Дельфины плавают в шторм

Если бы человек только знал, до чего он слаб и ничтожен перед роком.

Малкочоглу Бали-бей, «Великолепный век»

2 сезон 13 серия

      Преданные тени, беззастенчиво облюбовав простор безлюдной палубы, надёжно скрывали никому невидимого тайного наблюдателя от посторонних глаз, позволяя ему свободно и без каких-либо беспочвенных тревог со всем возможным вниманием следить за представшей перед ним крайне интимной сценой, главные участники которой даже не подозревали, что с самого начала превратились в безвольный объект чужих бесцеремонных исследований. Укрывшись под лестницей, ведущей на капитанский мостик, где, на удачу, поселилась неискоренимая тьма, ничуть не дрожащая от разбросанного по кораблю пронзительного огненного сияния, поглощённый своей секретной вылазкой Сулейман с непоколебимым терпением изучал пристальным взглядом двух поздних посетителей столь своевременно опустевшего борта, с хищной жадностью считывая любые их непринуждённые, удивительно складные движения, какими могли обмениваться разве что те, кто имеет беспрепятственный доступ к чужим мыслям. В самом деле, воссоединившиеся после томительной разлуки длиной в несколько лет влюблённые без малейшего стеснения наслаждались долгожданной близостью друг друга, с каждым мгновением становясь всё смелее и раскрепощённее, целый мир, казалось, сузил свои обширные границы ради их поистине романтического свидания, щедро подарив им эту поразительно прекрасную звёздную ночь, дабы они, позабыв обо всём и обо всех, отдались во власть собственных тёплых чувств. Не в силах оторвать до неприличия пытливый взгляд от двух соприкоснувшихся друг с другом гибких тел, изумительно расслабленных, податливых и доверчивых, Сулейман уже дольше положенного наблюдал за тем, как возрастает неугасаемая привязанность между Пегах и Ибрагимом, как всё чаще и сладостнее они прерываются на продолжительные глубокие поцелуи, изредка обмениваясь какими-то тихими фразами, недоступными ушам султана, как ощутимо содрогается между ними разряженный прохладный воздух, стреляя слепящими искрами, а они, точно не подмечая крепнувшей между ними нерушимой связи, продолжают обмениваться лишь томными, нежными улыбками и проницательными взглядами. Вот мягко отпрянувшая от поджарого стана Ибрагима Пегах, всё ещё тесно прижимаясь к нему всем своим худым телом, подняла на него сверкающие незабвенным доверием ясные глаза, в которых Сулейман не без недоумения распознал сокровенную печаль, а потом, плавно вытянув свою лебединую шею, исполосованную мелкими царапинами, приблизилась к левому уху воина и робко коснулась губами старого уродливого шрама, что тянулся по всей боковой стороне его шеи от уха до челюсти, въедливо пересекая навеки повреждённую плоть. От неусыпной бдительности встрепенувшегося Сулеймана не укрылось, как его охваченный странным чарующим оцепенением друг безудержно вздрогнул, то ли от пронзивших его ужасных воспоминаний, то ли от неожиданности, но не отстранился и ответил на этот бережный поцелуй бесконечно признательным взглядом, крепче прижав к себе трепещущий стан подруги. Непрошеное осознание внезапно полоснуло по сердцу Сулеймана ледяным когтем, так что у него перехватило дыхание: Ибрагим никогда и никому не позволял дотрагиваться до этой отметины, за исключением тех, кому беззаветно верил и перед кем не боялся выглядеть побеждённым и обыкновенным — простым рядовым солдатом из семьи бедного рыбака, которому чужды героизм и показное бесстрашие.       «Они доверяют друг другу. Прошло столько лет, но их любовь по-прежнему живёт и даёт им силы».       Горькая истома закралась в разомлевшую душу Сулеймана, наполняя её неразборчивым ворохом возвышенных чувств, дорогие воспоминания об оставленной в Стамбуле семье затопили всё его высушенное безутешной тоской существо, отчего внутри пробудилась глубинная печаль, вытесняющая прочь все светлые мысли. Любовь, дружба, верность, откровение… Всё это было слишком хорошо ему знакомо, всё это сопутствовало ему по жизни с самой юности, но именно здесь и сейчас, вынужденно пребывая вдали от родного дома и близких людей, разделённый с собственной кровью и оставленный с одиноким сердцем, он невольно ощущал себя покинутым и брошенным, лишённым желанной поддержки и привычного безвозмездного тепла, скованным вечным одиночеством. Даже его самый преданный и надёжный соратник в решающий момент подвёл его, поставив под угрозу его священную жизнь, даже всегда верному, рассудительному и отважному Ибрагиму султан больше не мог раскрыться полностью: что-то мешало ему сделать первый шаг навстречу отвергнутому другу и предать забвению минувшее недоразумение, а теперь, когда вновь окрылённый давно потерянной любовью визирь и вовсе перестал о нём думать, немало задетый таким неявным пренебрежением Сулейман мучился от беспрерывно кричащей внутри него уязвлённой гордости. С другой стороны, разве он сам не провёл неприступную грань между ними, выпроводив Ибрагима прочь за эту черту, разве он не приложил руку к их расколу, решив намеренно наказывать его своим равнодушием? Разве не на это он рассчитывал, стремясь оградить себя от единственного близкого ему существа в этом чужом мире?       Столь обворожительная и крайне соблазнительная сцена чужих томных поцелуев и тесных объятий вскоре опротивела впавшему в необъяснимое отчаяние Сулейману, которому отчего-то стало больно смотреть на упивающегося взаимной любовью Ибрагима, так что он порывисто отвернулся, избавив беспечную пару от своих напрягающих наблюдений, и собрался было поскорее уйти, пока его не заметили, как вдруг его настороженный взгляд неловко споткнулся об ещё одну постороннюю фигуру, миниатюрную и изящную, что неподвижно застыла по другую сторону палубы, скрывшись в густой темноте, отбрасываемой второй боковой лестницей. Резные, отполированные по краям тени ступеней, перемежаясь с такими же идеально ровными окошками тёплого янтарного света, причудливым полосатым узором ложились на притаившуюся неподалёку Дельбар, чётко выхватывая из сплошного сумрака открытые участки её медной кожи на тонких руках и вызывающе очерчивая точёное лицо с острыми чертами, окутанное выражением непримиримого подозрения. Со своего расстояния Сулейман прекрасно ловил опасный блеск её угрожающе прищуренных чёрных глаз, в ночном мареве похожих на два бездонных колодца, считывал малейшие промельки в её мрачно напряжённом взгляде, что пугающе походил на страждущий взор голодного хищника, завидевшего подходящую жертву, но не желающего расправляться с ней мгновенно. Грациозная кошачья собранность читалась в замкнутой позе подобравшейся Фурии, придавая ей ещё большее сходство с вышедшей на охоту смертоносной волчицей, неподвижный воздух вокруг неё так и трещал от скопившихся разящих молний, и сама она так увлечённо и жадно наблюдала за ничего не подозревающими возлюбленными, что совсем не замечала, как из опытного, неумолимого охотника превратилась в очередную незадачливую добычу. Бесшумно покинув собственное укрытие, Сулейман прильнул спиной к деревянной стене, слившись воедино с неприхотливой матовой тенью, и, стараясь держаться в слепой зоне одержимой девушки, медленно, с обдуманным рвением двинулся в её сторону, довольно быстро сокращая разделяющее их расстояние. Каменная неподвижность Дельбар выглядела поистине завораживающе и грозно, вот только Сулейман не собирался упускать идеальную и, вероятно, единственную возможность застать врасплох хвалёную морскую воительницу, известную своей беспощадностью к врагам и мастерским умением проворно ускользать от любых преследований.       — Так вот чем занимается наш незаменимый старпом, пока все спят? — нарочито неторопливо протянул Сулейман позади погрязшей в своём непозволительном занятии девушки, не забыв предусмотрительно понизить голос до вкрадчивого полушёпота: ни к чему, чтобы Пегах и Ибрагим знали, что за ними велась постыдная слежка.       Ради того, чтобы воочию увидеть неповторимую реакцию неукротимой Фурии, султану стоило замыслить такое забавное безумие: застигнутая врасплох воительница предательски вздрогнула от раздавшегося позади неё постороннего звука, дёрнувшись всем приведённым в тонус телом, и порывисто обернулась, в неподдельном смятении сверкая округлёнными глазами, в которых, Сулейман готов был поклясться собственным троном, на несколько мгновений задержался неугодный испуг. В вальяжной, ни к чему не обязывающей позе османский правитель предстал перед обнаруженной шпионкой, привалившись плечом к столбу рядом с лестницей со сложенными на груди руками, и не смог подавить довольную мимолётную улыбку при виде того, как овладевшее ей лихорадочное замешательство резко сменилось праведным гневом, вполне себе настоящим и ничуть не сдержанным. Как и следовало ожидать, пойманная с поличным лазутчица слишком поздно сообразила, что её раскрыли, да ещё не кто-нибудь, а сам султан, и тотчас постаралась избавиться от любых признаков опасной растерянности, замаскировав её под непробиваемой напущенностью непримиримого возмущения. Впрочем, Сулейман уже увидел всё, что хотел, и теперь просто в самой непринуждённой манере возвышался перед загнанной в угол девушкой, неторопливо проходясь по ней оценивающим взглядом, а она, словно и не собиралась признавать своего поражения, с завидной дерзкой самоуверенностью взирала на него в ответ, причём совершенно открыто и беспардонно, будто и не знала, что стоит перед повелителем всего мира. Её развязная бравада немало раздосадовала привыкшего к беспрекословному подчинению Сулеймана, однако он с готовностью влился в затеянную старпомом смелую игру и нарочно не спешил начинать накипевший между ними тяжёлый разговор, не желая уступать перед её поразительным упрямством. Так их молчаливый колкий переброс одинаково пронзительными взглядами — холодно спокойным, приправленным тонкой требовательностью, и нетерпимо враждебным, метающим огненные стрелы — продолжался несколько томительно долгих мгновений, и ни один из них не стремился прерывать возникший напряжённый контакт, что натянутой стальной нитью трепетал между ними, раззадоривая их неприкосновенное самолюбие.       — Полагаю, великолепный османский султан занимается тем же самым, — жёстко парировала уявзлённая в самое сердце Дельбар, скопировав предупреждающую позу Сулеймана, которого знатно покоробило от столь прямого и наглого выпада в его сторону. Зачарованные загадочными тенями глаза девушки недобро сверкнули, зажигаясь стойкими подозрениями. — А иначе как объяснить, что ты оказался здесь посреди ночи и пытаешься быть незаметным? Шпионишь за своими подданными, я угадала?       Нестерпимое раздражение уже безудержно заклокотало в груди Сулеймана, едва не поперхнувшегося от такой неслыханной наглости, однако усилием воли он заставил себя сохранять должное самообладание и не поддаваться на подставные провокации, явно нацеленные на то, чтобы вывести его из себя: пусть Фурия не думает, что его так просто выбить из колеи! Удержав мастерскую невозмутимость на совершенно безразличном лице, султан настойчивее вгляделся в окутанные надменным пламенем таинственные глаза девушки, так что та даже чуть отпрянула от него, опешив от подобного напора, и пытливо, самым нахальным образом рылся в недоступных глубинах её мутного взгляда, силясь понять истинную причину, что привела независимую морскую воительницу в эту ночь на палубу именно тогда, когда на ней не должно было быть никого, кроме двух давних друзей. Хотя разгадавшая его грязные намерения Дельбар яростно воспротивилась такой бесцеремонности, уявзлённое недоумение боролось в ней с беспомощной злобой, Сулейман уже не мог остановиться, преисполненный решимости докопаться до сокровенной сути. Наконец ему удалось: где-то на задворках чужого искромётного взора, в глубине изумительно податливого и ранимого, он кое-как распознал те самые вороватые поползновения низкого опасного чувства, извечного порождения заклятой ненависти и необратимых бед, виновниками которых всегда становились те, кто не сумел совладать с этим коварным чувством и вовремя пресечь его, не позволить ему затмить собой светлый разум. К собственному несчастью, Сулейман знал это чувство слишком хорошо, ибо за всю свою жизнь сталкивался с ним немеренное количество раз и собственными глазами наблюдал, в каком адском пожаре сгорали его неуправляемые жертвы, вкусившие власть обманчивого утешения.       «О Аллах, да она ревнует! Но ведь это значит, что…»       — Что вас связывает? — не успев даже как следует обдумать свои слова, выпалил Сулейман, не узнав собственного надтреснутого голоса, и странная затаённая удручённость стиснула его грудь тугим спазмом, перекрывая доступ к свежему воздуху. Что это на него нашло? Зачем он задаёт такие бестактные вопросы, что пытается выяснить?       — Что? — ожидаемо не поняла Дельбар, настороженно нахмурившись, но при этом против воли бросила взгляд через плечо в сторону возлюбленных, чем окончательно убедила султана в его самых смелых предположениях: она знала, о чём идёт речь. — С кем? Не понимаю.       — С Ибрагимом, — прямо заявил Сулейман, потеряв всякое желание и дальше ходить вокруг да около, и вдруг твёрдо шагнул к ещё больше растерявшейся девушке, из-за чего та инстинктивно попятилась, а в глазах у неё вспыхнуло обжигающее смятение. — Что между вами? Не отрицай, я вижу, как ты на него смотришь. С тех пор как на вашем корабле появилась Пегах, ты постоянно провожаешь её таким взглядом, словно готова убить, и всегда покидаешь то место, где видишь их вместе. А твоя ревность так же незаметна, как луна на ночном небе.       — Во-первых, это не твоё дело, — дерзко отрезала Дельбар, возвращая себе прежнее колючее высокомерие, но что-то в её искусно собранном состоянии неисправимо надломилось, и скулы её запылали от проступившего на них бледного румянца. — А во-вторых… Хватит расспрашивать меня, будто я твоя пленница! Я готова забыть, что видела тебя сегодня здесь, и ты, я уверена, тоже: ни к чему сеять лишние раздоры. Так что давай просто мирно разойдёмся, как в море корабли, и вернёмся в свои комнаты.       Едва закончив эту пылкую фразу, Фурия первой сделала решительный шаг в сторону люка, расположенного чуть поодаль от Сулеймана, но султан среагировал мгновенно и сам резко метнулся в сторону, загораживая старпому дорогу. Застыв на месте, Дельбар раздражённо вскинула голову, смело вонзив в него непреклонный взгляд, не давший ни единой трещины, однако достойно выдержавший его повелитель не отступил, ответив ей проникновенным взором, в котором не осталось ни следа былой суровости. Меньше всего ему хотелось ссориться с этой опасной, невыразимо очаровательной и пленительно недосягаемой дьяволицей, чья скупая воинственная красота уже давно тяжкой истомой теребила ему сердце, а непокорный дикий взгляд, завораживающий своим вызывающим бесстрашием, всё чаще являлся ему во снах, подогревая в груди непреодолимое влечение. Никак Сулейману не удавалось забыть эти необузданные, никем не приручённые тёмные глаза цвета спелой вишни, что с таким ужасающим остервенением смотрели на него в тот незабвенный роковой день, когда юркая отважная Фурия набросилась на него в обнажённым кинжалом, намереваясь убить. Из головы всё не уходил этот непредсказуемый блеск, способный оборвать чужую зачарованную жизнь гораздо быстрее, чем самый стремительный клинок, и только теперь, вновь ощутив эту краткую волну её жгучего тепла при мимолётно возникшей между ними случайной близости, султан по-настоящему осознал, что отчаянно грезит об этой запретной связи, вопреки всем препятствиям и очевидным упущениям.       — Прошу, скажи мне, Дельбар, — тихо взмолился Сулейман, ничуть не стесняясь своего измученного тона, и просительно заглянул в отрешённые глаза Фурии, которая больше не пыталась обойти его и молча стояла перед ним, меряя выжидающим взглядом. — Неужели ты не доверяешь мне? Для меня это действительно важно. Обещаю, потом я оставлю тебя в покое, и ты сможешь забыть о моём существовании.       — Между мной и Ибрагимом нет ничего, о чём тебе следовало бы знать, — всё с той же ранящей резкостью бросила Дельбар, демонстративно отвернувшись, и в её зыбком взоре султану почудилось подозрительное смешанное выражение. — Если не веришь мне, спроси у него, уж он-то точно не станет тебе врать. Что насчёт этой Пегах… Я всего лишь забочусь о безопасности нашего корабля. Мне нужно время, чтобы начать доверять ей, тем более, она, видимо, не лишена обаяния, раз ей удалось свести с ума твоего лучшего воина.       «Как и ты».       — А как насчёт меня? — с бешено колотящимся в стеснённой груди взбудораженным сердцем и внешней бесстрастностью на вежливо любопытном лице поинтересовался Сулейман, чуть склоняясь к Фурии, но она упорно отступила от него, так что ему так и не посчастливилось поймать быстро тающий трепет её разгорячённого дыхания. — Сколько ещё времени тебе понадобится, чтобы начать доверять мне?       — Доверие нужно заслужить, — резонно заметила Дельбар, неопределённо передёрнув тонкими плечами, сутуленными из-за нарушенной осанки, и подавившись подкатившую к горлу противную горечь Сулейман не мог поспорить со справедливостью этого утверждения. — Но ты, конечно, не знаешь этого, ведь ты привык, что все подчиняются тебе беспрекословно, просто потому, что ты султан. Но я не такая, Хан Хазретлери. Моё доверие стоит недёшево и не терпит предательства. Его трудно завоевать и очень легко потерять, ибо жизнь научила меня осторожности и терпению. Вспомни мои слова, когда захочешь ещё раз подкрасться ко мне со спины.       Сказав это, неуловимая Фурия легко снялась с места, ничуть не нарушая мертвенную тишину вокруг шелестящим звуком своих бесшумных шагов, и стремительно, так что султан еле успел проводить её взглядом, проскользнула мимо него в образовавшуюся лазейку и почти бегом метнулась к трюму, давно заученными движениями отмыкая решётчатую дверцу люка. На миг лишившись дара речи, Сулейман только беспомощно следил за ней обречённым взором, пока она не исчезла в утробе корабля, тепло принятая внизу бесформенным скоплением ловких теней, и щемящая тоска поселилась внутри него, когда он понял, что остался на тёмной, блекло освещённой путеводными фонарями палубе в угнетающем одиночестве. Может быть, Пегах и Ибрагим, не имеющие ни малейшего понятия о том, что только что произошло в неведении от них, ещё находились где-то неподалёку, влюблённо воркуя друг с другом, словно весенние пташки, но окончательно подавленный Сулейман потерял былой задор и дальше наблюдать за ними, поскольку все его неповоротливые мысли теперь крутились вокруг одного-единственного образа, отмеченного для него особенной ценностью. Пугающее, но в то же время приятное чувство, до боли знакомое и вместе с тем совершенно новое, непривычно труднодоступное и определённо стоящее того, чтобы за него побороться. Ублажённый роскошной жизнью во дворце, Сулейман давно притерпелся к тому, что каждая девушка из его гарема готова сделать что угодно, лишь бы понравится ему, что за его бесценное внимание между одержимыми рабынями часто вспыхивают нешуточные склоки, порой перерастающие в настоящую убийственную войну. Сколько крови было пролито из-за безрассудной ревности и показного обожания, сколько несчастных поклонниц умирали страшной смертью от рук своих заклятых соперниц, опьянённых жаждой безграничной власти. Но никогда прежде Сулейману не доводилось встречать девушку, которая не только бы добровольно избегала с ним какой-либо близости, но и решительно не поддавалась на его природное мужественное обаяние, поэтому взвинченное поведение Дельбар не столько отталкивало его, сколько подстрекало пытаться снова и снова, чтобы сломить в ней этот внутренний стержень. Никто не способен слишком долго противиться собственным чувствам, так что, если Фурия что-то и испытывала к османскому султану, то когда-нибудь она непременно признается в этом, и тогда Сулейман чистосердечно и откровенно объяснится с ней и расскажет обо всём, о чём с недавних пор мечтает его тоскующее сердце.

