Дельфины плавают в шторм

Женщина всегда всё поймет, глядя просто в глаза. Слов не надо.

Хюррем Султан, «Великолепный век»

2 сезон 6 серия

      Неприкосновенное умиротворение, извечно процветающее в маленькой и уютной каюте молодого лекаря, чудесным образом повлияло на изнурённых долгой беспрерывной борьбой и сломленных непреодолимым недомоганием ослабевших существ, чьи спутанные, потерянные где-то в безвременьи тяжёлые мысли всё чаще сводились к одному исступлённому желанию поскорее забыться бесчувственным сном, способным не менее быстро и надёжно избавить их от всепоглощающей усталости. Внутри упругими волнами растекалось безвозмездное живительное тепло, приятно расслабляющее измученное физической болью тело, терпкий невесомый воздух покорными струями овевал всё вокруг подобно невидимой предрассветной дымке, и им было до невозможности блаженно дышать, так что в груди делалось свободно и тихо, как на присмиревшем после разуршительного шторма море. В податливые лёгкие вместе с ощутимым воскрешающим жаром вкрадчиво пробирался сладостный, еле уловимый аромат, чуть тронутый горьковатыми нотками какого-то сильно пахнущего отвара, иногда пробивалась разящая остринка кислых трав, засушенных и свежих, и вся эта гармоничная мешанина различных благовоний столь же успокаивающе воздействовала на робких гостей, которые оказались под таким восхитительным и неизгладимым впечатлением, что не осмеливались проронить ни слова, заколдованные чарующим благоговением. Ненасытное существо, порядком измотанное последними трудностями, жаждало пропитаться насквозь властвующим повсюду невозмутимым покоем, слиться с ним воедино, лишь бы усмирить непокорную бурю в собственной растормошенной душе, оттого хотелось вдыхать всё больше и больше целительного, завораживающе пахнущего воздуха, а с каждым новым таким прерывистым вдохом постепенно теряющее последний контроль безвольное тело высвобождалось из омерзительного плена надоедливого напряжения. Под нерушимой завесой ублажающего свинцовые глаза щадящего полумрака постепенно крепло непоколебимое осознание долгожданной безопасности, исчезала постыдная необходимость с подозрением оглядываться и каждую секунду ожидать предательского удара в спину, появлялась безмятежная уверенность, что можно позволить себе откровенно расслабиться и ни о чём не думать, по крайней мере тогда, когда вокруг явно не таилось ни малейшего намёка на скрытую угрозу. Бледно-золотистое сияние первых, беззастенчиво пробившихся внутрь тесного помещения дневных лучей благосклонно возвестило о наступлении нового, омытого морским прибоем рассвета, уже отталкивающе холодного и непривычно сурового с приближением осенней поры, но по-прежнему возрождающего некие светлые чувства в израненной душе, навеки, казалось, опутанной хитрыми коварными тенями прошедшей страшной ночи. Подобно тому, как сонное солнечное мерцание искусно чертило тусклые белые полосы на деревянном полу, забрезжущее на горизонте тихое утро обещало скорое избавление от прежних неразрешимых тревог и заставляло думать только об одном: о заслуженном отдыхе и редкостной возможности сполна насладиться маленьким счастьем.       После странного и весьма возбуждённого разговора на палубе при последнем незаметном присутствии стремительно тающей ночи вновь взявшийся за бодрое командование экипажем Кинай распорядился сопроводить бывших пленников в комнату Тимьяна, дабы умелый лекарь подлатал их многочисленные раны и помог справиться с отзвеневшим потрясением. Поскольку Ибрагим уже бывал в каюте Саттара, хотя предпочитал лишний раз не вспоминать об этом, именно он вызвался стать спутником для пострадавших повелителя и Пегах, которые едва держались на ногах от подкашивающей усталости и выглядели в целом пугающе потрёпано, особенно в изодранной и испачканной одежде и с зияющими на пыльной коже кровоточащими порезами и царапинами. Не переставая приглушённо причитать и бубнить себе под нос какие-то замудрённые лекарственные рецепты, Тимьян уверенно повёл двух немало сопротивляющихся раненых в свою скромную обитель, не слушая никаких возражений, по большей части исходивших от Сулеймана, тщетно пытающегося убедить непреклонного целителя, что его телесные повреждения совершенно не важны и не требуют какого бы то ни было медицинского вмешательства. Вопреки отчаянному нежеланию излишне гордого султана, Тимьян всё равно заставил обоих войти к нему в комнату, в том числе шедшего замыкающим Ибрагима, и, едва очутившись в столь миролюбивом, тихом месте, поистине собравшем в себе любые дурманящие поползновения сокровенной безмятежности, все присутствующие мгновенно отбросили прочь одолевающие их предубеждения, покорённые охватившим их священным покоем. Уже без прежнего ропота Сулейман и Пегах, повинуясь мягким просьбам невозмутимого лекаря, устроились на единственной кровати, сев на непрогибаемый матрас рядом друг с другом, так что их одинаково сгорбленные под неизгонимым бременем вырубающего недомогания плечи непринуждённо соприкоснулись, а оставшийся без места, но ничуть на то не раздосадованный Ибрагим отошёл в сторону, чтобы не мешать целителю заниматься пациентами. Какое-то время, будто потерявшее всякое значение в тёплом жилище доброго моряка, Тимьян кропотливо трудился над каким-то лечебным настоем, поразительно быстро смешивая в своём рабочем уголке множество самых разных ингредиентов, и внимательно наблюдающий за ним Ибрагим видел только часть его оживлённых трудов, не решаясь подойти ближе, чтобы ненароком не смутить застенчивого матроса. Словно очарованные всеобщим тягучим молчанием, нарушаемым лишь беспрерывными бормотаниями расположившегося у дальней стены каюты Саттара, умело колдующего над целебным раствором, Сулейман и Пегах сидели на кровати в полной тишине, даже не обмениваясь взглядами, но на смертельно переживающего за них обоих визиря подобное затишье действовало возбуждающе, заставляя его мучиться неосмысленным беспокойством. А что, если им гораздо хуже, чем они хотят показать? Что, если их разъедает адская боль, но они просто боятся признаться в этом, страшась собственной слабости? Хотя, на Пегах такое честолюбивое поведение совсем не похоже: по одному только взгляду на её болезненно бледное, худое лицо с выпирающими скулами и ввалившимися в череп глазами становилось понятно, что даже при всём жгучем желании она бы не смогла утаить своё истинное состояние. Но вот Сулейман… Мелко вздрогнув от непрошеных тревожных предположений, Ибрагим сделал шаг к кровати, замерев сбоку от повелителя, который даже головы не повернул в его сторону, уставившись на свои колени непроницаемым взглядом.       — Повелитель, могу я чем-то помочь? — вполголоса осведомился воин, близко склоняясь к неподвижно сидящему на матрасе султану и пытаясь заглянуть в его овеянные зловеще холодным равнодушием мутные глаза. — Только скажите, я сделаю что угодно.       — Ты не целитель, — ровным, безупречно отрешённым голосом отрезал Сулейман, ничуть не пытаясь сдержать прорвавшуюся наружу ошеломляющую резкость, что отравленным шипом вонзилась в недоумённо застывшее сердце Ибрагима, вынудив его непонимающе нахмуриться. Повелитель нарочно не смотрел на него, избегал его взора, но визирь был уверен, что, если бы сейчас их взгляды случайно встретились, он бы не увидел в ледяных глазах напротив ничего, кроме отталкивающей бесстрастности. — Поэтому молчи и не вмешивайся. Свой шанс ты уже упустил.       Обескураженно отклонившись, Ибрагим уставился на султана потерянным взглядом, в замешательстве моргая, но Сулейман больше ничего не сказал, снова погрузившись в какие-то свои мрачные мысли, и глаза его ещё глубже потонули на беспросветном дне неприступного безразличия, что выросло между друзьями, как незримая, но крайне прочная стена. Невольная свидетельница несостоявшегося разговора, Пегах украдкой взглянула на Ибрагима исподлобья и сочувственно сморщилась, словно пытаясь молчаливо его подбодрить, а потом отвернулась, приковав освещённый смутным интересом взор к развернувшемуся к ним лекарю. Держа в руках прозрачный пузырёк с набранной в него едко-жёлтой жидкостью, что ядрённо переливалась под несмелыми лучами утреннего солнца, беззвучно плескаясь за пределами хрупкого, мерцающего неуловимыми бликами стекла, Тимьян неторопливо приблизился к раненым, продолжая о чём-то отдалённо беседовать сам с собой, и ещё не оправившемуся после испытанного смятения Ибрагиму пришлось посторониться, чтобы дать ему место. Вооружившись чистыми бинтами, Саттар трепетно аккуратным движением выплеснул на каждый кусок несколько капель заветного отвара, и чуткого носа воина коснулся щекотливый насыщенный аромат, ощутив который, он невольно отпрянул, поморщившись от отвращения.       — Хорошенько оботрите этими бинтами все свои ссадины, — деловито приказал лекарь, с завидной беспристрастностью наблюдая за тем, как пациенты, всеми силами стараясь скрыть свою неприязнь к остро пахнущему настою, брезгливо отворачиваются, с некоторым подозрением изучая покрытые жёлтыми вкраплениями бинты. — Будет жечь, но это пройдёт. Зато боль сразу как рукой снимет.       — Мы бесконечно благодарны Вам за помощь, Саттар эфенди, — незамедлительно поблагодарила целителя чуткая Пегах и, превозмогая исказившее её прекрасное лицо омерзение, тепло улыбнулась ему, послушно поднося бинт к одной из своих царапин на открытом плече. Сулейман подле неё наградил искусного моряка признательным взглядом, чуть кивнув ему. — Где же Вы научились такому тонкому мастерству?       — О, у меня всегда была особая страсть к медицине и травам, — охотно пояснил Тимьян, приятно удивлённый вежливым любопытством девушки, и тут Ибрагим с отчётливой ясностью понял, что робкому лекарю внушительно не хватало такого откровенного общения, которое при этом ни к чему его не обязывало. — Ещё до того как я присоединился к Кинаю и его друзьям… Моё прошлое вообще очень запутанное, Пегах хатун, и тем не менее я избегаю о нём говорить.       — А я уверена, что это очень интересная история! — мгновенно ухватилась за предоставленную возможность Пегах, подавшись к лекарю, и почти с мольбой заглянула в его травянистые глаза, просяще изогнув брови. — Может, расскажете? Тогда нам будет не так тоскливо сидеть здесь, да и от боли отвлечёмся.       Неприкрытая растерянность затаилась в смешанном взоре застигнутого врасплох этой невинной просьбой целителя, так что он ошеломлённо замер и какое-то время не мог выговорить ни слова, то ли из-за охвативших его неразглашённых предубеждений, то ли от приятного удивления, что гостья столь искренне интересуется его прежней жизнью. Втихаря наблюдая за развернувшейся перед ним занимательной сценой, Ибрагим не противился одолевающим его глубинным сомнениям по поводу того, правильно ли поступила Пегах, решив вот так сразу, пусть даже и утончённо вежливо и аккуратно, вмешаться в чужое прошлое, и решительно отказывался признаваться самому себе в том, что и сам был бы не прочь послушать историю Саттара — одного из самых загадочных и скрытных членов команды «Свободного». Только не проронивший ни слова Сулейман продолжал всё с тем же безучастным видом восседать на кровати, хмуро понурив пасмурный взгляд и не проявляя ни малейшего интереса к завязавшейся беседе, и первым приложил смоченную лекарством ткань к глубокому порезу на щеке, мгновенно зашипев сквозь стиснутые зубы от проснувшейся в ране жгучей боли. Этот незначительный звук, выражающий страдания покалеченного пациента, словно выдернул Тимьяна из неугодной задумчивости подобно отрезвляющему зелью, и он торопливо встряхнул головой, будто избавляясь от собственных неприятных мыслей. Зажимая бинт на плече и ощутимо напрягаясь от обещанного недомогания, Пегах продолжала с той же ненавязчивой надеждой наблюдать за целителем в ожидании его ответа, и её золотистые глаза всё больше округлялись, невольно умиляя Ибрагима поселившейся в них детской наивностью.       — Я не могу отказать гостям, — наконец покорно вздохнул Саттар, с деланной безмятежностью улыбнувшись просиявшей девушке, и сразу сам приободрился, заметив, каким неподдельным восторгом окрасился её лучистый взгляд. — Так уж вышло, что моя мать была богатой и весьма влиятельной наследницей знатного рода Адилоглу, а отец — обычным блудным бродягой, который бросил её ещё до моего рождения. Моя мать родила меня в Анкаре, но она не хотела этого плода, считала его порочным и незаконным, поэтому с самого детства я был лишён родительской любви. Отца я никогда не видел, а мать превратила меня в своего раба, чтобы отомстить предателю, чья ненавистная ей кровь текла теперь и в моих жилах. Много лет я как мог терпел её издевательства и мучения, позволял ей делать со мной всё, что заблагорассудиться, пока однажды я не понял, что надо что-то менять. Я сбежал из дома, оставив позади несчастную жизнь, но будущего у меня не было. Тогда я прибился к компании дервишей-лекарей, которые охотно приняли меня, и начал обучаться целительству, а позже решил отправиться в одиночные странствия и посвятил себя бескорыстной помощи людям. Потом я встретил Киная и его бесстрашных матросов, и вот я здесь.       — У Вас была тяжёлая жизнь, — осторожно заметила Пегах, с бесконечным сочувствием в печальных глазах смотря на потупившего неуверенный взгляд Тимьяна, и затем вдруг протянула к нему руку, мягко опуская тонкую ладонь на его предплечье, спрятанное под слоем разноцветной одежды. От этого на первый взгляд невинного жеста что-то внутри Ибрагима возмущённо встрепенулось, и он мгновенно напрягся, с нарастающим раздражением наблюдая за девушкой. — Я знаю, каково это — жить в неволе и не принадлежать самому себе. Зато сейчас Вы счастливы, не так ли? Пусть эти грустные воспоминания Вас не тревожат, Тимьян.       — Спасибо, Пегах, — просто отозвался безмятежным голосом Саттар, поднимая на бывшую пленницу растроганный взгляд, и с едва заметной нежностью улыбнулся ей в ответ, чем ещё больше раззадорил впавшего в странное возбуждение визиря. Пробудившийся в нём праведный гнев опалил стеснённую грудь страстным огнём, но тут же бесконтрольная ярость сменилась запоздалым раскаянием, и от пронзившего его справедливого стыда воина бросило в жар.       «Да что это со мной? Неужели я ревную? Как это глупо!»       Порывисто отвернувшись от Пегах и Тимьяна, Ибрагим мысленно поклялся себе больше не смотреть в их сторону, пока целитель не позволит пострадавшим покинуть лазарет, и в выражении тайного отторжения сложил руки на груди, напряжённо нахмурившись. Что, в самом деле, с ним происходит в последнее время? С тех пор как они с Пегах снова встретились, спустя столько лет вынужденной разлуки, он готов был сердиться на любую мелькавшую рядом с ней близость и в исступлении враждовать за её бесценное внимание даже с собственной тенью! Неужели теперь, когда давняя избранница его беззаветно влюблённого сердца наконец вернулась к нему, он не сумеет отделаться от беспочвенных подозрений и навсегда останется таким подозрительным и чёрствым, не доверяющим даже своим друзьям? Свирепо встряхнувшись, Ибрагим поспешно отогнал надоедливые убеждения, вселяющие в него непрошеное чувство вины, и тут же его взвинченное беспокойство бесследно растаяло, а на смену ему пришло мучительное сожаление, обращённое не столько к беспричинно оклеветанному Саттару, сколько к ничего не подозревающей Пегах, которая точно никогда бы не одобрила его вызывающего поведения. При очередном боязливом взгляде на сидящую в отдалении девушку, что в этот момент над чем-то искренне и заливисто смеялась, оглашая маленькую комнату волшебными переливами своего неповторимого голоса, сокрушительная волна бескрайней нежности затопила благоговейно очарованное ею существо Ибрагима, и он сразу нашёл желанный ответ на возникшие в его голове неприятные вопросы. Он всего-навсего любил её, по-прежнему любил до последнего своего вздоха, и никакое время, никакие жизненные испытания и никакие козни коварной судьбы не могли этого изменить.

***

      Беспорядочная россыпь мелких искристых звёзд заманчиво мерцала далеко в бесприютной вышине, напоминая разорванное ожерелье из чистейшего жемчуга, бесчисленное количество трепещущих блёсток непринуждённо выстраивалось в незамысловатые линии и причудливые фигуры, образуя хорошо узнаваемые созвездия, что устроились каждое на своём месте в ночном небе, рассказывая какую-то свою удивительную историю. Тёмный бархат наливал бескрайний небосклон обманчивой тяжестью, из-за чего тот будто становился глубже и обширнее и, казалось, медленно опускался прямо на ничего не подозревающий мир, норовя накрыть его незримым чёрным крылом гигантского ворона. Ни единого дымчатого облака или распухшей от сокрытого в ней безудержного дождя тучи не проплывало над вольными просторами отдыхающего моря, ничто не заслоняло безупречное сияние холодных, надменно взирающих на земную жизнь свысока звёзд, так что и тут и там то и дело вспыхивали неуловимые белые блики, кротко отражаясь в бесконечно шумящей водной глади. Словно истощённая голодом, тщедушная луна превратилась в утончённый остроконечный серп с серебристым лезвием, изящно изогнутым когтем пронзая податливое небесное полотно, и её ничтожного света едва ли хватало, чтобы осветить морскую гладь — лишь одинокое, раскроенное беспрерывной рябью пятно белёсого света застыло где-то на краю невидимого горизонта, с поразительной прыткостью скачущее по извилистым волнам. В напоённом девственной свежестью льдистом воздухе не чувствовалось ни малейшего грозного аромата затаившейся в тенистом поднебесье сокрушительной бури, ничем не нарушаемое умиротворение растекалось по спящему миру вместе с тёмной солёной водой, в неизведанных глубинах которой будто беззастенчиво купалась стыдливо обнажённая ночь, искусно пряча от неискушённых плотоядных глаз все божественные прелести своего призрачного тела. Неподдельно ласковые волны робко лизали чёрными языками влажные бока одинокого судна, застигнутого в самом разгаре своего невиданного путешествия безвременно обрушившейся на морские просторы тьмой, оказывающее незаменимую услугу подводное течение подгоняло ладно скроенный корабль вперёд, неся его навстречу ослепляющему мраку, и только зажжённые по всему периметру верхней палубы путеводные огни щедро освещали дорогу гордому страннику, искореняя обосновавшиеся в его скромной обители бесстрашные тени. Казалось, тоскливая пустота навечно прижилась среди стройных, пронзающих покатые небесные склоны мачт, однако убеждение это на самом деле являлось досадным заблуждением: ничем не защищённая от мечущегося по ней бесшумного ветра палуба бережно пригрела в своих раскрепощённых чертогах юное, безвозвратно покорённое истинной природной красотой существо, которое наивно наслаждалось чарующим уединением, а в действительности всего лишь представляло крайне интересный объект для посторонних тайных наблюдений.       