Дельфины плавают в шторм

Доверие, как и сердце, представляет собой дворец, сделанный из стекла. Однажды ты видишь, как он разбивается, и тогда каждый из миллиона осколков вонзается в душу человека.

Султан Сулейман, «Великолепный век»

4 сезон 126 серия

      Невидимые путы призрачной, неугомонной тревоги дерзко оплетали на удивление податливое тело, вынуждая мелко подрагивающие мышцы настороженно напрягаться, как в ожидании внезапного нападения, в непозволительно опустошённом сознании, овеянном странным туманом плохо осмысленной безысходности, продолжала пульсировать тщедушной жизнью навязчивая мысль поскорее покончить с этими вынужденными мучениями, которые, в том не оставалось сомнений, были оскорбительно несправедливы. В приступе нещадной неуверенности, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу перед заветной деревянной дверью, Ибрагим вот уже несколько минут подряд топтался перед чужой каютой, сверля легко преодолимое препятствие перед собой предельно взвинченным взглядом, словно преследовал тайную цель испепелить его дотла, а возвышающаяся перед ним беспристрастная дверь будто нарочно дразнила его своей священной неприкосновенностью, одновременно маня его к себе и отталкивая прочь, как нежеланного гостя. Вокруг, точно намеренно созданная кем-то, безмятежно покровительствовала безучастная ко всему мирскому тишина, узкие коридоры убаюканного мерным движением сонливых волн судна бесстыдно зияли нерушимым одиночеством, так что со всех сторон, куда бы Ибрагим ни обернулся, глаза его натыкались на пугающе молчаливую пустоту, неизгладимое присутствие которой навевало безнадёжную тоску. Казалось, весь погружённый в вечернее умиротворение корабль терпеливо затаил своё мощное дыхание, каждой лакированной доской прислушиваясь к вороватым действиям единственного бодрствующего в его чертогах существа, и степенно, не применяя ни малейшего давления, склонял его к совершению рокового шага, на который воин, к собственной немалой досаде, никак не мог решиться. Будто впав в какую-то ненасытную одержимость, он снова и снова воссоздавал в своём воображении мельчайшие подробности предстоящей неминуемой встречи, вплоть до последнего, тщательно подобранного слова проговаривал про себя готовые фразы, предупреждая любые возможные вопросы, пытался представить чужие ответы, произносимые знакомым рокотливым голосом, но звучали они, по его придирчивым предположениям, совсем не убедительно. Наконец Ибрагиму пришлось признать поражение и бросить это бесполезное и энергозатратное занятие: вопреки всем его стараниям, он никогда не сумеет предугадать реакции повелителя на все свои доводы, ибо поразительно проницательный султан без особого труда читал каждого своего подчинённого, словно раскрытую книгу, и потому от него никогда и ничего невозможно было скрыть. Нередко, оказываясь с ним наедине, Ибрагим сам попадал под непреодолимое влияние его неоспоримого превосходства, покорно позволял ему изучать всего себя изнутри, и тогда собственные сокровенные чувства и мысли, ранее известные лишь ему одному, вдруг выплывали на поверхность и тут же неистово бились в умело устроенной западне, обречённые задохнуться в стальных сетях чужого властного взгляда. Именно поэтому он теперь стыдливо медлил, не осмеливаясь проявить инициативу в столь противоречивой ситуации, поэтому его не покидало стойкое ощущение, что, стоит ему только переступить порог этой комнаты, и он перестанет принадлежать сам себе и превратиться в до неприличия уязвимое, безвольное существо, не смеющее воспротивиться возвышенной воле своего господина. А разве когда-нибудь будет иначе? Ибрагим прекрасно знал единственно верный ответ, но всё же это непререкаемое осознание не усмиряло его внутреннего трепета, не притупляло непрошеное беспокойство, не могло восстановить прежнее ровное биение заледеневшего сердца, что еле-еле выталкивало из себя жизненные силы из-за растекающегося в груди непризнанного страха. Чего он боялся? Куда подевалась его неукротимая бравада, с какой он всего пару дней назад противостоял наглым морским разбойникам? Неужели уцелеть в смертельно опасной схватке без правил для него гораздо легче, чем встретиться с собственным повелителем?       «Будь что будет», — мысленно вздохнул Ибрагим, стараясь изгнать из предательски помутнённого разума угнетающие сомнения, и медленно, двигаясь, словно в невесомых объятиях какого-то излишне реалистичного сна, поднял руку, поднося крепко сжатый кулак к дышащей бесчувственным холодом двери. Сделав несколько ритмичных робких стуков подряд, он выжидающе замер, внимательно прислушиваясь к малейшим звукам, что могли бы раздаться по ту сторону деревянной преграды, но ничто не нарушило непритязательное безмолвие, по-прежнему нестерпимо безучастное и беспечное, за исключением несвоевременно вырвавшегося из груди воина неслышного вздоха, то ли пропитанного лёгкой досадой, то ли пронизанного неосознанным облегчением. В бескрайнее море всеобъемлющей вечности бесшумно скатилась капля первого померкнувшего в безвременьи мгновения, затем ещё одна, а потом как будто издалека, оглушённое изолирующим препятствием, прозвучало долгожданное разрешающее слово, и потусторонний невозмутимый голос приласкал чуткий слух Ибрагима, отчего он безудержно вздрогнул, застигнутый врасплох призрачным ознобом, и едва сумел обуздать возбуждённо подпрыгнувшее сердце. Опасаясь в последний момент малодушно передумать, он с долей дёрганой поспешности приоткрыл тонко скрипящую дверь, одновременно с этим твёрдо переступая невысокий порог, и в следующий миг очутился за пределами ущемляющего тесным одиночеством сумрачного коридора, провожаемый мелко дребезжащим по деревянным стенам огненным сиянием, что безвозмездно распространяли вокруг зажжённые вдоль всей палубы масляные лампады. В непривычно маленьком помещении, где визирь оказался теперь, матовый оттенок неизгонимого мрака значительно отличался: он был темнее, насыщеннее и глубже, в развязной манере восседал в четырёх углах, ничуть не смущаясь своей бесстыдной обнажённости, холодил колким взглядом напоённых теплом живых существ, которые, хоть и проникли в самое сердце его тенистого царства, не спешили признавать над собой его воображаемое влияние, не удостаивая его ни долей своего внимания. Всего пара-тройка слабых свечей оживлённо танцевали в ограждённой