и это её изрядно пугало. Что теперь думает о ней тётя? Считает её странной или выжившей из ума? Раздумывает, верить ей или нет?       — Спасибо, что поделилась со мной, Михримах, — немного странным голосом, чуть дребезжащим от скрытого смятения, произнесла вскоре Хатидже и легко коснулась ладонью плеча племянницы. — А теперь возвращайся в свои покои, тебе нужно отдохнуть. Я скоро навещу тебя.       Не успела обескураженная госпожа обратиться к тёте с наводящим вопросом, что так настойчиво трепыхался в её озадаченном разуме, вытесняя все прочие мысли, как сестра султана уже повернулась к ней спиной и стремительно зашагала в глубь сумрачного сада, оставив пребывающую в неразрешимом замешательстве девушку в полном тоскливом одиночестве. Немало настороженная её поведением, Михримах не трогалась с места, продолжая в упор глядеть ей вслед, и предательские противоречия скапливались в её заглохшем сердце, будто огромная штормовая туча. Что всё это значит? Неужели Хатидже что-то знает, но отказывается говорить? Или она немедленно настрочит срочную записку Хюррем в Манису, чтобы поведать о сумасшествии её дочери? Никогда ещё собственная судьба не казалась Михримах такой туманной и непредсказуемой, никогда ещё её не одолевали такие злостные сомнения. В этот момент, оставшись в неприкосновенном одиночестве, ощутив холодную пустоту в груди и щемящее молчание в сознании, она с неотвратимой ясность поняла, что её непонятно откуда возникший удивительный дар в то же время был для неё настоящим проклятьем.

***

      — Так что произошло, реис? — не сумев скрыть проскользнувшую в усталом голосе тревогу, поинтересовался Ибрагим, выжидающе воззрившись на сидящего напротив него Киная, чья неизменно гордо поднятая голова теперь удручённо повисла, а осанистые плечи уныло сгорбились, придавая ему печальное сходство с каким-то измождённым странником, сбившимся с пути. — Почему наш план провалился? Мы же продумали всё до мелочей, всё шло как надо.       Распустив по попутному ветру легкокрылые паруса, покинувший опасную пристань Исеравана «Свободный», быстро набирая скорость, стремительно нёсся по холмистой водной глади наперерез бросающимся ему под влажный борт робким волнам, без всякого сожаления оставляя позади полный жестокого разврата и отвратного беспредела пиратский город, оседающий в измученном сознании ужасными воспоминаниями. Как только корабль снялся с якоря и немедленно взял курс в открытое море, торопясь исчезнуть в рассеянной ночной мгле, уже подёрнутой первыми робкими поползновениями утреннего сияния, до того как неугодные вражеские взгляды неизбежно заметят его и смогут отследить его направление, вся порядком утомлённая, взволнованная и выбившаяся из сил команда испытала всеобщий прилив неизгладимого облегчения, подпитанного вполне оправданным осознанием, что на какое-то время отважные моряки могут с чистой совестью забыть о своих заклятых врагах и почувствовать себя в безопасности на родном судне. Еле различимые вдалеке нечёткие силуэты низких покосившихся построек злополучного прибрежного городка неотвратимо таяли и зыбким туманом растворялись перед глазами подобно предательскому миражу, зато впереди, насколько хватало взгляда, вновь простирался неизведанный, дышащий неприкосновенной свободой необъятный горизонт, влекущий бесстрашных странников своей невинной чистотой и обещающий новые удивительные открытия, ждущие их на пути в османскую столицу — самый прекрасный и роскошный город в мире. Мнительный рассвет, веющий осенней тоской, застенчиво забрезжил на восточном скате куполообразного неба, затянутого синеватой дымкой, и первые бледно-золотистые ленты, предвещающие скорый восход солнца, протянулись по воздушному пространству, мягко вплетаясь в тёмную шевелюру светлеющего небосвода. У самой кромки бескрайнего моря затаился матовый розовый оттенок, что словно бережно прокладывал будущую дорогу восстающему светилу, безошибочно угадывая, где найдут сокровенное пристанище его вездесущие лучи, однако до настоящей, окутанной утренним холодом зари было ещё далеко, и не желающая столь быстро покидать свой кратковременный пост затянувшаяся ночь пока продолжала честолюбиво властвовать над спящим миром, только-только почуявшим близкое пробуждение. Когда «Свободный» поспешно устремился на запад, один за другим преодолевая невидимые морские рифы, вокруг ещё царила беспросветная темень, так что устроившиеся на верхней палубе под открытым небом путешественники, что расселись тесным кружком прямо на полу, а кто-то — на лестнице, зажгли масляную лампаду и