***

      Плотные тяжёлые занавеси, выполненные из богатой блестящей ткани, прошитой золотыми и серебряными нитями, что витиевато складывались в причудливые роскошные узоры, были всё ещё наглухо зашторены, когда первые робкие лучи поднимающегося за горизонтом масляного солнца отчаянно забились в оконное стекло, силясь прорваться сквозь непреодолимую преграду. Ненавязчивый студёный ветерок, напоённый утренней осенней прохладой, воровато бродил по просторной комнате, утопающей в блаженном сгустке быстро тающих серых теней, вокруг ощущалось непрерывное движение колыхаемого какой-то внутренней силой воздуха, так что само постепенное пробуждение в столь безмятежной атмосфере чудилось чем-то поистине райским и волшебным. Вот только неприхотливый, слишком поглощённый собственными мучительными раздумьями одинокий обитатель искусно обставленных различными драгоценными предметами быта апартаментов давно уже отделался от липкого плена зыбких сновидений, не испытывая при этом ни капли досадного раздражения или навязчивой тревоги: продолжительное бодрствование, преисполненное бесконечных странствий по лабиринтам собственного мутного разума, являлось его добровольным и вполне осознанным желанием. Проснувшись задолго до наступления рассвета, ещё до того как рассеянные края невидимого неба поблекли и налились малиновым соком, а сумрачная серость за окном начала таять, Михримах не стала звать служанок раньше положенного часа да и вообще не хотела кого-либо преждевременно оповещать о том, что под утро застоявшиеся у неё в голове путаные мысли настолько размножились, что не позволили ей насладиться живительным отдыхом. Чего доброго, излишне суетливые рабыни тут же поднимут панику, начнут услужливо хлопотать вокруг неё, забрасывая подобострастными вопросами, разнесут по всему дворцу заведомо ложную весть о том, что молодая госпожа серьёзно заболела и страдает от непреодолимой бессонницы, а там этот неприятный и каверзный слух непременно дойдёт до ушей внимательный тёти, которая точно не упустит возможности самостоятельно во всём разобраться. Не то чтобы Михримах отчаянно оттягивала неизбежную встречу с Хатидже, тем более, сестра султана сама пообещала навестить её через какое-то время, но пропитанные неизгонимым стыдом воспоминания об их прошлом разговоре в саду продолжали наседать на неё обременяющей тяжестью, вынуждая постоянно изводить себя беспочвенным беспокойством и, как следствие, бессонными ночами. Непредсказуемое поведение Хатидже нагоняло определённую настороженность, предательскими подозрениями трепетало вокруг Михримах, заманивая её в прочные сети непобедимого безумного возбуждения: дочь султана отныне не могла не задаваться вопросом о том, что ждёт её дальше, какого мнения обо всём происходящем Хатидже, так и не давшая ей однозначного ответа, и правильно ли она поступила, рискнув открыть свою главную тайну. Так или иначе, пути назад уже не было: теперь тётя единственная, кому известна вся сокровенная и необъяснимая правда, но всегда ли она будет единственной?.. Почему-то одно лишь осторожное предположение о том, чтобы поведать свою загадочную историю отцу или Ибрагиму, вызывало у растерянной Михримах только паническое отторжение, и она лихорадочно прогоняла прочь подобные смелые идеи, пока они не укрепились в её шатком подсознании и не подтолкнули её к очередному сумасшествию. После минувших опасных похождений по городу она невероятно устала, но о долгожданном расслаблении можно было на время забыть, поскольку въедливых противоречий в разворочённой душе молодой госпожи накопилось чересчур много, и теперь ей оставался только один выход: терпеливо и покорно ждать.       Белые шёлковые простыни, невероятно мягкие и такие широкие, что дочь султана могла обернуться ими несколько раз, по-прежнему бережно хранили в своём нежном утробе её быстро истлевающее тепло, так и маня к себе своим томным уютом, поэтому Михримах, уже который час не меняющая замкнутой позы, в которой устроилась на просторном ложе, не торопилась расставаться с безопасной постелью, что странным образом порождала в ней смутное ощущение желаемой изоляции. Притянув острые колени к груди и обхватив их руками поверх пышного одеяла, госпожа неотрывно сверлила отрешённым взглядом какую-то недосягаемую точку перед собой, мельком наблюдая, как в её зачарованную величественной тишиной комнату мнительно просачивается девственная заря, чьи бесшумные поползновения едва замечались за надёжным полотном блестяще вышитых штор. Неумолимо приближался час всеобщего пробуждения, скоро в отгороженные от остального мира господские покои вежливо постучат служанки, и драгоценное блаженное одиночество Михримах будет безвозвратно разрушено, ей придётся держать на губах вымученную благосклонную улыбку, выслушивать ненужные любезности, и всё это закончится только с наступлением следующего вечера. Впервые непростая, но, казалось бы, божественная жизнь аристократической особы почудилась Михримах ужасно ограниченной, неинтересной и стесняющей, она словно обернулась молодой резвой птицей, отчаянно мечтающей о бескрайней свободе, но обречённой остаток своих бесцельно прожитых дней провести в золотой клетке, где ей обеспечены все удобства, но при этом не хватает чего-то невыразимо важного, без чего она просто не могла стать счастливой. Каждое новое мгновение проницательного безмолвия вдребезги разбивалось о стеклянную поверхность временного купола, не в силах разрушить его, чтобы вырваться из-под отягчающей власти всемогущей вечности, и Михримах даже казалось, будто она слышит далёкий молящий звон, утончённый и душераздирающий, но этот неугодный сонный мираж тотчас бесследно исчезал, стоило прикорнувшей госпоже встряхнуться и вновь обратиться к нескончаемому круговороту собственных мрачных мыслей. Интересно, почему её морские друзья так долго не заявляют о себе и не передают ей никаких новостей? Где сейчас находятся отец и Ибрагим и что с ними? Может ли она, Михримах, что-нибудь сделать, чтобы им помочь, даже пребывая в четырёх стенах родного дворца, пугающе похожего на тщательно замаскированную тюрьму? Неисчислимое количество безответных вопросов тёмным туманом клубилось в скованном болезненным измождением сознании госпожи, и внезапно раздавшийся словно из ниоткуда аккуратный стук во входную дверь весьма вовремя избавил её от бесполезных терзаний, позволив наконец отвлечься и вернуться в реальный мир.       Резко обернувшись на посторонний звук, в устоявшейся непререкаемой тишине напомнивший вкрадчивый раскат далёкого грома, Михримах почти не удивилась, когда вместо тройки служанок на пороге выросла изящная осанистая фигура Хатидже, уже облачённой в повседневное, непривычно неброское платье, лишённое ослепительного великолепия, но искусно украшенное затейливыми узорами в виде виноградных лоз. Стараясь скрыть обуревавшее её потаённое замешательство, Михримах поспешно выпрямилась на кровати, сообразив, что должна поприветствовать сестру султана поклоном, и торопливо высвободилась из вороха тёплых простыней, спуская босые ноги с края ложа на выстланный персидский коврами пол. Не успела она встать с упругого матраса, чтобы первой поздороваться с почётной гостьей, как плавно вплывшая в полутёмную комнату Хатидже, изумительно мягко ступая по короткому бархатному ворсу, сделала несколько взвешенных шагов к племяннице и приподняла женственную ладонь, непринуждённым, но настойчивым жестом попросив её остаться на прежнем месте. Чувствуя непонятный воодушевлённый жар в груди, молодая госпожа молча повиновалась, немного успокоенная безмятежным, как всегда мудрым взглядом тёти, которым та наградила её из-под приопущенных пышных ресниц, и застывшая в её добрых карих глазах участливая нежность чудесным образом притупила растущую внутри безотчётную тревогу.       — Доброе утро, моя дорогая, — неповторимо ласковым голосом, полным искренней любви, проворковала пересекающая покои Хатидже, направляясь к зашторенному окну, и размеренным движением раздвинула плотные занавеси, впуская в покои первые солнечные лучи. От ударившего в освобождённое стекло искромётного сияния Михримах невольно отвернулась, зажмурив стрельнувшие ноющей болью глаза, но зато в апартаментах сразу прибавилось воскрешающего света, и настроение у неё немного улучшилось. — Как тебе спалось? Странные кошмары и вещие сны тебя больше не беспокоили?       «Она помнит!»       — Пока нет, тётушка, — столь же приветливым тоном отозвалась Михримах, провожая приблизившуюся к ней госпожу благодарным взглядом. — Спасибо, что зашли ко мне. Правда, я не успела одеться, только проснулась…       — Ну что ты, ни к чему такие формальности, — беспечно отмахнулась Хатидже, опускаясь на край кровати рядом с племянницей, и взяла её неподатливые руки в свои невероятно тёплые ладони, мягко сжимая их тонкими пальцами. Какое-то внутреннее убеждение побудило молодую госпожу повернуться к тёте в ответ на этот немой призывный жест, и она ошеломлённо округлила глаза, наткнувшись на её тенистый, даже почти неуверенный взгляд. — Я лишь надеюсь, что не помешала тебе… Видишь ли, нам с тобой нужно поговорить о… О твоих способностях.       — Неужели Вам что-то известно? — приободрившись, с неподдельной надеждой воскликнула Михримах, с необузданным нетерпением заглядывая в задумчивое лицо Хатидже, и чуть ли не требовательно сжала её грациозные руки, продвинувшись к ней поближе. — Я знала, что Вы не оставите меня наедине с этой загадкой! Расскажите же скорее, прошу!       — Я нашла кое-какие сведения в библиотеке, — с готовностью заговорила Хатидже, не противясь безудержной настойчивости племянницы, и та вся обратилась в слух, боясь пропустить даже незначительное слово. — Существует так называемое Морское братство — сообщество моряков, которое охватывает собой весь мир. У них свои законы, обычаи и даже своя вера, и каждый, кто вступает в это братство, обязан взять себе новое имя. Но главное, что отличает их от других, — это умение разговаривать с дельфинами и понимать их язык. Ещё в далёкой древности морские странники обучились этому ремеслу, чтобы не погибнуть в море, поскольку дельфины издавна считались самыми умными морскими обитателями. До сих пор члены Морского братства верят, что дельфины предсказывают погоду и могут спасти корабль от бури, поэтому продолжают изучать их язык.       — Но при чём здесь я? — обескураженно пролепетала увлечённая этой захватывающей историей Михримах, пристально меряя озадаченное лицо тёти потерянным взглядом. В голове у неё всё смешалось, а сердце билось о рёбра с такой силой, что она начинала задыхаться.       — Это и есть самое удивительное, — понизив голос до заговорщического шёпота, прошелестела Хатидже и ближе склонилась к молодой госпоже, выразительно сверкнув глазами. — Поверье моряков утверждает, что некоторые люди рождаются со способностью понимать дельфинов и общаться с ними. Это всего лишь старая легенда, но… Похоже, она оказалась правдой. Эта способность была с тобой всегда, просто ты не знала об этом.       — Но почему я узнала только сейчас?       «Потому что пришло время. Потому что без меня отец и Ибрагим не справятся. Потому что дельфины первыми обратились ко мне с призывом о помощи. Я их последняя надежда».       — Прости, но я не могу ответить на твои вопросы, — с неподдельным сожалением покачала головой Хатидже, удручённо потупив взгляд. — Больше я ничего не нашла. Но если тебе вдруг захочется поговорить об этом, или снова приснится какой-нибудь странный сон, я всегда выслушаю тебя и помогу советом. Помни, что тебе не нужно нести это бремя в одиночку.       С некоторым усилием тёте удалось высвободить свои руки из оцепеневших пальцев Михримах: оказывается, во время их разговора она всё сильнее и сильнее сжимала утончённую ладонь госпожи, а та даже не подала виду, что чувствует неудобства. Виновато отдёрнув руки, озарённая внезапно открывшейся ей неоспоримой истиной Михримах в удушливом молчании отвернулась от сестры султана, пряча от неё свой объятый неукротимым смятением взгляд, и так и не смогла выдавить из себя хоть слово в ответ, ощущая внутри собственной головы зияющую опустошённость. Но Хатидже, видимо, и не нуждалась в лишних фразах: задержав на молодой госпоже беспомощно сочувствующий взгляд, она бесшумно, только щекотливо прошуршав шёлковым подолом простого платья, поднялась на ноги и неспешной, выверенной поступью направилась к двери, оставляя после себя ту живую частичку трепещущего тепла. В порыве возвышенных чувств Михримах с жадностью втянула в себя поколебленный воздух, самозабвенно впитывая остатки мускусного аромата тёти, что оседал на стенах залитых ранним солнцем покоев упоительной усладой, таящей в себе необходимое утешение. Даже когда Хатидже незаметно ушла, только на пару мгновений задержавшись на пороге, по-прежнему сидящая на кровати девушка продолжала ощущать рядом её незаменимое родное присутствие, дарящее целительное умиротворение и бесценную поддержку, и этого ей было вполне достаточно. Теперь она знала правду о самой себе, теперь она знала своё предназначение и свою роль в этой коварной игре, выгодной кому-то, кто пока не показал своё истинное лицо, но где-то скрывался, предпочитая наблюдать за развязанным противостоянием издалека. Кем бы он ни был, Михримах считала своим первостепенным долгом отыскать его, ибо только так она могла защитить своих близких. Чудесный редкий дар неспроста достался именно ей, не зря она все эти дни таилась, следила и пряталась, не напрасно она рисковала собой, добывая ценные сведения и передавая роковые послания. Раз уж она ступила на этот путь, нужно было дойти до конца, и отныне ничто и никто не сумеет остановить её.       «Это не только моё бремя. Это моя судьба, и впредь я не собираюсь от неё убегать. Я ещё могу защитить тех, кого люблю, и сделаю это любой ценой».

***

Воспоминание, в котором герои

сталкиваются с испытанием.