от внешнего мира каюте, ничтожно разбавляя слабым мерцанием густую тьму, смыкающиеся со всех сторон низкие стены овевала цепкая прохлада, создавая крайне обманчивое впечатление, будто здесь на самом деле обитает лишь сиротливая пустота, и от представшего перед ним безутешного зрелища мертвенного запустения Ибрагим невольно поёжился, не переставая пересекать утопающую в грозном полумраке комнату взыскательным взглядом. Ничем не примечательные, непозволительно простецкие предметы быта, состоящие из самой необходимой для комфортного существования мебели, занимали всю немногочисленную площадь прибеднённых апартаментов, ещё больше уменьшая их объём, на глаза попадались скромные деревянные тумбы, жалостливо украшенные утончённой резьбой, невысокий, выполненный из какого-то тёмного дерева стол и неброская по своим размерам кровать, заправленная белыми простынями. Лишь в дальней стене зияло довольно широкое, отделанное решётчатыми рамами окно, из которого наверняка открывался впечатляющий вид на ночное, воодушевлённо шумящее море, но Ибрагим даже при всём своём желании, если бы таковое у него возникло, не мог в него заглянуть: окутанный предательским смятением немигающий взор его упирался в чужую осанистую спину с гордым разворотом крепких плечей и собранными лопатками, и он, щедро выругав себя за допущенное промедление, нашёл в себе силы только на то, чтобы прилежно согнуться в низком поясном поклоне.       Выдающиеся натренированные мышцы, бугристым рельефом избороздившие безупречно прямой позвоночник, отчётливо проступали на сильном стане повелителя даже сквозь одежду, хотя обычная белая рубашка из полупрозрачной льняной ткани и так не скрывала всех величественных прелестей его ладно скроенного тела, несомненно принадлежащего настоящему опытному воину. Руки, в давно знакомой Ибрагиму господской манере спрятанные за спиной, были лишены драгоценных колец, и против воли визирь поймал себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз замечал на искусных пальцах Сулеймана крупные перстни, да и вообще до сих пор представлялось сложным воспринимать великого султана носителем благородной крови без его роскошных нарядов и сдержанного обилия дорогих украшений. Задержавшись в почтительном поклоне чуть дольше обычного, Ибрагим неспешно выпрямился, не изменяя своей смиренной позе терпеливого подчинённого, и с вежливым вопрошающим выражением в честных глазах воззрился на неподвижную фигуру султана, который так и не шелохнулся, словно бы не заметил появления в своей неприкосновенной обители собственного визиря и не считал нужным возвещать о готовности к предстоящему непростому разговору. С самого начала воин рассчитывал на тяжёлое общение, одно из таких, какие ему никогда не нравились в пору службы во дворце, ибо чем-то глубоко уязвлённый Сулейман намеренно избегал прямо указывать провинившимся подопечным на допущенные ошибки, вместо этого предпочитая мучить их пугающим неведением и постепенно подтачивать внутренний стержень затронутого самообладания в ожидании, когда нестерпевший тайной пытки виновник не переступит границу дозволенного в приступе отчаянного желания заслужить бесценное прощение. Служба Ибрагима не всегда проходила гладко, между ним и повелителем порой возникали труднопреодолимые недопонимания, и тогда совершающий какую-либо досадную оплошность воин вынужденно томился на строго установленной дистанции, страдая от демонстративного молчания и намеренного игнорирования со стороны султана, причём любые его старания хоть как-то исправить ситуацию не давали никакой пользы. И сейчас, визирь почти не сомневался в этом, ему придётся пережить то же самое: вот уже на протяжении нескольких томительно долгих минут, проведённых в тягостном молчании, Сулейман ни разу не сдвинулся с места, даже головы не повернул в его сторону, а его никем не обузданный взгляд оставался вне досягаемости для задетого подобным явным отторжением воина, вынуждая его лихорадочно подбирать достаточно нейтральные слова. Острые импульсы зловещего неодобрения обжигающими искрами разбегались вокруг застывшего в напряжённой неподвижности Сулеймана, мешая Ибрагиму сосредоточиться, и под влиянием неукротимого волнения он переступил с ноги на ногу, не осмеливаясь совершить более вызывающие действия.       — Повелитель, прошу прощения за беспокойство, — отбросив прочь ограничивающие предубеждения, подал он чуть неуверенный голос, снова поднимая на султана окутанный тщательно скрываемым трепетом взгляд, и внутренне подобрался, случайно заметив, как дёрнулась натруженная жила на его левой руке. — Я просто… Я думаю, что нам нужно поговорить.       — В самом деле? — неприятно ледяным тоном отозвался повелитель, на удивление быстро отреагировав на слова своего подчинённого, и прежде сгущённый свободный воздух в тесной каюте внезапно переменился: в нём отчётливо задребезжали первые грозные разряды назревающей ярости, так что сердце Ибрагиму с силой стиснуло тяжёлое предчувтсвие. — Я рад, что ты наконец-то перестал убегать и решил первым прийти ко мне. Твоя самоотверженность не может не вызывать уважение.       Прежде чем Ибрагим нашёлся с ответом на столь размытое утверждение, прямо в лицо ему беззастенчиво впились горящие праведным огнём еле сдерживаемого гнева холодные глаза, безжалостно полоснув его по всему телу сокрушительной молнией, — Сулейман порывисто обернулся, безошибочно отыскав объятые непобедимым замешательством глаза своего визиря, и теперь смотрел прямо на него, не моргая. Небесно-голубая радужка будто подёрнулась диким янтарём неукротимого пламени, приведённое в тонус тело угрожающе напряглось, как перед поединком, глубокие морщины на искажённом настоящей злобой лице приютили в себе зреющие отголоски ослепляющего негодования, и от всей силы чужих глубинных переживаний, разом навалившихся на ошеломлённого Ибрагима, тот испуганно отпрянул, в неверии наблюдая за происходящим. Что такого он успел натворить, что Сулейман настолько зол на него? И как долго тянется между ними этот бездонный разлом, покрывающийся всё новыми трещинами? Находиться в удушающе маленькой комнате, пропитанной безвыходным возмущением, становилось невыносимо, но позволить себе трусливо сбежать Ибрагим не посмел, хотя тёмные очертания каюты опасно расплывались перед глазами, съёживаясь до размеров пары обжигающе сверкающих глаз.       — Интересно, куда делась твоя смелость, когда мне требовалась твоя помощь?! — внезапно повысил голос Сулейман, только больше распаляя внутри себя безумное исступление, и оцепеневший под прицелом его жгучего взора визирь только удручённо свёл плечи, сразу осознав справедливость этого упрёка. — Где ты был, когда подлые разбойники нацелили на меня свои грязные сабли, пытаясь убить?! Или для тебя святой долг перед Династией больше ничего не значит?!       — Я всегда буду верен своему долгу, повелитель, — с трудом сглотнув вставший в горле ком, выдавил из себя Ибрагим, чуть опустив голову в выражении неподдельного смирения, и потупил глаза в пол, чувствуя, что ему всё сложнее выдерживать очевидно неравное противостояние с чужим испепеляющим взглядом. — Мне очень жаль, что я не успел спасти Вас. В том, что Вам пришлось пережить все эти унижения, только моя вина, и я признаю это.       — Эти нечестивцы могли убить меня! — яростно вскричал Сулейман, будто неудовлетворённый услышанным, и резко шагнул по направлению к воину, заставив его инстинктивно дёрнуться. — Что бы ты делал, если бы их клинки окрасились моей кровью?! Как бы ты жил с этим грузом на сердце, как бы смыл со своих рук это преступление?! Моя смерть легла бы на твою совесть!       — Я допустил непростительную ошибку, государь, — чуть тише проговорил Ибрагим, не смея оторвать глаз от пола, и прерывисто вздохнул, пытаясь справиться с неистово трепещущим в груди сердцем. — Мне никогда не искупить перед Вами этот грех.       — Как ты прав, Ибрагим, — раздался в ответ прошитый непробиваемым льдом голос, а потом накалённый до предела воздух всколыхнулся от постороннего движения.       Не имея возможности проводить повелителя взором, замерший на месте визирь скорее почувствовал, как тот неожиданно сделал ещё несколько нарочито неторопливых шагов в его сторону, не останавливаясь, после чего они превратились в взвешенную, почти крадучующуюся поступь, похожую на бесшумные передвижения вышедшего на охоту зверя. По всему телу прошлась обжигающая холодом волна, каждая и без того затвердевшая мышца упруго задрожала, а Сулейман тем временем приблизился вплотную и пустился в обход зажатого в собственной телесной оболочке воина, нестерпимо медленно проходя сначала сбоку, а потом за его спиной, и оставляя позади отдалённо блаженный след какого-то сладостного тепла. Упрямо неповоротливый стан Ибрагима по-прежнему отказывался двигаться, и он только обречённо прикрыл глаза, когда султан задержался позади него, сохраняя чрезвычайно ничтожную дистанцию, а его широкое покатое плечо словно случайно коснулось выпирающей лопатки визиря, побуждая его непроизвольно шевельнуться. Низко склонившись к нему слева, Сулейман оказался в настораживающей близости от его уха, чужое горячее дыхание немилосердно обожгло нежную кожу открытой шеи, болезненно затронув давно затянувшийся бледный рубец, который вдруг возмущённо застонал, вынуждая жмурить глаза.       — Прискорбно, что приближённые, которым я всецело доверяю, не считают нужным исполнять свои прямые обязанности, — холодно-вкрадчивым голосом прошелестел султан оторопевшему Ибрагиму, поднимая дыбом мягкие волоски на его коже своими тяжёлыми вздохами. — Тебе ли не знать, как легко потерять моё расположение. Я привык всегда и во всём полагаться на тебя, Ибрагим, но несколько дней назад ты дал мне понять, что я делаю это напрасно.       — Повелитель… — начал было визирь, ещё даже толком не обдумав собственные слова, но в то же мгновение чужие влажные губы предупреждающе коснулись его уха аккурат на месте старого шрама, и Ибрагим резко отвернулся, немало опешив от причинённой ему унизительной боли. Хотя после той злополучной битвы прошло много лет, затянувшаяся рана всё равно давала о себе знать при любом неверном прикосновении, и Сулейман прекрасно знал об этом, однако бесцеремонно использовал её, чтобы заставить его подчиниться.       — Не утруждай себя, Ибрагим, — чуть ли не небрежно усмехнулся султан, нисколько, казалось, не смущённый своим грубым действием, и порывисто отклонился, обойдя воина с другой стороны и вернувшись на прежнее место. — Ты подвёл меня, а это значит, что я уже не смогу как прежде доверять тебе. Впредь не смей показываться мне на глаза без крайней необходимости и больше не разговаривай со мной на эту тему. А теперь оставь меня, я хочу спать.       Уязвлённый до глубины души, Ибрагим не нашёл в себе ни сил, ни желания противиться и лишь покорно склонил голову перед своим повелителем, не проронив больше ни слова. Пока он отступал к двери, не рискуя поворачиваться спиной к Сулейману, к полу его беспрестанно прижимал ожесточённый взгляд, полный безутешного разочарования и неизгладимой обиды, и впавший в удручающее отчаяние воин ощутил себя как никогда беспомощным перед непреклонной мощью этого пытливого взора, в котором ни разу не промелькнуло ни доли тайного сожаления. Вся ощетинившаяся коварными тенями комната беспрецедентно гнала его прочь, за пределы сокровенной господской обители, и он послушно, без всяких возражений скрылся за дверью, обрывая нерушимый контакт с озлобленным взглядом, не имеющим ничего общего с рассудительными, красноречивыми глазами мудрого правителя, всегда рьяно защищающего милосердие и справедливость. В этом рассвирепевшем, глубоко оскорблённом монархе трудно было узнать совестливого и понимающего Сулеймана, привыкшего полагаться на здравый рассудок и на собственное сердце, и всё же Ибрагим не мог не признать, что его осуждение имело за собой серьёзные причины, источником которых поневоле стал он сам. Испустив долгий протяжный вздох и чувствуя, что от навалившейся на него слабости у него подкашиваются колени, Ибрагим на несколько мгновений привалился взмокшей спиной к облитой золотистым сиянием стене, силясь восстановить шальное дыхание, и только после того как он убедился в светлости своего разума и вновь обретённой способности двигаться, он шаткой поступью поплёлся в глубь тенистого коридора, миновав выделенную ему каюту. Сон к нему не шёл, возвращаться в такую же маленькую комнату совсем не хотелось, зато пленительно влекли к себе неизведанное звёздное небо и равнодушное одиночество, так что он без какого-либо сопротивления устремился на этот далёкий зов, жадно ловя повреждённым ухом сочувственный лепет незримого моря.