расположили её в центре, чтобы хоть немного разогнать надоедливый сумрак, внушающий каждому неприятные подозрения. Непривычное для овеянных густыми тенями глаз, насыщенное жёлтое пламя возбуждённо плясало за мутным стеклом, беззастенчиво разбрасывая по деревянному полу равномерно мигающие блики, и теперь все члены знатно пополнившейся команды могли беспрепятственно видеть друг друга, и на лице каждого так или иначе отражалось долгожданное расслабление, чем-то напоминающее предсмертную отрешённость, характерную для опасно раненного зверя, предвкушающего неминуемую кончину от рокового выстрела безжалостного охотника. Сгрудившись вокруг своего павшего духом капитана, преданные товарищи молча наблюдали за ним сочувствующими взглядами, тонко ощущая съедавшее его непомерное отчаяние: глубоко проникнувшись потаённым разочарованием своего брата, как своим собственным, верная Фурия заняла место по правое плечо от него, устроившись рядом с ним с подобранными под себя ногами, слева же расположился мудрый Шамиль, чьи затянутые неразрешимыми противоречиями разноцветные глаза причудливо мигали под прицелом бледного огня, приютив в себе игривые блики. Будучи близким другом долговязого штурмана, молодой Грач находился возле Кошачьего Глаза, уставившись неподвижным взглядом в пылающие недра лампады, точно пытался там отыскать желанные ответы на возникшие в его голове непростые вопросы, и впервые со дня знакомства с неунывающим дозорным Ибрагим замечал за ним подобную подавленность, никак не соответствующую его резвому нраву. На тёмной лестнице, куда едва ли добиралось греющее мерцание единственного фонаря, в напряжённом молчании застыли Кит и Эсин, ни разу даже не обменявшись одинаково задумчивыми взглядами, Тимьян и Халим нашли себе места в общем круге, предпочитая находиться ближе к капитану, и по неусидчивому состоянию обоих матросов было видно, как сильно они хотели хоть чем-то помочь своему лидеру, будь то постыдные раны или внутренняя борьба, постепенно подтачивающая гордое существо храброго морского волка. Сам Ибрагим, после пережитого потрясения и последовавшего за ним невыразимого счастья, теперь никак не мог отпустить от себя даже на миг бесценную подругу своей далёкой юности: аккуратно прильнув худым плечом к его плечу, Пегах ожидаемо держалась подле него, копируя его непринуждённую позу, и её очаровательные глаза, будто изнутри слепящие каким-то воодушевлённым сиянием, были расслабленно прикрыты, а тщедушное тело, что мгновенно окоченело от беспрепятственно гуляющего по палубе промозглого ветра, закуталось в тёплый бурый плед, заботливо предоставленный ей добрыми моряками. С другой стороны от османского визиря восседал в несколько настороженной позе Сулейман, немного оправившийся после трудного побега, и беспрестанно мерил погружённого в напряжённое безмолвие Киная чуть ли не требовательным взглядом, жаждая, наконец, получить необходимые объяснения, и кротко тлеющие в его льдистых глазах огненные всполохи придавали его пристальному взору некое хищное выражение, невольно пугающее Ибрагима своей настойчивостью.       — Зехир каким-то образом узнал о нашем замысле, — безжизненным голосом сообщил притихшему экипажу Кинай, привлекая к себе внимание всех присутствующих, и даже задремавшая было Пегах, услышав переливчатый тембр капитана, разомкнула полусонные глаза, вопросительно посмотрев на него. — Фурия прекрасно справилась со своей задачей: заманила этого шакала в пустую комнату, чтобы я смог спокойно прикончить его без лишних свидетелей. Я притаился за окном, когда они вошли, и был готов завершить дело, однако… Стервятник сразу раскрыл Дельбар, и я еле успел спасти её от его смертоносного клинка. Тут же этот подлец позвал на помощь своих дружков, и нам ничего не оставалось, как спасаться бегством. К сожалению, Зехир всё ещё жив, а это значит, что он по-прежнему преследует нас. Мы находимся в ещё большей опасности.       — Наш отряд тоже потерпел неудачу, капитан, — внезапно заговорил предельно сосредоточенный на каких-то своих кропотливых размышлениях Шамиль, обращая на обернувшегося к нему Киная несколько растерянный взгляд, так и метающий неподдельным замешательством. — Когда мы с Тимьяном, Севером и Китом проникли на пиратскую посудину, разделавшись с немногочисленной охраной, то в темнице обнаружили только пустую камеру, а в ней — двоих матросов без сознания. Словами не передать, как нас поразило это зрелище. Сколько бы мы ни искали, так и не смогли найти султана Хазретлери, и в итоге нам пришлось уйти ни с чем.       — Не смогли, потому что мы сбежали сами, — вмешался в разговор Сулейман, внимательно взглянув на всё так же изумлённого Шамиля, и затем выразительно покосился в сторону Пегах, которая сдержанно кивнула, подтверждая его слова. — Я не из тех, кто привык дожидаться помощи, вместо того чтобы действовать. Однако, признаю, что очень тронут вашим стремлением спасти меня. Твои товарищи проявили себя как истинные воины, Кинай реис. — Султан обернулся на капитана, который поднял на него потухший взгляд, и признательно склонил перед ним голову, из-за чего тенистые глаза Зверя неуверенно блеснули приятным изумлением. — Я в долгу перед всеми вами и никогда не забуду вашей самоотверженности. Спасибо вам всем.       Объятые мрачным огорчением глаза отчаянных моряков, что все как один устремили на говорившего проникновенные взгляды, самозабвенно вслушиваясь в его слова, неожиданно запылали воскрешающим торжеством, и их сгорбленные под тяжестью досадной неудачи спины выпрямились, а понуро опущенные головы поднялись, так что в следующее мгновение перед немало удивлённым Ибрагимом предстали совершенно другие матросы, по-прежнему сильные и смелые, готовые бросить вызов любой тайной угрозе. Сердце обрадованного столь разительной переменой визиря согрела неподдельная благодарность ко всем этим необычным странникам за их непоколебимую верность, преданное следование собственным идеалам и непререкаемую готовность отдать жизнь за того, кого совсем недавно они так упорно презирали. Казалось, только теперь он понял, как неуловимо всё изменилось с тех пор как пираты впервые атаковали «Свободный»: искренне признательный отважной команде, Сулейман отныне смотрел на Киная и его подопечных с нескрываемым уважением, которое, как успел заметить бдительный Ибрагим, было теперь взаимным, исчезла былая закоренелая подозрительность, истаяли вороватые поползновения заклятой ненависти, и всё более очевидным становилось всеобщее желание зарыть топор войны и перейти от бессмысленной вражды к плодотворному сотрудничеству, способному принести процветание обоим мирам. В памяти сама собой всплыла заключённая между султаном и реисом сделка, обещающая османским воинам безопасное возвращение в родной Стамбул, а вольнолюбивым странникам — свободное плавание в водах Чёрного моря и гарантию самого повелителя на отсутствие угрозы со стороны других турецких судов, и, с неосознанным упоением наблюдая за тёплой переглядкой, дребезжащей между Сулейманом и Кинаем, Ибрагим вполне оправданно допускал соблазнительное предположение, что после минувших событий данное обеими сторонами слово могло обрасти новыми, куда более выгодными условиями, которые позволили бы навечно закрепить этот необычный союз. Разве стоит упускать возможность обзавестись поддержкой таких умелых воинов, чья самоотверженность едва ли не превосходит боевой задор лучших османских солдат?       — Выходит, мы напрасно рисковали своими шкурами, спасая этого героя, — неожиданно прозвучал в мягкой непринуждённой тишине резкий голос молчавшего до сих пор Кита, резанув безупречный слух Ибрагима откровенным презрением, и его ошпаренное лютым возмущением сердце с привычным жаром заколотилось в груди, так что он с трудом удержал себя от опрометчивого желания наброситься на дерзкого матроса. Поискав его испепеляющим взглядом, визирь обнаружил его сидящим на лестнице в отталкивающе развязной позе, и в воспоминаниях у него разящей молнией вспыхнул непрошеный образ Зехира, поражающего сокрытой в нём порочной самоуверенностью. — Могли бы и не стараться, он и сам справился. Всё равно мы еле ноги унесли с этой посудины, чуть падалью не стали.       — Тебе напомнить, по чьей прихоти мы оказались в столь опасном положении? — порывисто обернувшись на вальяжно развалившегося на ступеньках Кита, беззастенчиво бросил ему в лицо внезапно вспыливший Шамиль, и его прежде спокойный и рассудительный тон вдруг окрасился явным намёком на еле сдерживаемую ярость, так что застигнутый врасплох Ибрагим лишь в немом недоумении уставился на штурмана, обескураженно моргая. Никогда ещё ему не доводилось наблюдать этого всегда мудрого и невозмутимого моряка в приступе истинного гнева. — Это ведь ты бросил нас один на один с целой оравой этих шакалов и даже не потрудился помочь нам! Где тебя носило в этот момент, хотел бы я знать!       — Я сдерживал натиск подкрепления с другой стороны! — мгновенно зажигаясь неукротимым пламенем запальчивого возмущения, словно сухой лес в знойный день, готовый запылать от одной неверной искры, прошипел в ответ Абан, прижимая товарища к земле своим тяжёлым взглядом. Ибрагим мгновенно напрягся, почуяв назревание ссоры, и беспомощно переглянулся с встревоженной Пегах, которая лишь крепче прильнула к его плечу, переводя с одного матроса на другого потерянный взгляд. — Если ты меня не видел, это не значит, что я сбежал, как последний трус! И вообще, не моя проблема, что вы настолько беспомощны, что не можете справиться без меня!       — Да как ты смеешь!..       — Довольно! — повелительно повысив суровый голос, прервал разгоревшуюся перепалку Кинай, резко поднимаясь со своего места, и обвёл двух вышедших из себя моряков строгим взглядом, в котором читалось властное предупреждение, заставившее забывшихся товарищей мгновенно замолчать. Верная Дельбар тотчас подскочила следом за братом, будто собиралась оказать помощь в сдерживании обезумевших от ярости матросов, и смерила каждого из них таким осуждающим взглядом, что Ибрагим сам невольно ощутил себя виноватым. — Всё это уже в прошлом, так зачем бередить старые раны? К тому же, что вы себе позволяете на глазах у всех?! Или вы забыли, что на нашем судне присутствует гость?       Смущённые и униженные справедливым криком капитана, пристыженные моряки поспешно отвернулись друг от друга, пряча пылающие взаимным возмущением взгляды, и виновато понурили головы, хотя, если мелькнувшее в быстро остывших глазах Шамиля трепетное раскаяние почудилось Ибрагиму вполне искренним, то в добровольные сожаления Кита он никогда бы не поверил. В самом деле, крупный морской волк, по-прежнему держащий подбородок гордо приподнятым, бросил на разнявшего их Киная не менее ненавидящий взор, как будто бы чересчур враждебный для обычного раздражения, и даже не стал имитировать муки совести, предпочтя демонстративно рухнуть на прежнее место. Расслабивший выжидающе затвердевшие плечи Кинай наградил сломленного жестоким стыдом Шамиля веским кивком, когда тот в выражении неоспоримой покорности склонил перед ним голову, пробормотав тихие извинения, и затем, к собственному лёгкому удивлению Ибрагима, повернулся прямо к нему, обратив в его сторону мгновенно потеплевший взгляд. Вопросительно изогнув брови, визирь с безмолвным недоумением всмотрелся в его безмятежные глаза и вдруг сообразил, что те изучали вовсе не его, а сидящую рядом Пегах, которая ещё больше смутилась, осознав, что превратилась в объект всеобщего неусыпного внимания. Желая поддержать подругу, Ибрагим ободряюще подмигнул ей и помог подняться, в то время как Кинай уже приблизился к приятно ошеломлённой девушке, остановившись в шаге от неё, и окинул её непривычно ласковым взором.       — Сегодня нам удалось спасти ещё одного пленника, ставшего заложником в грязных лапах Стервятника! — громко, чтобы все услышали, провозгласил реис, бегло обведя палубу торжествующим взглядом, и затем доверительно склонился к робко глядящей на него снизу вверх Пегах, чуть понизив голос. — Как твоё имя, хатун?       — Меня зовут Пегах, реис эфенди, — робко представилась скованная стеснением девушка, кинув на капитана застенчивый взгляд, в котором теплилась искренняя благодарность, и торопливо присела перед ним в мимолётном поклоне. — Я бесконечно благодарна Вам и Вашим ребятам за разрешение остаться с вами. Впервые за многие годы я чувствую себя в безопасности.       — Добро пожаловать на борт «Свободного», Пегах хатун, — дружелюбно улыбнулся ей Кинай, отклоняясь, и в властной манере вскинул голову, опустив на неё мягкий взгляд. — Чувствуй себя как дома. Полагаю, вы с Ибрагимом знакомы, так что, когда мы приплывём в Стамбул, ты сможешь начать новую жизнь. А пока я и мои друзья сделаем всё, чтобы тебе было комфортно.       — Спасибо, Кинай реис, — снова поклонилась ему Пегах, кротко скользнув по его поджарому телу с некоторым восхищением в ясных глазах, и от этого выражения, почему-то особенно ярко отразившегося в подсознании Ибрагима, того охватило странное возбуждение. Уважительно кивнув в ответ сначала бывшей пленнице, а потом и визирю, капитан бесшумно отошёл, оставив друзей в одиночестве, и только тогда непонятная предупреждающая остервенелость улетучилась из возмущённо затрепетавшего сердца Ибрагима, возвращая ему прежнее неизгладимое умиротворение. Ладонь его скользнула под утеплённый плед, наброшенный на плечи Пегах, ей на талию, и плавным движением воин прижал подругу к себе, стрельнув в спину уходящему Кинаю отводящим взглядом.       «Я сам могу защитить её, со мной она в безопасности. Однажды я потерял её, но впредь этого не повторится. Я сберегу её, чего бы мне это ни стоило, и не быть мне воином, если я не сдержу данного слова».