24 августа 1516 года, окрестности Халеба.       За решётчатыми окнами просторного пёстрого шатра неумолимо сгущались сиреневые сумерки, глянцевые светлые тени плавно спускались на остывшую землю, утопая в быстро угасающем пламени последнего животворящего тепла, и иссиня-чёрные прямые полосы бесцеремонно распластались по примятой траве, отбрасываемые выстроенными по всей ложбине палатками и редкими шустрыми силуэтами снующих мимо хлопотливых воинов. Длинный, трудный день, полный жестоких потрясений и невообразимых волнений, постепенно клонился к своему завершению, но возбуждённые прошедшей кровопролитной битвой османские солдаты и не помышляли об отдыхе, торопясь до наступления беспросветной темноты оказать необходимую помощь раненым и привести в порядок повреждённое и потрёпанное оружие. Оттого вплоть до самого заката, до тех пор пока догорающие солнечные лучи, превратившиеся в зыбкие рубиновые ленты, не растаяли за алеющим краем степного горизонта, в непривычно притихшем лагере, попавшем под непреодолимое влияние неусыпного напряжения, то и дело раздавался озабоченный шум, сотканный из намеренно приглушённых призывных возгласов и опасливо шелестящих разговоров, иногда дополняемый режущим слух звоном изнурённых минувшим сражением клинков да неуклюжим звяканьем литейных пушек, разобранных по запчастям. Однако вскоре осторожная суета начала спадать, взбудораженные янычары, приходя в себя после яростного поединка, разбредались по своим палаткам, и теперь жуткое безмолвие вовсю властвовало над развороченной обителью османов, порядком истощённых и немало сломленных количеством тяжело раненных и убитых. В это непростое время, порой гораздо более напряжённое, чем сама битва, им как никогда требовалось мудрое, беспристрастное командование, твёрдая рука хладнокровного лидера должна была направлять их растраченную энергию в нужное русло и не допускать непозволительного смятения в рядах уставших солдат, но смертельно подавленный всем произошедшим Сулейман точно нисколько не желал взваливать на свои плечи такую ответственность и предпочитал держаться особняком, отчаянно загадывая бесследно исчезнуть из окраплённых пролитой кровью окрестностей, так чтобы все вокруг напрочь забыли о его существовании. К счастью, наглухо задёрнутые ткани господского шатра надёжно отгораживали его замкнутое существо от внешней суматохи, погружая уютно изолированное пространство в мягкий вечерний полумрак, ненавязчиво разбавленный пылающими по углам трепещущими свечами, и приятный глазу яхонтовый свет, порождённый мерно тлеющими огоньками, идеально сочетался с утробной тьмой, тесно переплетаясь с ней в причудливом танце. Казалось бы, безмятежная, навевающая усыпляющие грёзы атмосфера непременно вынудила бы оцепеневшего шехзаде отдаться на волю всепоглощающему недомоганию и наконец прилечь на разложенный на полу матрас в ожидании умиротворённого сна, сулящего разбитому телу чудесное исцеление, но одержимый собственными неискоренимыми тревогами наследник за всё это время ни разу не вспомнил о столь соблазнительной возможности, хотя каждая его перегруженная мышца жалостливо изнывала от сковавшей её противной боли. Открытых ранений и серьёзных травм он не получил, да и вообще ему чудом удалось выбраться из этой беспорядочной бойни без единой царапинки: только кое-где его кожаный военный кафтан висел рваными лохмотьями, указывая на свирепые попытки врагов достать его своими грязными саблями, и на открытых участках кожи плотным слоем осела песчаная пыль, смешанная с потом и чужой кровью. Несмотря на явно неподобающий, крайне жалкий внешний вид, Сулейман продолжал упрямо отказываться от настойчивого предложения лекарей провести предупредительный осмотр, собственное расшатанное состояние, усугублённое горестным беспокойством и мучительным осознанием невыносимой беспомощности, ничуть его не заботило: все его неповоротливые мысли, мрачные и удручающие, безостановочно крутились возле единственного существа, безумно дорогого ему и переживающего куда более жестокие страдания.       Пугающе тихое, но при этом на редкость размеренное дыхание лежащего рядом друга оставалось неслышным даже в такой хрустально чистой тишине и было столь незаметно, что лишь при особо внимательном взгляде виднелись поверхностные, зловеще слабые колебания впалой груди, с какими беспрерывно и нестерпимо шатко совершался каждый новый цикл, возвращающий в застывшее тело спящего бесценную жизнь. Этот обманчиво глубокий сон на самом деле едва цеплялся за повреждённое сознание невинной жертвы, норовя безвозвратно улетучиться при одном неверном движении, и пусть создавалось весьма правдоподобное впечатление, что Ибрагим действительно просто спал, не спускающего с него глаз Сулеймана подтачивало безутешное знание, что тот по-прежнему лежал без чувств, так и не очнувшись с тех пор как кровожадный вражеский клинок нанёс ему сокрушительный удар. Довольно быстро лекарь оказал раненому воину всю необходимую помощь, остановив кровотечение и наложив временную повязку, но сходящему с ума от первобытного страха шехзаде он так ничего и не сказал о характере травмы и дальнейшей судьбе молодого бойца. Пришлось дожидаться возвращения в лагерь, чтобы там Ибрагима осмотрели уже во всех подробностях, не упуская ни единой детали, и следующая пара нарочно растянутых часов только ничтожными обрывками закрепилась в затуманенной памяти поражённого до глубины души Сулеймана, превратившись для него в настоящий ад, в огненных чертогах которого он снова и снова возвращался в этот страшный миг, видел роковой замах вражеского оружия, а потом — небрежное падение на пыльную землю безвольного тела, охваченного судорожной агонией. В ушах у него до сих пор оглушительно звенел истошный крик невыносимой боли, до неузнаваемости изменивший родной мелодичный голос, перед глазами всё ещё леденящим душу призраком витала ужасная картина сражённого наповал юного воина, совершенно беспомощного перед склонившейся над ним алчной смертью, в истерзанной в клочья душе бушующим океаном клокотало всеобъемлющее чувство вины, что только возрастало и крепло с каждым мгновением, немилосердно прижимая к земле. Горький стыд жадно пожирал Сулеймана изнутри, отчего даже случайный взгляд в сторону безжизненного тела Ибрагима с мертвенно бледным лицом и плотно сомкнутыми глазами оборачивался для него невыразимой пыткой, беспрерывно он корил себя за собственную недальновидность и медлительность, будучи полностью уверенным, что произошедшая трагедия — явный результат его безответственности. И как он позволил себе бросить лучшего друга в одиночестве в его первой битве, когда любой новобранец из османской армии точно так же растерялся бы на его месте?! Почему его не оказалось рядом, когда Ибрагим нуждался в нём больше всего? Если бы только безжалостный удар пришёлся немного выше, неопытного воина настигла бы мгновенная смерть, которая легла бы на совесть Сулеймана несмываемым кровавым пятном… При одной мысли о том, что подобный ужас едва не случился у него на глазах, шехзаде всего передёрнуло, и его вдруг атаковал пронизывающий озноб, заставив его предельно собранное тело предательски трястись, будто от холода. Сегодня он чуть не потерял Ибрагима, сам Аллах благосклонно уберёг ему жизнь. Но что может произойти в следующий раз, когда Сулейман просто не успеет помочь своему другу?       Хранящий неприступное, порядком раздражающее молчание лекарь так долго и муторно колдовал над впавшим в болезненное забытьё Ибрагимом, что пристально отслеживающий каждое его взвешенное движение Сулейман окончательно потерял счёт времени, не обратив внимание, что снаружи всё стремительнее темнело с наступлением вечера. Хотя открывшееся ему отталкивающее зрелище всколыхнуло в груди наследника тяжёлую массу жутких воспоминаний, он намеренно не стал отворачиваться и только ближе подался к целителю, устроившись на краю матраса рядом с застывшим другом, чтобы хотя бы краем уха ловить слабый трепет его неразборчивого дыхания. Под прицелом преисполненного бессмертной надежды взгляда Сулеймана лекарь осторожно снял временную повязку, пропитавшуюся остатками свежей крови, и ошеломлённо замершему шехзаде предстала страшная рваная рана с безупречно ровными распахнутыми краями, словно оставивший её неприятель нарочно аккуратно вспарывал плоть своей жертвы: глубокий порез, уже очищенный от песка и грязи, плавно изгибающейся линией протянулся по левой стороне шеи, начиная от челюсти и пробегая по нежной коже в непозволительной близости от мелко пульсирующей артерии. Проследив длину зияющей царапины округлёнными от цепенящего ужаса глазами, Сулейман задержался разбитым взглядом на левом ухе Ибрагима, сплошь запятнанном запёкшейся кровью, так что не представлялось возможным понять, какую его часть безжалостно растерзала вражеская сабля: лишь более внимательно приглядевшись, наследник с упавшим сердцем заметил, что кончик уха на дугообразном хряще был надорван, что неизбежно означало неисправимое повреждение. Тошнотворная горечь подступила к горлу Сулеймана, перед глазами заколыхался алый туман, и он поспешно отпрянул, уронив голову и силясь нащупать собственное ослабевшее тело в круговороте суровой реальности. Пока он тщетно пытался взять себя в руки, поглощённый своей работой лекарь занялся обработкой раны и повторной перевязкой, по-прежнему не произнося ни слова, однако, при всех потаённых ожиданиях шехзаде, даже действия целителя не помогли Ибрагиму освободиться от беспробудного забвения.       — Скажи же мне что-нибудь! — не выдержав бесполезной борьбы с обременяющей неизвестностью, взмолился Сулейман и близко склонился к лекарю, с трепетным вопросом заглядывая в его непроницаемое лицо. — Он будет жить? Поправится?       — Не сомневайтесь в этом, шехзаде, — без всяких колебаний кивнул врачеватель, ответив ему серьёзным взглядом, и у наследника мгновенно отлегло от сердца, а душа измученной птицей выпорхнула на свободу, сбрасывая с потрёпанных крыльев стальные оковы глубинного страха. — Рана не опасна, только за ней нужно правильно ухаживать. Этому воину несказанно повезло, похоже, его спасли чьи-то молитвы. Однако…       — Однако что?! — дыхание резко застопорилось в груди Сулеймана, не позволив ему завершить начатый вздох, и удушливая сухость ожесточённо царапнула его по горлу, отчего надломленный голос прозвучал до неприличия хрипло и слабо.       — Останется шрам, — удручённо пояснил лекарь, с неподдельным сожалением покосившись на раненого, и затем неожиданно проницательно всмотрелся в лихорадочно блестевшие глаза шехзаде, будто распознал в них нечто необычайно важное. — Я смогу сделать так, чтобы ухо срослось, но полного заживления достичь невозможно. Мне очень жаль. Осмелюсь обратиться к Вам с просьбой, шехзаде: не оставляйте его. Это знание может нанести Вашему другу серьёзный моральный урон, так что ему потребуется Ваша поддержка.       — Разумеется, — опустошённо бросил Сулейман, чувствуя себя так, будто у него разом отобрали все жизненные силы, и усилием воли воздержался от того, чтобы не скользнуть по Ибрагиму убийственно печальным взглядом. — Благодарю тебя, эфенди, Аллах вознаградит тебя. Можешь идти.       Чуткому целителю не потребовалось повторять приказ дважды: он и без того прекрасно понимал подавленное состояние наследника, не нуждающегося в утешительных фразах, и молча встал с колен, прихватив с собой внушительный чемодан. Только затылком шехзаде ощутил, как врачеватель переступил порог господского шатра и исчез за узорчатыми тканями, затерявшись среди вечерних теней, и, стоило его неприкосновенной обители, насквозь пропитанной омерзительным духом потаённой скорби, наконец опустеть, Сулейман дал волю обуревавшим его горестным чувствам: резко подавшись вперёд, он с силой вцепился руками в волосы, до цветных огоньков перед глазами зажмурившись, и испустил долгий прерывистый вздох, поразительно похожий на первый всхлип перед долго сдерживаемым рыданием. Со всех сторон на него навалилась обездоленная беспомощность, оплетая его мелко дрожащее тело ледяными цепями, в груди сделалось тесно, словно там образовался неестественный ком, сжатые рёбра прошибла колючая немота, и он немилосердно впился зубами в собственную губу, отчаянно борясь с рвущимся наружу отчаянием. Нет, он не имеет права быть слабым, он обязан оставаться сильным ради Ибрагима, он должен выстоять… Но как, если изнутри его раздирает такая невыносимая боль?       — Шех… Шехзаде?..       Едва услышав этот незабвенный мягкий голос, сейчас такой тленный и глухой, Сулейман порывисто вскинул голову, поспешно смаргивая с ресниц несуществующую влагу, и вонзил растерянный взор в лежащего перед ним Ибрагима, глаза которого оказались открыты и теперь медленно мигали, словно никак не могли настроиться на окружающую их смесь из света и тьмы. Неповторимый ореховый оттенок, тронутый расплавленной бронзой из-за зажжённых в шатре трескучих свечей, приятно согрел израненную душу Сулеймана бережным теплом, и несколько мгновений его объятое неизгладимым страхом сердце в упоении заливалось восторженной трелью, пока не пришло обречённое осознание, что наследнику ещё предстоит рассказать очнувшемуся другу печальную правду, рискуя окончательно сломить в нём и без того расшатанный внутренний стержень. Как Ибрагим отреагирует на известие о своём первом шраме? Что произойдёт с ним, когда он впервые увидит полученную рану? Судорожно сжав оледеневшие ладони в кулаки, Сулейман неторопливо прошёлся по молодому воину щемяще нежным взглядом и растянул непослушные губы в неком подобии безмятежной улыбки, которая почти тут же погасла. Что именно ему сейчас хотелось сделать, он и сам не понимал, но в одном был точно уверен: он виноват, сильно виноват, а значит, должен извиниться.       — Паргали, — с трудом обратился к раненому Сулейман, терпеливо наблюдая за тем, как он осторожно приподнимается, принимая сидячее положение. Его ссутуленные плечи и сгорбленная спина придавали ему поверженный вид, но в на удивление быстро прояснившемся взгляде уже запылали первые искорки осознанного восприятия. — Мой милый друг, мне так жаль… Это всё моя вина. Я не должен был отпускать тебя одного в эту битву. Если бы я был рядом, я смог бы тебя спасти… Прости меня.       — Вы не можете всё время быть рядом, — пугающе слабым, но изумительно настойчивым голосом прошептал Ибрагим, избегая смотреть в сторону сидящего рядом наследника, и сиротливая опустошённость, прозвучавшая в этих словах, вынудила сердце Сулеймана сочувственно сжаться. — Я же воин… Я обязан научиться защищать себя. Что ж, пусть это бесславное поражение послужит мне уроком… Я же по-прежнему могу сражаться, правда?       — Ну конечно! — горячо заверил друга Сулейман и тут же застопорился, неожиданно сообразив, что приблизился к самой болезненной теме, которую до поры до времени рассчитывал обходить стороной. Но всё же Ибрагим заслуживал того, чтобы узнать всю правду как можно скорее и от того, кому он всем сердцем доверяет. Собравшись с духом, шехзаде открыто посмотрел в расфокусированные глаза молодого воина и медленно, тщательно взвешивая каждое своё слово, заговорил: — Рана не нанесла тебе серьёзных повреждений, однако… Теперь у тебя останется шрам. Я сожалею.       В глубине души Сулейман был готов к разрушительной реакции: в его представлениях протяжным эхом звенел истошный отчаянный крик, аккуратная фигура сломленного этим страшным знанием Ибрагима корчилась в невыносимых муках, так что безнадёжно наблюдающий за его страданиями наследник не находил способа, чтобы его успокоить, а с губ его срывались необдуманные проклятья и злостные обвинения самого себя в собственной никчёмности. Но ничего похожего так и не произошло: меньше всего шехзаде рассчитывал на пугающе тихое восприятие другом этой ужасной новости. Оказавшись во власти жуткой неподвижности, Ибрагим просто молча сидел в ворохе белых простыней, устремив перед собой ничего не выражающий взгляд, который всё тускнел с каждым утекающим в небытие мгновением, и его скованные безжизненной отрешённостью блеклые глаза вдруг превратились в два кусочка непробиваемого льда, так что в груди у Сулеймана что-то остро защемило. Не смея вмешиваться в его личное пространство, он отвернулся, пряча бесконечно сожалеющий взор, и даже не попробовал коснуться жалобно опущенного плеча друга, опасаясь опрометчивой поспешности. Наконец мучительно тяжёлый прерывистый вздох выпорхнул из груди Ибрагима, безупречно вливаясь в непрекращаемое потрескивание в гулкой тишине догорающих свечей, и, когда он внезапно снова взглянул на скорбно молчащего Сулеймана, в его бессильном взоре загорелся слабый огонь непререкаемой решимости.       — Я хочу посмотреть, — ещё тише обычного прошелестел он, и шехзаде пришлось до предела напрячь слух, чтобы расслышать его слова.       — Ты уверен? — с плохо скрытым сомнением уточнил Сулейман, пытаясь унять предательский трепет в оцепеневшем теле. — Может, немного подождём? Лекарь только что наложил тебе повязку…       — Пожалуйста, — устало выдохнул Ибрагим, будто с неимоверным усилием подавая надтреснутый голос, и с откровенной мольбой в тоскливых глазах нырнул в глубины неуверенного взгляда шехзаде. — Я должен увидеть… Прошу.       Ощущая себя неисправимо беспомощным перед этой справедливой просьбой и этим терзающим душу потухшим взглядом, Сулейман вынужденно сдался и с тихим вздохом первым поднялся на ноги, чуть покачнувшись из-за онемевших от долгой неподвижности мышц. Склонившись над Ибрагимом, он помог ему встать, подав ему обе руки, за которые друг беспрекословно придержался, чтобы с явным трудом установиться на опасно подгибающихся ногах. Не выпуская из холодных пальцев его столь же ледяные ладони, Сулейман отступил спиной по направлению к стоящему в дальнем углу шатра зеркалу, расположение которого он знал очень хорошо, так что ему не нужны были глаза, чтобы безошибочно отыскать правильную дорогу. Каждый новый осторожный шаг, немного шаткий и нерешительный, как у годовалого ребёнка, неумолимо приближал их к заветной истине, и всё это время Сулейман продолжал изучать штормовые глубины чужих тёмных глаз напротив, в эти нереалистичные мгновения каких-то незнакомых и слишком бесчувственных, и всё отчаяннее колотилось от слепящего понимания его истерзанное сердце, так не желающее, чтобы этот роковой час наступил так скоро. Юный Ибрагим взрослел, неизбежно меняясь, и после сегодняшнего события он станет опытнее, сильнее, мудрее… Он столкнётся с испытанием, которое закалит его и в будущем превратит в настоящего воина, в отважного и непобедимого, с лёгкостью смотрящего в лицо своему страху. Но всё это будет потом: здесь и сейчас он был просто обычным парнем из греческой деревни, растерянным и огорчённым, нуждающимся в поддержке и взаимопонимании. Именно об этом неустанно напоминал себе Сулейман, мягко разворачивая друга лицом к зеркалу и оставаясь за его спиной, чтобы неспешно, без резких движений снять свежую повязку, за которой скрывалась уродливая отметина, вызывающая невольное отвращение одним своим небрежным видом. Колкие импульсы напряжённого нетерпения беспрерывно врезались в тело шехзаде, пока он находился столь близко к Ибрагиму, что мог без труда уловить его невесомое тепло, которое немедленно сменилось обжигающим жаром, когда он весь подобрался при последнем выверенном действии наследника, с каким тот бережно отнял повязку от его шеи. Тихо, точно пребывая в каком-то заторможенном сне, ощутимо затаивший дыхание Ибрагим повернул голову, обращая к всевидящему зеркалу левую половину своего лица, и в неподвижном, безжалостно ясном отражении Сулейман увидел уже знакомое ему безобразное зрелище, свидетелем которого отныне стал и его чувствительный душой друг. Прежде чем глаза его испуганно округлились, загораясь бесконтрольной паникой, а по телу прошла сокрушительная дрожь, сопровождаемая шумным вздохом глубинного потрясения, чуткий наследник предусмотрительно обхватил со спины руками его неровно трясущиеся плечи, крепко сжимая их, и не разжал этих самозабвенных объятий даже тогда, когда поражённый в самое сердце воин порывисто наклонился вперёд всем корпусом, испустив сдавленный стон. Жилы на его шее отчётливо проступили под тонкой кожей, как если бы он зашёлся в беззвучном крике, на зажмуренных глазах показались горькие слёзы, едва не заставив Сулеймана обречённо завыть, и он только неистовее прижал к себе ослабевшее тело покачнувшегося Ибрагима, принимая на себя часть его веса. Он не сопротивлялся, не пытался вырваться или оттолкнуть шехзаде, но мыслями он витал где-то очень далеко, не отдавая себе отчёт в том, что происходило с ним в действительности и будто не замечая рядом чужого преданного присутствия.       — Что со мной?.. — хрипло простонал молодой воин, обессиленно роняя голову, и с щемящей печалью наследник понял, что тот просто не желал и дальше смотреть на своё обезображенное отражение. — Я стал уродом… Я ужасен! Лучше бы Аллах мне смерть послал…       — Чщ-щщщ, — вкрадчиво прошептал Сулейман, склонившись к изуродованному уху друга, и Ибрагим отчаянно дёрнул головой, будто одно лишь дыхание шехзаде причиняло ему невыносимую боль. — Ты жив, а это самое главное. Рана затянется, и ты снова станешь таким, как прежде, вот увидишь. Каждый из нас сталкивается с тяжёлыми испытаниями, таков путь человека, но Всевышний всегда наблюдает за нами и помогает нам, даже когда нам кажется, что мы не справимся. Молись, Ибрагим, и не падай духом. Твоё время ещё настанет. А я буду рядом, что бы ни случилось с нами дальше. Я никогда не брошу тебя.       Отчаянно застонав, Ибрагим безудержно дёрнулся всем телом, словно хотел вырваться, но Сулейман мягко развернул его к себе и крепко обнял, обхватив руками удручённо сгорбленные плечи, так что ослеплённый горем воин уткнулся лицом ему в плечо, сотрясаясь от беззвучных стенаний. Прильнув щекой к повреждённой стороне шеи Ибрагима, шехзаде мучительно подбирал правильные слова, чтобы хоть как-то утешить его, убедить в том, что его жизнь ещё не закончена и шрам не повлияет на его будущее, что даже с этой уродливой отметиной он по-прежнему остаётся тем верным, неунывающим, свободолюбивым Ибрагимом, которого он знал с тех пор как познакомился с ним на пастбище. И те заветные слова, волшебным образом всплывшие на задворках помутнённого сознания Сулеймана, действительно вскоре посетили его, вспыхнув в голове озаряющим блеском ночной молнии, завязались на неповоротливом языке, страстно жаждая быть высказанными, и почему-то шехзаде ни на миг не усомнился в их неоспоримой правильности. Продолжая бережно прижимать к себе незаметно затихшего в его тёплых объятиях Ибрагима, Сулейман робко приблизился к свежей ране, чьи бесцеремонно распахнутые края поблёскивали в огненных бликах, и затем нежно, едва ощутимо коснулся губами чужой шеи прямо возле царапины, так что застигнутый врасплох воин встрепенулся, как потревоженный воробей, а потом тут же расслабился, наконец почувствовав себя в безопасности. Мягко опустив одну ладонь на шею Ибрагима сзади под затылком, Сулейман на миг прикрыл глаза, возрождая в памяти когда-то заученную мудрую фразу, после чего выпустил сокровенные слова на свободу, упоённо нашёптывая их своему незаменимому другу:       — «В любви подобен солнцу будь,       Весеннему ключу подобен в дружбе,       Скрывай ошибки под покровом ночи,       Храни тепло, как мать земля,       А в гневе промолчи…       Каким бы ни был ты — будь самим собой.       Себя достойным».