***

      Верхняя палуба, утопающая в гулкой темноте, встретила нового позднего посетителя звонким безмолвием, нарушаемым лишь равномерными перешёптываниями приспнувших волн, и со всех сторон на него налетел лёгкий, дышащий стеклянной прохладой бриз, напоённый терпкой горечью морской соли. С незабвенным наслаждением втянув в себя пропитанный девственной свежестью вольный воздух, Ибрагим свободно прошёлся по обшарпанным доскам пустынного судна, меряя его неторопливыми шагами, и вцепившаяся ему в горло унизительная беспомощность вскоре разомкнула безжалостные клыки, выпуская из омерзительного плена его измученное неизвестностью существо. Только теперь он обратил внимание, что прошедший непредсказуемый разговор с повелителем, развернувшийся даже хуже, чем в его представлениях, окончательно лишил его сил, будто жестоко выпотрошив душу и вывернув наружу все тщательно хранимые заветные чувства, поэтому его неотступно преследовало похотливое ощущение неисправимого опустошения, словно кто-то самым бесцеремонным образом отобрал у него стремление к жизни. Против воли в голове то и дело возникали пугающие беспристрастные образы, окутанные непроходимым сумраком ранящего отторжения, в ушах беспрестанно звенели броские, грубые слова, которые невозможно было вот так просто забрать назад или сделать вид, будто их никогда не произносили. Как бы ни пытался Ибрагим отгородиться от навязчивых воспоминаний, что ожившими бесплотными призраками кружили перед ним, подпитывая и без того бесконтрольное чувство вины, гнетущая тяжесть по-прежнему тянула в бездну его тоскующее сердце, а в груди поселилось глухой отчаяние. Даже умиротворённый морской пейзаж, размытый в бархатных тёмных красках, не мог утешить его и внушить желанную надежду, далёкие беспросветные дали, убегающие куда-то за горизонт, навевали лишь горькие думы о незаполненной пустоте, что стыдливо разверзлась прямо перед ним, застенчиво завлекая в свои томные глубины. Привалившись плечом к центральной мачте, с которой свисал один из путеводных фонарей, разбавляющих ночное марево успокаивающим мягким светом, Ибрагим испустил негромкий горестный вздох и огорчённо повесил голову, непроизвольно поёжившись, будто от вкрадчивого поползновения осенней промозглости.       — Эй, Ибрагим! — внезапно раздался сверху бодрый призывный клич, заставивший убеждённого в своём одиночестве воина предательски содрогнуться от мимолётного испуга, и он порывисто запрокинул голову, пристально вглядевшись в сплошь чёрное небо, усыпанное звёздным жемчугом. Голос был определённо знакомым, Ибрагиму не составило труда узнать его незримого среди неподкупной темноты обладателя, и на сердце у него немного полегчало от осознания того, что в этом мире ещё остались те, кому он небезразличен. — Вижу, и тебе не спится! Хочешь, залезай ко мне, всё лучше, чем бродить в одиночестве!       — Иду, Грач! — как можно более приветливо отозвался визирь, мимолётно дёрнув губами в безуспешной попытке улыбнуться, и огляделся, поискав глазами спущенный с реев канат.       Предложению неунывающего юнги он никогда не отказывал: ему совсем не хотелось обижать самого близкого ему члена экипажа «Свободного», которому он несомненно доверял и которого уже привык считать настоящим другом. Преданный Бахтияр производил впечатление глубокомысленного человека с беспринципными взглядами на мир и надёжного товарища, и за всё то время, что Ибрагим провёл на судне странствующих освободителей, он убедился в том, что может раскрыться юному дозорному в любой своей проблеме, ибо тот был способен не только внимательно выслушать, но и при необходимости дать дружеский совет. Поэтому теперь, встретив проницательного приятеля, подавленный воин испытал неуверенный прилив тщедушной надежды и искренне обрадовался шансу положить конец своему унылому одиночеству и с кем-то поделиться возникшей ситуацией, разрешение которой в тот момент чудилось ему почти невозможным. Вцепившись пальцами в крепкий канат, повисший в воздухе в стороне от него и чуть колыхаемый ласковыми дуновениями обжигающего цепким ознобом ветра, Ибрагим подтянулся и твёрдо упёрся ногами в мачту, после чего проворно вскарабкался наверх, ловко перебирая ладонями по шершавой верёвке. В считанные секунды он уже оказался возле рея, где с привычной скромной непринуждённостью устроился зоркий Грач, который чуть подвинулся, освобождая приятелю место, и без особых усилий переместился на тонкую перекладину, располагаясь рядом с молодым моряком. Друзья обменялись одинаково приветливыми взглядами и уважительными кивками, однако в утробно-синих глазах Бахтияра застыло согревающее выражение неподдельного восхищения, с каким он неторопливо изучал очутившегося перед ним визиря, словно стремился запечатлеть в памяти его подвергнувшийся каким-то выдающимся изменениям образ.       — А ты наловчился, — с неприкрытым почтением заметил он, безмятежно улыбнувшись, и улыбка эта оказалась столь заразительна, что Ибрагим сам едва не поддался искушению скопировать её. — Помню, в первый раз, когда я пригласил тебя сюда, ты лез целую вечность!       — Всё благодаря Дельбар, — с неожиданной теплотой в смягчившемся голосе признался Ибрагим, воскрешая перед глазами маняще опасный облик бесстрашной девушки, и отчего-то сердце у него болезненно защемило, так что он ощутил прилив странного сожаления. — Она научила меня всему, что знала сама.       — Да, вы с Фурией очень сблизились в последнее время, — задумчиво, будто невзначай произнёс Грач, выразительно покосившись в сторону визиря, а тот в приступе нещадного смятения почувствовал, как заливается предательской краской. — Только слепой этого не заметит. Но, похоже, после того как ты отыскал свою давнюю подругу, она немного обиделась на тебя.       — Ты думаешь? — холодея от нехорошее предчувствия, помрачнел Ибрагим, тщетно стараясь согнать с себя румянец неугодного смятения, и озабоченно отвёл взгляд, вынужденный бороться с вспыхнувшим в груди жгучим стыдом.       