***

Воспоминание, в котором Ибрагим

сомневается.

23 августа 1516 года, окрестности Халеба.       Сплошная непроходимая стена беспрестанно шелестящих деревьев, одетых в одинаково пёстрое зелёное убранство, безостановочно мельтешила перед расплывчатым взглядом, с каждым минувшим мгновением теряя свои очертания, и вскоре весь замкнутый в пределах небольшой лесной поляны обезлюдевший мир стремительно закружился в бешеном круговороте перед ошалевшими глазами, так что все немногочисленные тёплые краски, от чёрно-бурого до ярко-золотого, смешались в одну неразборчивую массу, окутывая предельно сосредоточенное сознание мутным туманом. Беспрерывное движение, разгоняющее по приведённому в тонус телу объятую пламенем кровь, вынуждающее порядком измождённое, выдохшееся сердце с удвоенной силой биться в разрываемой болезненным недомоганием груди и выталкивающее наружу из сжатых стальным напряжением лёгких драгоценный, выжженный дотла сухой воздух, подхватило податливое, увлечённое опьяняющим воинственным азартом существо в каком-то безумном танце, своевольно бросая его из стороны в сторону в порывистых движениях, а оно, охваченное жадным упоением, даже не сопротивлялось, находя в столь сумасшедшей подвижности особенное, только ему ведомое наслаждение. Ни признака недопустимой усталости, ни единого намёка на постыдное желание отступить и хоть на миг оборвать стройное течение бесконечной борьбы, одна лишь исступлённая, почти умалишённая страсть прилагать всё больше сокрытых в натренированных мышцах сокровенных сил, с невиданной лёгкостью пускать невесомое, вытянутое в стальную струну тело в очередные гибкие развороты, одна лишь ненасытная жажда всё дольше ощущать в побелевших от незаметного онемения пальцах резную рукоять заветного смертоносного клинка, что словно являлся продолжением чужой резкой руки и с пугающей непринуждённостью разрезал заточенным лезвием ленивые скопления удушливого воздуха. После каждого такого решительного удара утончённый, пропитанный стеклянной хрупкостью, но при этом необычайно крепкий звон беспрепятственно разносился по притихшему лесному убранству, откликаясь где-то за его пределами быстро тающим эхом, ласкал навострённый слух ледяным дребезжанием витиевато вплетённых в него разнообразных нот, из пронзительного звучания которых складывалась целая песня, ублажающая своей точёностью и нерушимым ритмом и завораживающая истинной незабвенной свирепостью, тесно сопряжённой с неприкосновенным хладнокровием. Только никем не потревоженное бесценное самообладание, только безучастная ко всему вокруг стальная выдержка, только выработанное с годами плодотворных тренировок непоколебимое терпение, одаривающее поразительной зоркостью расчётливо прищуренные глаза, награждающее изумительно чутким слухом и вытесняющее из головы любые ненужные мысли, что подчас становились опаснее и неумолимее самых кровожадных врагов, ибо всякое роковое отвлечение, малейшее проявление неугодных человеческих чувств означало неизбежное поражение, вслед за которым непременно наступит бесславная смерть. В окутанном чёрной пеленой завидного отрешения разуме, разбавляя гнетущее ледяное опустошение, упруго, в такт невыносимо загнанному сердцу, пульсировало лишь это неизгонимое убеждение, похожее на давно заученную наизусть священную молитву, будто вживлённую в плоть с молоком матери, только эта непререкаемая истина, благодаря которой по-прежнему оставалось возможным продолжать этот изнурительный поединок, с каждой секундой становившийся всё свирепее, безжалостнее и решительнее.       Замыленное подступающим бездумным остервенением боковое зрение в последний момент уловило желанное трепетное движение, почти призрачное и безупречно выверенное, и тут же всё прошитое накалённым напряжением тело Ибрагима точно само собой метнулось в сторону, избегая готового обрушиться на него тайного удара, и ловко развернулось, позволив затаившему горячее дыхание воину поймать стремительно ускользающее от него лицо своего более опытного противника. Казалось, в отточенной длительной изнуряющей практикой технике шехзаде нельзя было распознать ни единого скрытого изъяна, любое его тщательно продуманное и разящее движение сквозило высоким мастерством и