Длинные серебристые волосы, легко подхваченные вольными воздушными потоками, ревностно обнимали худые расслабленные плечи, обрамляя чуть сгорбленную спину причудливо вьющимися локонами, но даже сзади, будто намеренно пряча неповторимое прелестное лицо, Пегах выглядела невыносимо прекрасно, как спустившаяся с недосягаемого неба загадочная звезда. Чистое порождение какой-то сокровенной красоты, доступной разве что бездонной небесной глубине, она с самой невозмутимой естественностью вливалась в лишённый излишней роскоши однотонный ночной пейзаж, словно бы испокон веков являлась его важной частью и просто скрывала ото всех свою божественную сущность. Плавно ступая по пустынной палубе, сплошь залитой трепещущим огненным светом, Ибрагим тихо, будто крадущийся вслед за ценной добычей хищник, приближался к восседающей на краю борта подруге, опасаясь совершать малейшие неверные движения, чтобы ненароком не спугнуть ничего не подозревающую девушку, столь безупречную в своей замкнутой позе. Затаив дыхание он без всякого смущения любовался ею со спины, околдованный тем, как грациозно и свободно танцевали её распущенные волосы, а безнадёжно утопающая в каких-то своих неведомых раздумьях Пегах продолжала так же неподвижно сидеть на перилах палубы, свесив тонкие ноги с края к самому морю и устремив незримый Ибрагиму, но определённо окутанный чем-то таинственным взгляд к падающему на них беспросветному небу. Осторожно сокращая заветное расстояние, слушавший только трепетную дробь собственного взволнованного сердца воин подходил к ней всё ближе и наконец остановился сбоку от неё, так, чтобы она смогла беспрепятственно заметить его неожиданное появление боковым зрением. Исхудавшее тело, всё такое же гибкое и стройное, не совершило ни одного движения, только немигающие, окутанные мутной пеленой позолоченные глаза неуловимо моргнули, будто прогоняя незаметно нахлынувшее неосознанное наваждение, и тогда Ибрагим, отчего-то уверенный, что не должен пока говорить, оперевшись на сильные руки, сам устроился на перилах подле молчаливой подруги и перекинул через край ноги, копируя её шаткую позу. Прямо под ним в завораживающей близости разверзлось тёмное, тихо булькающее под судном море, в умеренном темпе играющее присмиревшими волнами, и невольно заглядевшийся на эти причудливые бесформенные поползновения воин вскоре ощутил лёгкое головокружение, так что он судорожно вцепился пальцами в деревянные перила и поспешно взметнул пошатнувшийся взгляд к небу, где, напротив, зияла нерушимая неподвижность. Слева он чувствовал ублажающее тепло мерно дышащей под боком Пегах, даже слышал умильно сдержанный трепет её боязливого дыхания, тогда как сверху на него дунуло зябкой прохладой, отчего он невольно поёжился, хотя кожаный жилет, наброшенный поверх рубашки, надёжно защищал от осенней ветрености. Почти сразу, словно тонко уловив его мимолётные неудобства, Пегах непринуждённо прильнула тонким плечом к мощному плечу воина, окатив его ароматной волной приятного нежного жара, и чуть вздрогнувший от её аккуратных действий визирь покосился на неё томным взглядом, мгновенно успокоившись. Так они несколько незабвенно волшебных мгновений, слившихся для Ибрагима в одно беспрерывное течение неподкупной вечности, просидели бок о бок на безлюдной палубе в звенящей тишине, мягко наполняемой рокотливым шелестом беспристрастного моря, и каждый из них чутко ощущал постепенное изменение чужих безмолвных мыслей, будто оба их сознания слились воедино, тесно сплетаясь прочным незримыми нитями.       — Я ещё никогда не видела звёзды так близко, — почти шёпотом проронила Пегах безмятежным голосом, что так естественно прозвучал в непререкаемом ночном затишье, словно сам был переливчатой песней гуляющего между мечтами завывающего ветра. — Как будто небо падает… Пугает и восхищает одновременно.       — Я вижу, тебе уже гораздо лучше, — одобрительно заметил Ибрагим, поворачивая к ней голову, и с удовлетворением скользнул оценивающим взглядом по побледневшим царапинам на лице подруги, что уже начали затягиваться благодаря бескорыстной заботе умелого лекаря. — Тимьян отлично справился со своей задачей.       — Да, я безмерно благодарна ему, — с явной признательностью откликнулась просиявшая девушка, восторженно посмотрев на друга сверкающими глазами, похожими на золотые звёзды, спустившиеся с неба. — Он такой добрый и внимательный! Как и все они, Ибрагим. Без них я бы пропала. Тебе повезло иметь таких преданных друзей.       — Я рад, что вы так быстро сблизились, — сглотнув предательский ком в горле, выдавил Ибрагим, поспешно отмахиваясь от неугодных воспоминаний о том, с каким неподдельным благоговением Пегах не так давно смотрела сначала на Киная, а потом на Саттара, и заставил себя беспечно улыбнуться. — На этих бесстрашных моряков можно положиться, Пегах. Вот увидишь, совсем скоро благодаря им мы окажемся дома, и жизнь вернётся на круги своя.       — И какой же будет эта жизнь? — вдруг совсем тихо обронила приунывшая девушка, удручённо опуская голову, но Ибрагим успел заметить, как далёкие звёзды кроткими бликами отразились от остекленевшей поверхности её опечаленных глаз. — Ведь всё так сильно изменилось… Как бы нам того ни хотелось, прошлое уже не вернуть, а будущее так туманно… Разве есть в нём место для нас двоих, Ибрагим? Разве мы можем по-прежнему… быть вместе?       Непрошеное беспокойство внезапно закопошилось в похолодевшей груди Ибрагима, окатив его ледяным водопадом проливного дождя, и порывисто он обернулся на сидящую рядом девушку, в потерянном взгляде которой крепкими побегами разрастались въедливые сомнения. Больше всего впавшего в неугодное смятение визиря встревожило то, что подруга точь-в-точь повторила вслух его главные пугающие опасения, что не покидали его с тех пор как Пегах вновь объявилась в его жизни, воскресив в нём забытые чувства. Они оба изменились, как изменился и мир вокруг них, а значит, ничего уже не могло быть таким, как прежде, неумолимая жизнь не станет сбавлять своего бешеного темпа, чтобы дать им возможность подумать друг о друге и совместном будущем. Только через призму безутешных отрицаний и тщательных размышлений Ибрагим вынужденно признал, что Пегах права: вероятно, в этом прекрасном будущем, о котором они оба теперь так упоительно грезят, на самом деле не осталось места ни для них, ни для их исцелённой любви. Однако не привыкший так просто сдаваться воин решительно отказывался мириться с подобной несправедливостью и не собирался безвольно покоряться такой несчастной судьбе, сулившей неизлечимые страдания не только Пегах, но и ему тоже. За безмятежное счастье всегда приходилось бороться, и именно это намеревался делать Ибрагим, будучи непреклонно убеждённым, что у него и его давней подруги ещё есть шанс отвоевать себе законное место в подлунном мире.       — Наше счастье зависит от нас самих, Пегах, — проникновенно заговорил Ибрагим, не пытаясь унять возбуждённую пляску очарованного сердца, и чуть склонился к ней, так что их лица оказались в соблазнительной близости друг от друга, а в глазах можно было вычитать любое потаённое выражение. — Если понадобится, я переверну весь мир, чтобы подарить тебе светлое будущее, о котором мы всегда мечтали. Теперь никто и никогда не сможет разлучить нас. Мы будем вместе, несмотря ни на что.       — Ты правда хочешь этого, Ибрагим? — оробевшим голосом прошелестела Пегах, не отклоняясь, и открыто заглянула ему в глаза, являя ему на обозрение собственные невинные глубины приправленного пугливой надеждой взгляда. — А вдруг теперь всё по-другому? Вдруг я больше… тебе не нужна?       — Ты всегда была нужна и будешь нужна мне, Пегах, — не скрывая блаженного обожания в ласковом голосе, шепнул ей Ибрагим, самозабвенно прикрывая глаза, и теснее соприкоснулся с её дрогнувшим плечом, искореняя последнее ничтожное расстояние между ними. Он отчётливо осознал неоспоримую истину заветных слов, ещё до того как они вырвались на свободу, безвозвратно улетая к самому небу: — Я люблю тебя.       Беспомощно округлённые глаза подруги, всегда говорящие больше, чем любые её слова, полыхнули растроганным изумлением, на бледных щеках проступил нежный румянец смущения, и прежде чем она успела что-то ответить на столь неожиданное, но такое желанное признание, давший волю всем охватившим его праведным чувствам воин мягко подался к ней и ненавязчиво прильнул губами к её утончённым губам. Головокружительный прилив опьяняющего восторга затопил всё его бесконечно счастливое существо, в груди что-то маняще защемило, отбирая у него бесценный воздух, но в то же мгновение чужое сладостное дыхание опалило ему нос и губы согревающим теплом, насыщая лёгкие живительной силой. Плавно скользнув ладонью по узкому плечу подруги, Ибрагим не торопился идти дальше, предоставляя ей право выбора, и вскоре поборовшая свою стеснительность девушка безропотно отозвалась на это призывное действие, с неожиданным рвением углубляя поцелуй. Тесно соприкасаясь одинаково расслабленными телами, ничуть не опалёнными похотливым огнём запредельной страсти, сплетаясь руками и ногами, словно стремясь стать одним целым, одержимые взаимным осознанным желанием существа безвозмездно делились друг с другом своей любовью, которая выдержала непростое испытание временем и не только не угасла, но и окрепла, стала прочнее и глубже, выходя за границы простого юношеского увлечения. Слияние двух повзрослевших сердец отмеривало единый безмятежный ритм, нерасторжимая цепь чувственных взглядов выстраивала долговечную нить внутреннего понимания, и только теперь окончательно принявший собственные заветные желания Ибрагим по-настоящему осознал, как многого лишился, потеряв свою дорогую подругу. Между ними не было той обольстительной жажды, что заставляла утрачивать рассудок в попытке утолить её, не было горячего возбуждения, выворачивающего наружу все самые пошлые человеческие инстинкты, они лишь тешили себя близостью друг друга и испытывали незабвенное наслаждение, тая от избытка благородной нежности. Прошмыгнувший по морю свежий бриз обдал лицо Ибрагима солёными брызгами, и он открыл глаза, встретившись с мерцающим в темноте глубоким взглядом Пегах, полным преданной любви.       — Я тоже люблю тебя, Ибрагим, — робко выдохнула девушка ему в губы, на миг разрывая крепкий поцелуй, и они соприкоснулись лбами, неотрывно изучая друг друга обворажительными взорами и согревая чужие тела возвышенной теплотой тесных объятий. — И буду любить до последнего вздоха. Рядом с тобой никакое будущее мне не страшно.       — Нас ожидает чудесное будущее, дорогая, — широко улыбнулся ей Ибрагим, не желая даже на миг прерывать возникшую между ними притягательную близость, и ему вдруг показалось, будто сама ночь вокруг них заворожённо застыла, благоговейно наблюдая за долгожданным воссоединением двух влюблённых. Ночь или, может быть, кто-то другой?.. — Мы вместе вернёмся в Стамбул и обручимся, а потом… Потом у нас появится семья, и мы будем бесконечно счастливы. Только дождись этого, дорогая… Только дождись.

***

Воспоминание, в котором

разворачивается роковое событие.