Растворившееся в неисправной вечности воспоминание, которое уже давно следовало бы предать забвению, всё ещё таилось где-то на подкорке сознания, ожидая удобного случая, чтобы выплыть на свет, и вновь Ибрагим мысленно перенёсся в тот чудесный день, когда им овладела ненасытная жажда полёта, свободы и беззаботности, а в сердце его зародилось порывистое, обольстительное желание, сравнимое с неуправляемой страстью. Тогда он поддался этому мимолётному соблазну, позволил скрытому вожделению одержать над ним верх и управлять им, и, что ещё хуже, он нисколько не жалел о случившемся, скорее, воспринимал это как начало некоего большого, священного чувства, смелый шаг в неизвестное будущее, столь же туманное и непонятное, как и его собственная душа. И лишь в эти мгновения, снова смотря на свои опрометчивые действия со стороны, Ибрагим начинал понимать, на самом деле поступил более чем осознанно, что он действительно грезил об этом, сладостно грезил с тех пор как на него впервые обратились чёрные блестящие глаза, в которых пепельными уголками тлела неискоренимая ненависть. Но так было раньше, а в тот день… В тот день она вела себя совсем иначе: развилась, шутила, смеялась и, казалось, не имела ничего против того, чтобы проводить время наедине с османским визирем, а он, наивно полагая, что причина крылась просто в хорошей погоде, и не задумывался о её более глубоких чувствах. Так значит, Дельбар неспроста так сильно изменилась тогда, неспроста заигрывала с ним и от души наслаждалась их совместным занятием: она стала совсем другим человеком… Потому что он был рядом.       «Влюбилась? Или просто увлеклась? Не она ли наблюдала за мной и Пегах той ночью?»       — Согласен, звучит неправдоподобно, — с удивительной беспечностью отмахнулся Грач, пожимая стройными плечами, и чуть отклонился назад, опираясь руками на рей. Его налитые бездонной синевой глаза бегло скользнули по прошитому молчаливыми звёздами чистому небосводу, замыливаясь новыми загадочными раздумьями. — Наша Фурия слишком неприступна и остра на язык, чтобы думать о таких вещах. Она не любит нежностей. Наверно, она просто излишне подозрительно относится к нашей гостье, но это не навсегда.       — Думаю, ты прав, — невыразимо радуясь возможности сменить тему, поддержал рассуждения друга Ибрагим, украдкой переведя дух, и впервые втайне пожалел, что всевидящий взор Грача способен быть настолько внимательным.       — Что привело тебя сюда в столь поздний час? — словно проникнувшись его потаённым желанием отойти от разговоров о старпоме, участливо осведомился Бахтияр и придвинулся ближе к визирю, с ненавязчивым ожиданием заглядывая ему в глаза. — Грустный ты какой-то. Случилось что?       — Я только что разговаривал с повелителем, — немного помолчав, с некоторым трудом сознался Ибрагим, как никогда остро ощутив мучительную необходимость высказаться, и в следующее мгновение он даже не заметил, как пропитанные щемящей горечью слова полились из него потоком, рассеиваясь в студёном воздухе над невозмутимым морем. — Он очень зол на меня за то, что я не защитил его от пиратов и допустил его похищение. Он больше не доверяет мне и не хочет видеть меня рядом. Что ж, я его понимаю.       — Но ведь ты не виноват в нападении! — горячо возразил Грач, непонимающе округлив свои и без того большие глаза. — Ты сделал всё, что мог, как и все мы. Глупо возлагать такую большую ответственность лишь на тебя одного!       — Дело в том, что это и есть моя ответственность, — превозмогая атаковавшую задетое сердце постыдную боль, выдавил Ибрагим и едва сдержал внутренний крик, когда беспощадные когти проснувшейся совести вновь принялись ожесточённо терзать его израненную душу. Поймав недоумённый взгляд друга, он тоскливо вздохнул. — Я поклялся повелителю беречь его и защищать любой ценой. За него я, не колеблясь, отдам жизнь, брошу вызов самой смерти. Таков мой святой долг, и я всегда буду следовать ему. Вот почему я обязан предотвращать подобные недоразумения, вот почему я продолжаю винить себя в том, что случилось. Повелитель прав, осуждая меня, но… Его равнодушие всё равно причиняет мне боль.       — Ну конечно, ведь он не только твой повелитель, но и лучший друг, — мягко пророкотал Бахтияр, с намёком на сочувствие улыбнувшись, и его тонкая, но крепкая ладонь неожиданно пригрела сгорбленное плечо Ибрагима, отчего он невольно дёрнулся. — А у друзей иногда бывают размолвки. Я уверен, что султан Хазретлери скоро сменит гнев на милость и поймёт, что ты желаешь ему только добра. Он обязательно простит тебя.       Подобные обнадёживающие утверждения звучали чересчур безоблачно и просто, чтобы быть правдой, но глубоко тронутый вниманием и заботой приятеля Ибрагим не стал ничего отвечать, поскольку опасался, что его возражения только сильнее запутают наивного юнгу. Конечно, откуда свободолюбивому моряку знать об устройстве дворцовой иерархии, строгих законах и бесконечных интригах, которыми испокон веков славилась роскошная, завидная жизнь на службе у султана, полная опасных неожиданностей и губительных соблазнов? Откуда ему знать о том, как опьяняет и лишает разума ощущение безграничной власти в руках, как меняется человеческая душа, опороченная жаждой величия и богатства, как легко потерять самого себя в пучине этого кровавого моря, грозящего в любой момент обернуться твоей погибелью? Никто из команды отважных странников не мог этого знать, а потому никто не мог понять извечных терзаний вынужденного существовать во всём этом Ибрагима, для которого собственный повелитель, человек, подаривший ему новую жизнь и надежду на будущее, являлся одновременно единственным господином и близким другом. Опустив голову, сломленный внезапной усталостью воин потёр двумя пальцами зажмуренные глаза, отяжелевшие от мелькавшей перед ними неподвижной тьмы, и с напускной непринуждённостью повернулся к Грачу, послав ему слабую улыбку.       — Спасибо, что выслушал, Грач, — признательно пробормотал он, чуть склоняя голову перед молодым дозорным. — Я ценю твою поддержку.       — Обращайся, дружище, — воодушевлённо отозвался Бахтияр и ободряюще хлопнул визиря по плечу, чем вызвал у него лёгкий смешок. — Если что, ты знаешь, где меня искать.       Напоследок наградив приятеля невыразимо благодарным взглядом, Ибрагим нащупал пальцами канат и, залихватски спрыгнув с рея и сомкнув на ворсистой верёвке цепкую хватку, плавно соскользнул по нему вниз, в один миг оказавшись на палубе. Под ногами снова прощупалась твёрдая поверхность покачивающихся досок, воздух обжёг язык холодной терпкостью, гораздо более явной, чем наверху, под небесами, неприхотливый ветерок заигрывающе дёргал за края простецкой одежды, беспрепятственно подбираясь к расслабленному телу и оседая на коже невидимым влажным налётом. На несколько никем не нарушаемых мгновений Ибрагим застыл на месте, обостряя до возможного предела все свои чуткие чувства, и позволил этим мощным, неукротимым силам, вольным и независимым, проникнуть внутрь его раскрепощённого существа и поделиться с ним долей своего неоспоримого превосходства. Они были живыми, они дышали и двигались подобно осознанным созданиям, они говорили с ним о чём-то сокровенном и невыносимо важном, пытаясь отыскать запутанный путь к его потерянному сердцу. Самозабвенно прикрыв глаза, поддавшийся этому невообразимому влиянию Ибрагим словно бы поймал краем уха призрачный отголоски потустороннего чарующего зова: он обрушился на него с неба тающей каплей дождя, приласкал его навострённый слух нежным рокотом морского прибоя, дотронулся до шеи невесомым потоком застывшего воздуха. Голова вдруг опасно закружилась, деревянный пол под ногами качнулся в сторону, в груди стало жарко от пронзившей её заветной истомы, отчего всё тело неожиданно почудилось чужим и незнакомым, всего лишь бренной оболочкой для вечно свободной души. Однако, стоило немного опешившему от подобных странных ощущений Ибрагиму испуганно распахнуть глаза, и необъяснимая лёгкость исчезла, бесследно испарившись, а поплывшее куда-то в забытьё сознание вновь вернулось в покинутую реальность, так что он мгновенно обнаружил себя стоящим посреди тёмной палубы в полном одиночестве, в аккуратно мерцающем кружке света, пролитого масляным фонарём. Дыхание с непозволительной частотой билось в груди, а руки дрожали, но он не нашёл в себе ни намёка на постыдный страх, что только больше озадачило его, погрузив в дотошные раздумья. Сон или явь? Обман или правда? Воображение или реальность? Постояв ещё немного на безлюдной палубе под прицелом серебристого сияния безучастных звёзд, Ибрагим тщательно прислушался к малейшим изменениям внутри собственного тела, но ничего похожего он больше не почувствовал: таинственное ощущение исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив его наедине с всепоглощающей растерянностью.

***

Воспоминание, в котором молодые воины

пытаются отстоять свою честь.

1 сентября 1516 года, на пути в Сирию.       Заслуженный отдых после выдающегося триумфа в тяжёлой битве на Мардж Дабик для порядком измотанных прошедшим боем османских воинов, только сильнее возгоревших свирепой жаждой к одержанию окончательной победы, длился отнюдь не долго, ибо предпочитающий решительные действия бесполезным размышлениям султан Селим почти сразу наметил новую, не менее важную цель, которой так долго стремился достичь — завоевать непокорную Сирию, чьи весьма богатые земли могли обеспечить Османскую империю новыми обширными территориями. После бесславного поражения мамлюкского султана, погибшего на поле брани, все окрестные владения, прознавшие о сокрушительной силе османов, заметно присмирели и остерегались переступать дорогу мстительному падишаху, что значительно облегчило его многочисленным войскам непродолжительный переход через покорённое государство и последующий выход к границам обречённой на поражение Сирии. Таким образом, уже к началу осени, потратив на почти безостановочное передвижение не больше недели, османская армия оказалась в считанных шагах от незахваченной страны, и лишь тогда, когда до желанной цели было рукой подать, неумолимый правитель позволил своим верным солдатам разбить временный лагерь на открытой всем ветрам пустоши, чтобы набраться сил перед предстоящим завоеванием и проработать разумную стратегию. Не тратя времени даром, неунывающие янычары, опьянённые ненасытным азартом и упоительным желанием новых кровопролитных сражений, занялись кропотливым трудом, торопясь привести в достойный вид смертоносное оружие, но при этом подходя к каждому поручению с неизменной бережливостью и ответственностью, дабы отдающий им непререкаемые приказы свыше придирчивый повелитель остался доволен их ревностной службой и не забыл щедро вознаградить их по окончании победоносного похода. Оттого день за днём, с самого рассвета и вплоть до поздних, пока ещё по-летнему тёплых сумерек, в беспрестанно шумящем военном лагере, наполненном несмолкаемым хлопотливым шумом, ни на миг не стихала трудоёмкая работа, казалось, даже под покровом пепельно-чёрных ночей бесконечная предупредительная суета и не думала сходить на спад, будто окрылённые слепящим ощущением близкой победы воодушевлённые воины забыли о всякой усталости, чуть ли не до исступления вкладываясь в общее дело и отдавая всех себя на благо родной империи. Всё внутри тщательно охраняемого пристанища османов жарко кипело, словно в самом пекле разгоревшегося пожара, подпитываемые неизгладимым чувством нерушимого единства солдаты, до мозга костей преданные своей службе и великому падишаху, в самых своих смелых мечтах грезили о неминуемом покорении всего поднебесного мира, и их безудержное нетерпение легко читалось в их бодро горящих глазах, метающих обжигающие искры.       