беззастенчиво кричало о своей усиленной подготовке, превращая его в по-настоящему грозного соперника, умеющего скрупулёзно размышлять прямо по ходу сражения и ни упускающего никакой незначительной детали в затейливых приёмах оппонента. Сколько бы Ибрагим ни уворачивался, пытаясь подобраться к нему со слепой зоны, сколько бы ни хитрил, пуская в ход все известные ему непредсказуемые манёвры, раз за разом уходящий от его запутанных атак Сулейман будто неизменно думал на шаг впереди, не упуская драгоценной возможности во всех щепетильных подробностях изучить и без того дотошно известные ему повадки своего противника, и немало раздражённый собственной неудачей Ибрагим упрямо предпринимал всё новые способы застать наследника врасплох, иногда даже забывая о необходимости держать в узде затуманивающие рассудок чувства. Стоило молодому воину всего на миг остановиться, чтобы отследить невесомое перемещение шехзаде в пределы недомягаемости чужого выискивающего взгляда, как его поджарая фигура, словно окрылённая неутомимой проворностью, тотчас опять исчезла, так что Ибрагим усилием воли подавил вспыхнувшую в груди унизительную досаду и постарался сосредоточиться на блокировке следующего удара. На этот раз интуиция его не подвела: как он и предполагал, Сулейман, воспользовавшись кратким замешательством друга, подобрался к нему сзади, и едва уловимое мановение разорванного в беспорядочные клочья воздуха прямо над ухом юного воина безошибочно подсказало ему, что над ним уже занесена чужая сабля, нацелившись прямо ему на плечо. Поспешно пригнувшись, Ибрагим вместе с тем порывисто обернулся, не покидая своей устойчивой позиции, и твёрдо встретил сокрушительную атаку, ни разу не покачнувшись от силы удара, отдавшегося глухой болью ему в руки, и два нестерпимо разгорячённых продолжительной битвой клинка с гулким звоном столкнулись в воздухе, так что из-под схлестнувшихся друг с другом бликующих лезвий посыпался сноп искр. Наконец вскинувший голову на представшего перед ним противника Ибрагим сумел заглянуть в его овеянные боевым задором голубые глаза: внимательные и расчётливые, они выражали завидное решительное равнодушие, выворачивая душу наизнанку одним лишь светящимся в их утробах хищным огнём, и непрошеное смятение без предупреждения закралось в изолированное от прочих отвлекающих мыслей сознание воина, неприятно поражённого столь разительной переменой в своём друге. Перед ним словно бы возник настоящий вражеский воин, одержимый первобытной целью немедленно оборвать пульсирующую в его упруго сокращающихся жилах бренную жизнь, его пронизывающий насквозь беспощадной решимостью взгляд казался чужим, неприятно изучающим и бесцеремонно въедливым, как если бы кто-то особенно дерзкий беззастенчиво обследовал напряжённое тело Ибрагима в поисках самых уязвимых мест, куда предпочтительнее всего нанести последний смертельный удар. Не позволяя этим страшным видениям окончательно вскружить ему голову, молодой воин усиленнее обычного сосредоточился на настоящем, стараясь не думать о том, что только что с позором испугался собственного друга, и яростно оказал отталкивающее давление на оружие склонившегося над ним Сулеймана, чувствуя, как каждая до предела натянутая мышца обеих рук, вцепленных в рукоять сабли, начинает уныло завывать от оказанного на них сопротивления.       — Неплохо, — коротко бросил ему свысока беспристрастный голос шехзаде, странно спокойный для нескольких минут интенсивного боя, и по лицу Ибрагима погладили тёплые струи его сдержанного дыхания, учащённый шум которого он сумел-таки различить сквозь оглушительную дробь собственной крови в ушах. — С защитой ты справился. Теперь твоя очередь нападать. Посмотрим, каков ты в атаке.       