24 августа 1516 года, окрестности Халеба, равнина Мардж Дабик.       Бушующее ярко-алое море, словно огромный всепоглощающий омут свежепролитой крови, растекалось повсюду, куда ни кинь взгляд, так что всего остального, что происходило далеко впереди, разглядеть было просто невозможно, даже если привстать на цыпочки и изо всех сил вытянуть шею, что Ибрагим пытался сделать не один раз. Сколько бы он ни старался оказаться в самой гуще судьбоносных событий, хотя бы запечатлеть своё никем незамеченное присутствие неуловимым наблюдением издалека, бесчисленное количество возвышающихся перед ним чужих крепких спин, осанисто выпрямленных, с непоколебимо напряжёнными мышцами, как назло препятствовало ему окинуть выискивающим взглядом безжизненную долину, утопающую в бесхитростном солнечном сиянии, будто в недвижимых водах чистого золота. После медлительно выползающего на лениво светлеющее небо сонного рассвета на удивление прохладное летнее утро неудержимо разогналось и стремительно наступало на окрестности пограничных земель, ублажённых редкой утончённой тишиной, которая вот-вот должна была безвозвратно разрушиться бесцеремонным вражеским вторжением и в считанные мгновения смениться несмолкаемым гомоном готовой разгореться в этом безмятежном краю жестокой бойни. Сейчас, однако, ничто пока не нарушало приятного дремлющего оцепенения, за исключением колкого импульса пробегающих по стройным рядами застывших воинов заговорщических перешёптываний да громогласных суровых приказов, выкрикиваемых чьими-то командно поставленными стальными голосами, и в один миг навостривший слух Ибрагим как будто различил среди этого суетливого шума знакомый звонкий тембр Сулеймана, созывающего к себе свой полк. Увы, самого шехзаде молодой воин так и не увидел аккурат с начала наступления и ни разу не пересёкся с ним, пока полностью обмундированная, безупречно подготовленная и решительно настроенная османская армия, покинув свой разбитый неподалёку от роковой долины лагерь ещё до восхода солнца, в унылых предрассветных сумерках продвигалась к заранее обговорённым позициям, ничуть не ломая идеально составленных равных рядов. Звенящий от ощутимого в нём лёгкого морозца девственный воздух потревоженно дрожал от сотни тысяч чужих ритмичных вдохов, наполняясь бодрящий теплом приведённых в тонус человеческих тел, бесцеремонно вытоптанная людской хозяйской поступью земля отчаянно сотрясалась от летящих в едином чётком такте твёрдо поставленных шагов, по затаившей свежее дыхание разбуженной роще разлетался противный лязг тяжёлого металла, поскрипывание начищенной кожаной сбруи, повторяющиеся через определённое количество времени вкрадчивые стуки, с какими обременённые смертоносными саблями ножны льнули к подтянутым бёдрам тысяч солдат, когда они беспристрастно чеканили доведённый до автоматизма строевой шаг. Тогда шедшему где-то позади Ибрагиму, вынужденному держаться подле закреплённых на деревянных повозках литейных пушек, неотвратимо казалось, будто весь навостривший своё неусыпное внимание взволнованный лес в горделивом молчании следил за продвижением огромной процессии, испепеляя беззастенчиво вмешавшихся в его умиротворённую обитель смертных осуждающим взглядом, и это высокомерное безмолвие сулило наглым нарушителям невиданные беды, порождённые самой всесильной природой. Поэтому молодой воин, окружённый толпой более опытных товарищей и совсем ещё юных солдат, даже младше него, несказанно обрадовался, испустив вздох облегчения, когда грозно смыкающиеся вокруг него витиеватые деревья наконец расступились и хранящая напряжённое сосредоточенное молчание армия высыпала на открытое всем ветрам пространство: часть раскинувшейся после подлеска равнины омыли пылающие красные волны. Следуя давно установленному плану, знающие каждый свою задачу полки с безукоризненной точностью рассредоточились по пустынной местности, выстраиваясь в последовательное атакующее звено: в первых рядах, обнажив ослепительно бликующие сабли и навострив остроконечные копья, непробиваемой цепью стояли янычары-азапы, сразу за ними — конница, а в самом центре армады, ревностно окольцованный своими подопечными, возвышался на рыжеватом жеребце султан Селим, чей пронизывающий до костей взор беспрестанно скользил по ожидающим необходимого приказа бойцам, будто повелитель хотел лишний раз убедиться в неоспоримой готовности своих войск. За спиной государя сразу после нескольких оборонительных рядов пехоты установили ровно триста повозок, связанных между собой цепью, и за этим причудливым ограждением прятались тяжёлые орудия, надёжно стеснённые с тыла ещё одним полком тюфекчи, которым, Ибрагим точно знал, командовал Сулейман по поручению своего отца. Хотя мотивы, которыми руководствовался Селим при распределении полководцев по разным частям армии, оставались для Ибрагима беспросветными потёмками, он против воли начинал подозревать, что повелитель намеренно разделил двух друзей, отправив их в противоположные концы войска: Сулейман занял своё место командира в самом тылу, позади всех пушек, так что его полк едва можно было разглядеть за отлитыми из добротного металла орудиями, а Ибрагим, к счастью или нет, каким-то образом оказался в оборонительном отряде, что располагался между деревянной преградой и свитой султана и должен был отстаивать неприкосновенность закрывающей пушки батареи. По иронии судьбы в первом своём сражении молодой воин очутился в полном одиночестве среди незнакомых ему солдат, вдали от своего наставника и верного друга, и щемящее беспокойство камнем давило ему на грудь, высасывая из него все жизненные соки и подстёгивая снова и снова лихорадочно проверять правильность идеально сидящей на нём военной формы, благодаря которой он сам был неотличим от янычар, и даже в пылу битвы, если они по случайности встретятся, шехзаде вряд ли бы отыскал его среди таких же красных воинов.       