В последний момент посторонившись при виде катящейся прямо на него увесистой литейной пушки, невольно зазевавшийся Ибрагим еле успел отпрянуть от оживлённой тропы, предназначенной, как он потом заметил, для перемещения тяжёлых орудий, которые, очевидно, опять подготавливали к очередной масштабной осаде: собирали, дотошно вычищали и подкрашивали, пока выплавленные из благородного металла бока не начинали холодно блестеть под прицелом застывшего в зените полуденного солнца. Прошедшая прямо перед носом молодого воина нескромная процессия на несколько завораживающих мгновений приковала к себе его приправленный неловким смущением взгляд, так что он не сумел сдвинуться с места, и мощная волна нестерпимого стыда окатила его с головы до ног, когда пара старших воинов, что всей грудью налегали на деревянную повозку, прилагая немало сил, чтобы продвигать вперёд многотонное орудие, в приступе неприкрытого раздражения бросила на него недовольные взгляды, подёрнутые первыми признаками непризнанного измождения. Особенно ярко осознав свою досадную оплошность, Ибрагим виновато потупился и поспешно отошёл подальше, усилием воли воздержавшись от того, чтобы не проводить благоговейным взором увлечённых скрупулёзным занятием неутомимых солдат, облачённых в бесстыдно распахнутые на груди белые рубахи, липнувшие к их поджарым, разогретым телам от пропитавшего лёгкую ткань обильного пота. Новый прилив острого совестливого сожаления омыл сжатые внутренности молодого воина ледяными водами беспощадного смущения, как всегда с ним теперь происходило, стоило ему очутиться вблизи покладисто работающих товарищей и внезапно поймать себя на неутешительной мысли, что всё то время, которое он провёл в своей палате, восстанавливаясь после полученного ранения, его боевые братья трудились не покладая рук, не жалея себя и не отлынивая от тяжёлых занятий. Пока Ибрагим, вдребезги разбитый заключением лекаря и ещё больше измученный вынужденным бездействием, безвылазно томился в своей скромной обители, нехотя принимая частые визиты обеспокоенного его шатким состоянием шехзаде, пережившие ту же переломную битву солдаты не сломились и продолжили отчаянно трудиться во имя исполнения общей возвышенной цели, хотя среди них наверняка находились и те, кто значительно пострадал в минувшем сражении. Встречаться с бесчисленными взорами собственных товарищей, зачастую выражающими откровенное осуждение и тайную неприязнь, для Ибрагима оказалось ещё невыносимее, чем вытерпеть насильное заточение в собственном шатре при всём его неуёмном желании присоединиться к всеобщей работе и хоть чем-то помочь другим янычарам. Только в первые дни после пробуждения с уродливой отметиной на шее окончательно подавленный молодой воин решительно избегал попадаться кому-либо на глаза и, бывало, сутки напролёт не покидал своего тесного убежища, не рискуя бродить по лагерю с такой отталкивающей внешностью, к которой до сих пор лишь начинал постепенно привыкать, вопреки сковавшему его уявзлённое сердце непримиримому отторжению. Однако позже, когда вполне удовлетворённая достигнутым торжеством османская армия вновь пустилась в долгие странствия, держа путь на Сирию, опротивевший к собственной неоправданной жалости к себе Ибрагим изъявил смелое желание вернуться к исполнению своих воинских обязанностей, но и тут ему помешало своевременное вмешательство рассудительного Сулеймана: спустя несколько безуспешных попыток толкнуть упрямого друга на откровенный разговор шехзаде всё-таки удалось убедить изведённого растущей безысходностью воина подождать ещё несколько дней, чтобы дать порезу основательно затянуться. И лишь сегодня, к непередаваемой радости Ибрагима, наследник разрешил, наконец, ему покинуть шатёр, правда, настоял на том, чтобы пройтись по новому лагерю вместе с ним на случай неких непредвиденных обстоятельств. Что это могли быть за странные обстоятельства, молодой воин понял только теперь, когда на собственном опыте убедился в своих самых неприятных предположениях: братья по оружию отчего-то затаили на него серьёзную обиду и, видимо, не без оснований считали его ленивым нахлебником, не желающим приносить пользу своему государству.       — Не обращай внимания, — с деланной небрежностью отмахнулся Сулейман, проследив за расстроенным взглядом Ибрагима, глубоко задетого таким демонстративным отчуждением со стороны тех, кого привык называть своими приятелями. — Они просто не знают всей правды. Скоро они подобреют и обо всём забудут, вот увидишь.       Тщетно стараясь выбросить из головы сверкающие затаённой враждебностью взгляды других солдат, Ибрагим нашёл в себе силы только на то, чтобы уныло и без особой надежды кивнуть в ответ, избегая встречать окутанные искренним участием глаза шехзаде, не отступающего от него ни на шаг. Начинающая заживать рваная рана под наложенной утром свежей повязкой предательски запульсировала беспощадной болью, и он поспешно отвернулся, опасаясь, что кто-нибудь может ненароком заметить столь явное проявление унизительной слабости. Появляться в таком непривлекательном виде в лагере на виду у всего войска ему не слишком хотелось, но всё лучше, чем продолжать трусливо прятаться в собственной берлоге из смехотворной боязни быть отвергнутым из-за покалеченной внешности, тем более, полученные в пылу смертельных схваток боевые шрамы пользовались почётом и трепетным уважением в кругу бывалых солдат и молодых оруженосцев и придавали воину больше грозности и горделивого превосходства. Кто знает, может быть, когда-нибудь он станет вспоминать об этом рубце с непомерным ликованием и приятной истомой и будет тешить доверчивый, неопытный молодняк захватывающими рассказами о своей первой битве… С утешающим наслаждением погрузившись в столь благословенные фантазии, на миг потерявший связь с жестокой реальностью Ибрагим не сразу заметил, как суматошное настроение в кипящем лагере в корне переменилось: неугомонная суета разом остановилась, будто прерванная по чьей-то высшей воле, недавно бродившие туда-сюда меж тесно расставленных на поляне шатров воины как по команде замерли на своих местах, кто где стоял, и бросили все свои недавние дела, сплошной единой волной обратившись в одну сторону, куда теперь устремился каждый тронутый священным благоговением оцепеневший взгляд. Непонимающе обернувшись вокруг себя, Ибрагим с немалым изумлением наблюдал за напряжённо неподвижными товарищами и вдруг наткнулся потерянным взором на стоящего рядом Сулеймана, чьё натруженное тело всё подтянулось, словно при отягчающем присутствии скрытой угрозы, а затянутые беспросветным мрачным туманом погасшие глаза неотрывно смотрели куда-то вперёд, точно видели там нечто, вселяющее в его отважное существо непреодолимое замешательство. Глубокий взгляд шехзаде оставался пристальным и безжизненным, и, украдкой проследив за ним, крайне заинтригованный молодой воин наконец в полной мере осознал истинную причину всеобщего ступора.       