После этих слов Сулейман будто нарочно ослабил давление, позволив оппоненту освободить свою саблю, и в тот же миг Ибрагим напрямую набросился на открытого для нападения наследника, принявшись осыпать его точными ударами. Особого искусства в таком грубом приёме, конечно, не таилось, однако таким образом воин добивался важной цели, смысл которой когда-то раскрыл ему сам шехзаде на одной из тренировок: прежде нужно усыпить бдительность противника шквальной атакой, чтобы получить возможность переместиться в его слепую зону. Оценивающе прищурившись, Сулейман безукоризненно точно отразил все беспрерывные выпады друга, чуть отступив под его неожиданным напором, и мгновенно поймавший этот редкий момент Ибрагим рванул в сторону, ускользая от пристального внимания соперника и высвобождаясь из цепких путов его стесняющего взгляда, чей непреклонно властный блеск всё ощутимее мешал сосредоточиться. Хотя шехзаде славился своей непревзойдённой скоростью, благодаря которой выигрывал не один тренировочный поединок с менее опытным другом, молодому воину удалось незаметно подобраться к нему сбоку и оттолкнуть от себя колющим ударом в плечо, так что не ожидающий такого ловкого нападения наследник покачнулся и пригнулся к земле, вовремя уклоняясь от очередного режущего движения чужой сабли, чьё рассекающее взбаламученный воздух лезвие, угрожающе сверкая в ревнивых солнечных лучах, едва не дотянулось до господской шеи, жаждая положить конец затянувшемуся поединку. Закалённый требовательной воинской подготовкой в рядах непобедимой османской армии, Сулейман не собирался так просто сдаваться, Ибрагим прекрасно знал, что он ни за что не уступит ему такую лёгкую победу, и всё равно позволил себе немного расслабиться в сладостном предвкушении скорого торжества, поскольку шехзаде отнюдь не торопился выпрямляться и продолжать бой, так что любое его следующее промедление норовило закончиться для него сокрушительным поражением. Ощутив на онемевшем языке упоительный привкус неминуемого ликования, Ибрагим подступил вплотную к наследнику, намереваясь одним яростным ударом сбить его с ног, однако слишком поздно до него дошло, что он, сам того не ведая, совершил ужасную ошибку. Быстрее молнии Сулейман отклонился всем корпусом к земле, уперевшись свободной рукой в мягкую почву, и сделал обескураженному другу подсечку одной ногой, не позволив ему даже опомниться. Потеряв опору, Ибрагим с глухим воплем опрокинулся на траву, выпуская из пальцев оружие, и оглушительно замер распростёртым на спине под прицелом жёсткого взгляда противника, захлёбываясь неуравновешенным дыханием, прислушиваясь к обезумевшей дроби суетливого сердца и пережидая секундное потемнение в глазах от удара головой, после которого в ушах поселился надоедливый звон. Ему почудилось, будто он пролежал вот так, в цепкой неподвижности, не имея возможности пошевелиться, целую вечность, хотя на самом деле спустя несколько размытых в ушибленной памяти мгновений ему удалось приподняться и сесть на траве, и даже от этих медленных, крайне осторожных движений к горлу подкатило противное недомогание, а непреодолимое головокружение едва не подкосило его, вынудив рухнуть обратно на землю. Превозмогая предательское помутнение в плавающем взгляде, лихорадочно прыгающем с одного дерева на другое, Ибрагим нашёл наконец более осмысленным взором знакомый, чуть рассеянный по краям силуэт оппонента, что уже успел очутиться в пугающей близости от него, безоружного и беззастенчиво открытого для нападения. Запрокинув голову, поверженный воин неаккуратно столкнулся с непредвзятым взглядом Сулеймана, что пристально изучал его сверху вниз, не скрывая поселившегося в нём мрачного торжества, и хотел было поспешно встать, чтобы вновь схватиться за потерянное оружие, как вдруг новое неудобство остановило его, вынудив ошеломлённо замереть на месте. Прямо в его исполосованную белой испариной шею с обманчивой осторожностью уткнулся заострённый конец чужой сабли, безошибочно, словно изначально целился именно туда, нащупав особенно чувствительное место между кадыком и подбородком, и не сумевший подавить сломившее его постыдное замешательство Ибрагим испуганно отпрянул, судорожно сглотнув, но движимая уверенной рукой сабля, будто преследуя его, снова поймала его ускользающую шею, более требовательно надавив на неё. Без всяких объяснений разгадав этот тайный намёк, побеждённый воин обречённо застыл, больше не пытаясь сбежать, и через силу поднял смешанный взгляд на выросшего над ним Сулеймана, находя его затянутые непоколебимым хладнокровием беспристрастные глаза.       — «Спящий тигр», — с тонкой усмешкой проговорил шехзаде, с долей самодовольства посмотрев на Ибрагима, и затем колкий взор его немного смягчился, постепенно утрачивая прежнюю отталкивающую небрежность, и молодой воин наконец смог перевести дух, узнав своего прежнего друга. — Ты так и не научился.       — Я научусь, шехзаде, — горячо выпалил Ибрагим, чуть поморщившись от вонзившейся ему в горло сабли, и наследник, будто почувствовав его неудобства, поспешно убрал оружие, так что он с наслаждением вдохнул полную грудь знойного воздуха, восстанавливая сбитое дыхание. — Этот приём никак мне не даётся, зато есть много других, которые я успешно отражаю, так ведь? Я же почти победил!       — Ты бы победил, если бы не позволил себе забыться и потерять бдительность, — резонно заметил Сулейман, с долей покровительственной строгости окинув друга оценивающим взглядом, и затем протянул ему руку, помогая подняться с земли. — Помнишь, что я тебе говорил? Если бы волк начинал пировать ещё до того, как поймал добычу, он бы всегда оставался голодным. Ну же, соберись, Паргали, битва уже завтра! Как же я отпущу тебя на настоящее сражение, когда не могу быть уверен в том, что ты готов?       — Вы напрасно так беспокоитесь, — немного раздражённо возразил Ибрагим, небрежно передёрнув плечами, и отвернулся от наследника, чтобы тот не заметил мелькнувшую в его глазах удручённую обиду. Почему шехзаде не доверяет ему? Неужели действительно сомневается, что после стольких тренировок он не готов стать полноправным воином? — Вот увидите, завтра я покажу себя с лучшей стороны. Я буду сражаться наравне с Вашими воинам, отстаивая честь Османской Империи, и смогу победить.       — Иншалла, друг, — примирительно пророкотал Сулейман, как всегда тонко почувствовавший малейшие колебания в шатком состоянии Ибрагима, и мягко тронул его за плечо, ненавязчиво направляя в сторону лагеря. — Давай вернёмся, хватит на сегодня тренировок. Мы должны отдохнуть и набраться сил перед завтрашним боем.       Уныло кивнув, Ибрагим безропотно поддался бережному, но настойчивому прикосновению наследника, последовав за ним в глубь редкого подлеска, и почти сразу впереди показались знакомые белые шатры османских воинов, выставленные по всей равнине, а внизу между ними нескончаемыми вереницами сновали хлопотливые янычары, увлечённые кропотливой работой. Кто-то таскал тяжёлые запчасти пушек, собирая их и воздвигая на деревянные повозки, кто-то чистил огнестрельное оружие и затачивал сабли, расположившись вблизи оружейного склада, кто-то кормил лошадей и приводил в порядок их спутанные гривы и хвосты перед предстоящим сражением — словом, каждый занимался каким-то полезным делом, торопясь до захода солнца закончить подготовку к решающей битве. На небольших пустынных клочках земли, прямо в самом лагере, некоторые воины, свободные от традиционной алой формы, нарабатывали боевые приёмы, оглашая кипящий суетливой работой лагерь отрывистыми криками, но разочарованному собственной тренировкой Ибрагиму даже не хотелось смотреть в их сторону. Взмокшая от пота рубашка, бесстыдно расстёгнутая на груди, облепила его подтянутый стан, неприятно стесняя движения, спрятанная в ножны сабля с тихим позвякиванием болталась около бедра, затрудняя шаги, и именно этому дню обречено было стать одним из тех, когда подобные явные признаки эффективно прошедшего занятия, вопреки обыкновению, вовсе не радовали молодого воина, не внушая ему ни капли желанного удовлетворения. Ему всё казалось, что он что-то упустил в своих упражнениях, проглядел, не заметил, какая-то особо расстроенная часть его подавленного очередным поражением существа отчаянно влекла его вернуться на ту поляну и продолжить до умопомрачительной усталости натаскивать боевое мастерство, несмотря на обременяющее его измождение, однако он всё-таки прислушался к голосу разума и отбросил эту затею, признавая правоту шехзаде. Завтра великий день, и Ибрагим должен быть готов к нему, чтобы не опозориться перед своими новыми товарищами и зарекомендовать себя надёжным солдатом в глазах повелителя. Он вступит в эту битву с неусыпной отвагой, будет сражаться в первых рядах, поражая своей смертоносной саблей всех возникающих на пути врагов, он бросится на защиту своей Империи и победит, назло всем тем, кто продолжает сомневаться в нём. Победит, чего бы ему это ни стоило.