Леденящее кровь предчувствие растекалось по натянутым жилам, выстужая драгоценное возбуждающее тепло в натруженном теле, невыносимые ожидания сводили с ума не меньше, чем вынужденные неудобства, которые приходилось терпеть всем без исключения солдатам. Быстро разгорающийся день вскоре распалился нещадным зноем, восстающее на чистом горизонте солнце жестоко палило, словно отчаянно желало испепелить уязвимую перед его напором долину дотла вместе с собравшимися на ней воинами, и покрытая щекотливой испариной кожа под плотно прилегающей к телу формой стала липкой и горячей, а вездесущие дерзкие лучи били прямо в глаза, заставляя щуриться. От долгой неподвижности ноги онемели, так что хотелось немного сменить строгую смирную позу, но Ибрагим не смел позволить себе подобной вольности, да и не о том теперь крутились в опустошённом сознании его перемешанные друг с другом мысли: неугомонная тревога возрастала с каждым мгновением, норовя смениться бесконтрольной паникой, но при этом зажатому с двух сторон молодому воину неотступно казалось, что его одного одолевают такие противоречивые чувства. Стоящие вокруг него окаменевшие солдаты с абсолютно бесстрастными лицами выглядели до невозможности равнодушными ко всему происходящему, ни тени постыдных сомнений и уж тем более ни доли трусливого страха не мелькало в их обращённых прямо перед собой непроницаемых взглядах, отчего они походили на безжизненные статуи, покорно застывшие в ожидании команды. Украдкой осматривающий их Ибрагим готов был поклясться, что его окутанные пугливым смятением глаза округлились, мгновенно выдавая его взвинченное состояние, дыхание его учащённо трепыхало, как после продолжительной погони, а сам он потерянно не находил себе места, одновременно поторапливая роковую битву наконец-то начаться и отчаянно не желая, чтобы она наступала. Раздосадовавшись на собственную расхлябанность в преддверии столь ответственного момента, Ибрагим решительно встряхнул головой и постарался внушить себе хоть немного героической отваги, и сердце его в самом деле внезапно загорелось непривычной уверенностью, так что он допустил кроткое предположение, что окончательно избавился от тяжёлых предубеждений, однако в ту же секунду напоённый зыбким жаром стоячий воздух прорезал душераздирающий вопль — первый боевой клич.       Не успел Ибрагим толком осознать, что происходит, как прежде смирно стоящие вокруг него янычары словно по команде зашевелились, будто огромная бурная рябь всколыхнула всю зыбучую поверхность оживлённого моря, подстрекая его отдаться на волю разрушительному шторму, и с оглушительными криками сорвались со своих мест, бросаясь куда-то вперёд с поднятым кверху саблями. Растерянно оглянувшись, оцепеневший воин с внезапной обречённостью понял, что один из всего отряда так и остался тупо стоять, боевые товарищи алыми неукротимыми молниями проносились мимо него, не обращая на одинокого юнца ни малейшего внимания, и в мгновение ока всё смешалось на гудящей равнине: мир пошёл кувырком, рассыпавшись на тысячи осколков. Нужно было действовать, причём немедленно: очевидно, вражеские войска, которые Ибрагим так и не увидел вдалеке за спинами других солдат, уже начали атаку, а значит, пора переходить к обороне и защищать пушки. Так что ему делать? Бежать, но куда? Позвать Сулеймана? Ответ пришёл сам собой, когда откуда-то сбоку на него налетела мощная жёлтая фигура, промчавшись по высушенной траве быстрее ветра, и могла бы с лёгкостью сбить его с ног, если бы он вовремя не увернулся, спасая свою шею от смертельного удара. При этом он издал такой тонкий испуганный вскрик, что мгновенно сам на себя разозлился, и порывисто обернулся к предполагаемому противнику да так и замер с приоткрытым от изумления ртом: облачённый в униформу песчаного цвета с позолоченной отделкой дерзкий воин уже растянулся на земле неподплёку от него в неестественной позе с запрокинутой головой, а из его рассечённого горла хлестала тёмно-алая кровь, заливая пыльную одежду. Прикончивший его янычар, небрежно встряхнув испачканной саблей, даже не взглянул в сторону оторопевшего Ибрагима и снова исчез в гуще разбушевавшегося сражения, схлестнувшись в неистовом поединке с новым врагом. Превозмогая тошнотворную слабость и нервную дрожь в подогнувшихся коленях, Ибрагим заставил себя вновь посмотреть на только что убитого мамлюкского солдата, чьи остекленевшие глаза, овеянные мёртвой неподвижностью, с тем же предсмертным страхом взирали на кристальное небо, чтобы запомнить его броскую кочевую форму и странно массивный меч. Именно так выглядел его враг, и теперь, получив необходимую информацию, Ибрагим развернулся в сторону, откуда доносилась разрывающая слух какофония самых разных звуков: сабли противников, неаккуратно сталкиваясь в удушливом воздухе, яростно скрежетали и звенели, отрывистые крики янычар вливались в нестройный хор каких-то чужих голосов, невыносимые стоны умирающих перекрывали торжествующие вопли, с жутким хлюпом разрывалась человеческая плоть, пронзённая беспощадным клинком. Всё это разом навалилось на совершенного не способного выдержать подобное Ибрагима, чьё чересчур мечтательно воображение никогда не рисовало ему таких страшных картин, как летающие через всё поле отрубленные головы и ручьи удобряющей траву крови, но он упрямо продолжал бежать как подорванный, словно за ним гналась стая голодных волков, однако мчался он вовсе не к спасительному подлеску, куда кровавая бойня ещё не добралась, а в самую глубь кипящего в центре равнины сражения, подгоняемый непобедимым стремлением исполнить возложенный на него долг. Хотя изнутри его всего колотило от унизительного страха, а сердце так и рвалось прочь из груди, молодой воин всеми силами пытался быть смелым и, чтобы отвлечься от поразившей его безотчётной паники, неутомимо прошивал жестокое поле брани пристальным взглядом, ища новых врагов. Однако одного напряжённого взора в выросшую перед глазами песчаную пелену оказалось достаточно, чтобы понять, что это бесполезно: между двумя противоборствующими армиями, до исступления одержимыми битвой, взметнулся непроглядный ворох пыли и песка, так что мелкий сор забивался в лёгкие, мешая дышать, и попадал в глаза, а дерущиеся где-то по ту сторону пыльной завесы воины терялись из виду. Прежде чем очередной прилив безутешного отчаяния с головой захлестнул Ибрагима, на горизонте показался знакомый позолоченный силуэт мамлюкского солдата, но на этот раз молодой воин успел настроиться на первый в своей жизни настоящий поединок.       Вражеский выпад поразил его варварской резкостью, и Ибрагим еле сообразил вынести перед собой собственную саблю, хотя он не чувствовал своих оледеневших рук, чтобы отразить сокрушительную атаку. Все заученные до машинальности приёмы вдруг разом вылетели у него из головы, там образовалась глухая пустота, и тем не менее ему каким-то чудесным образом удалось небрежно заблокировать ещё несколько столь же неистовых выпадов, что сыпались на него безостановочно и отталкивали назад. Вцепившись в взмокшую рукоять двумя руками, Ибрагим мысленно приказал себе напасть в ответ, но внезапно характер атаки врага изменился, став более остервенелым и беспощадным, и новый удар пришёлся почти на его плечо, из-за чего он растерянно отступил. Полоснувший по сердцу бессознательный страх подстегнул османского воина лихорадочно дёрнуть со всей силы оружие, и он вслепую рубанул воздух с размаху, зажмурив глаза, после чего его оглушил преисполненный адской боли крик, заставивший его содрогнуться, и послышался жуткий хруст располосованной лезвием плоти. Когда же Ибрагим наконец рискнул открыть глаза, обескураженно моргая, его ошеломлённому взгляду предстал распростёртый в траве вражеский солдат, как-то неуклюже завалившийся набок: он не шевелился, трава под ним стремительно краснела от стекающих по лицу капель крови, а, опустив подёрнутые призрачной отрешённостью глаза, молодой воин с некоторым неверием увидел на собственном оружие пролитую им алую жидкость. Неужели убил?       Мамлюкский боец, однако, не собирался так легко сдаваться: удар Ибрагима хоть и нанёс ему существенную рану, он по-прежнему пылал алчной страстью к битве, в его покрасневших, совсем безумных глазах горел неистовый огонь упоительного мщения. Почуяв назревающую угрозу, Ибрагим, к собственному стыду, предпочёл поспешно отпрянуть от приходящего в себя солдата и незаметно скрыться в вихре витающей вокруг пыли, пока тот не поднялся и не нацелил беспощадный клинок на неопытную жертву. Снова османский воин, ощутивший свирепую усталость сразу после первой дуэли, пустился в бесславные бега по опасной долине, двигаясь будто в дурманящем тумане, но новая тяжёлая стычка с очередным противником не заставила себя долго ждать: навстречу ему из дымчатой завесы вынырнул мамлюкский солдат с перекошенным от звероподобной злобы лицом, и резко затормозивший по рыхлой почве Ибрагим выжидающе поднял саблю, демонстрируя готовность защищаться. Однако поединок между ними так и не завязался: решив не церемониться с неумелым юнцом, более рослый и мускулистый бывалый боец со всей силы толкнул молодого воина в грудь своим широким плечом, и тот, словно ничего не весившая пушинка, отлетел прочь, опрокинувшись на землю и больно ударившись спиной. В глазах у Ибрагима на миг потемнело, из лёгких вышибло весь воздух, ушибленные кости заломило от ноющего недомогания во всём теле, и всё же он попытался приподняться на дрожащих руках, прежде чем противник, воспользуясь его непозволительной слабостью, нанесёт последний удар. В горячих висках упруго пульсировала лишь одна роковая истина: если ты оказался на земле, ты мёртв. Судорожно вцепившись мокрыми пальцами в саблю, Ибрагим медленно поднял расплывчатый взгляд, тщетно прогоняя тошнотворную слабость, и с обречённо упавшим сердцем различил выросший перед ним мощный силуэт противника с обнажённым оружием, что склонился к нему так близко, что загораживал натренированными плечами палящее солнце. Всё внутри загнанного в угол молодого воина похолодело, когда чужой клинок занёсся над ним, зловеще блеснув в жарких небесных лучах окровавленным лезвием.       — Жаль убивать такого храбреца, — долетел до него словно из-под толщи непробиваемого льда незнакомый грубый голос, весь пропитанный откровенной насмешкой. — Надеюсь, твоя смерть будет быстрой.       — Ибрагим, нет!       В глубине души что-то невыносимо доверчивое всё ещё потаённо надеялось на чудо, но чуда так и не случилось. Обладатель другого, уже нестерпимо родного и приятного голоса изо всех сил мчался ему на помощь, бесстрашно пересекая поле ожесточённой битвы, но он опоздал. Ужасающая боль в один миг обрушилась на Ибрагима, так что всё его вывороченное наизнанку тело свело тупым спазмом, и сначала он даже не понял, куда пришёлся беспощадный удар коварного клинка, хотя отчётливо услышал, как острое лезвие вспарывает ему нежную кожу где-то на шее сбоку и в последний момент соскальзывает, задевая левое ухо, но не затрагивая бешено пульсирующую совсем рядом артерию. Всё его побеждённое существо превратилось в один сплошной ком боли: она была везде, текла по венам вместо крови, билась в груди вместо сердца, даже опрокинутый перед шатающимися глазами тёмный мир целиком состоял из боли, и в мучительно ревущем сознании вспыхнуло малодушное желание немедленно умереть, лишь бы прекратить эти невыразимые страдания. Кажется, по шее обильным ручьём потекла вязкая кровь, в нос ударил омерзительный запах металла, кажется, кто-то суетился вокруг него, судорожно хватал за руки и плечи, пытаясь привести в чувства, чей-то пронизанный беспомощным страхом голос кружил над головой, но не достигал пропавшего слуха. Так и не осмыслив и половины того, что с ним только что произошло, Ибрагим почувствовал, как бренное сознание покидает его, как бесплотные тени смыкаются вокруг него, утягивая в какую-то бездну, как тепло чьих-то безудержно дрожащих рук, поддерживающих его под спину, неумолимо тает, а последние бледные краски меркнут перед темнеющим взглядом, оставляя его наедине с нескончаемой болью. Уже проваливаясь в безвременное забытьё, Ибрагим успел сбивчиво подумать, что ему хотя бы повезло умереть на руках того, кого он больше всех любил в этом мире.       — Ибрагим! Ибрагим, ты слышишь меня?! Паргали, ответь, умоляю тебя! Паргали!       Наступила тьма…