Распознать неумолимое приближение броской господской процессии ещё издалека представлялось более чем возможным благодаря идущей впереди четвёрке разодетых в одинаково алую с бордовым форму стражников, что точёно чеканили каждый свой уверенный шаг, держа поднятые кверху сабли прижатыми к правому плечу, и заблаговременно оповещали ничего не подозревающих подчинённых своей гулкой ритмичной поступью о присутствии рядом великого падишаха. Ещё до того как громогласный глашатай во всеуслышание объявил о скором появлении правителя, словно безошибочно уловившие его редкостное пребывание в лагере взвинченные воины все, как один, вытянулись в струнку, выставляя напоказ безупречную военную выправку, идеальную осанку и гордо расправленные плечи, и недвижимо застыли в позе немой покорности, готовясь при первом же негласном сигнале задержаться в низком поклоне. По мере того как окружённый верной беспристрастной свитой повелитель нарочито неторопливо пересекал собственный лагерь, проходя мимо овеянных пугливым восхищением солдат и не удостаивая их ни долей своего непроницаемого взгляда, всё новые воображаемые шеренги склоняли головы в выражении беспрекословного подчинения и не выпрямлялись до тех пор, пока священный объект их безотчётного любования и непрошеного внутреннего трепета не минует их настолько, чтобы не заметить постороннего движения боковым зрением. Затаив возбуждённое дыхание, Ибрагим с кротким смирением провожал степенную поступь царственного султана зачарованным взглядом, с некоторой торопливой жадностью скрадывая манящий блеск его дорогого военного одеяния, выполненного из лучшей натуральной кожи и отделанного декоративным соболиным мехом, и впитывая наивно заворожённым существом статное величие его натренированного стана, лишённого каких-либо изъянов, господский разворот покатых плечей и изборождённое глубокими морщинами непроницаемое лицо, поражающее своей надменной неприступностью. Случайные столкновения молодого воина с падишахом и без того были крайне редки, за всё время проживания Ибрагима в поместье Сарухан он встречался с отцом Сулеймана всего один раз, а с началом похода они совсем исчезли, превратившись в ничтожные отдалённые взгляды и мелочные наблюдения исподтишка, которыми, впрочем, новобрачный османский солдат удовлетворялся сполна, не горя особым желанием видеться с повелителем и, тем более, разговаривать с ним. Несмотря на неоспоримое застенчивое восхищение, какое у беспомощного перед столь огромным влиянием Ибрагима неизменно вызывал полный непобедимого величия облик султана, некое потаённое отторжение препятствовало ему полностью довериться непредсказуемой натуре Селима Грозного, известного своей горячностью, беспощадной жестокостью и хладнокровным честолюбием, поэтому он предпочитал оставаться в стороне в неведении от падишаха и по возможности никак не привлекать его неотвратимое внимание к своей незначимой персоне. Едва ощутимый толчок в рёбра от шехзаде весьма вовремя выдернул Ибрагима из опасного блуждания в чертогах собственного разума, и тот, неожиданно заметив, что Селим успел приблизиться к ним почти вплотную, поспешно склонил к земле вытянутый по ровной линии напряжённый корпус и нарочно низко опустил к груди голову, борясь с неуместным рвением и дальше провожать идущего к ним повелителя пытливым взглядом. В точности и с куда более выверенной бережностью повторив действия друга, Сулейман ушёл в плавный поклон и перед этим успел коротко покоситься на молодого воина, как если бы хотел его о чём-то предупредить, но туманного значения его выразительного взгляда Ибрагим так и не распознал и мысленно понадеялся, что ему это не понадобится.       — Я вижу, мои воины, не жалея сил, готовятся к новой осаде, — притворно непринуждённым тоном произнёс султан своим густым, холодным голосом, останавливаясь аккурат напротив согнувшегося в почтительном поклоне сына, и от того, каким непроницаемо ледяным взглядом он окатил своего единственного наследника, по спине Ибрагима пробежала зыбкая дрожь. — Надеюсь, в следующей битве ты проявишь себя более благоразумным командиром и не позволишь себе самовольно покинуть свой пост.       Беспомощное недоумение заковало притихшее сердце молодого воина в стальные цепи, поселяя в груди неискоренимое замешательство, и, напрочь позабыв о проявлении должного смирения, молодой воин резко обернулся на подбитого столь же неугодной растерянностью Сулеймана, что с достоинством выпрямился и как-то излишне открыто поднял смелые глаза на отца, стойко выдержав его испепеляющий взор. В какой-то момент между нынешним властителем огромной империи и его единственным преемником завязалось молчаливое противостояние, угадываемое лишь по вспыхнувшему между ними отталкивающему напряжению и по мнимой, почти призрачной враждебности, что импульсивными волнами искрилась на периферии их схлестнувшихся друг с другом в неравной схватке взглядов, одинаково твёрдых и непоколебимых. Мгновенно оказавшийся в самом центре немого противоборства Ибрагим почувствовал себя лишним, однако внутреннее убеждение, похожее на клятвенную мантру нерушимого долга, подсказывало ему, что он обязан остаться рядом с шехзаде, особенно, если верить внезапно постигшему его осознанию, что Сулейман был вынужден бросить свой тыльный отряд ради его спасения и этим поступком запятнал свою молодую честь в глазах сурового падишаха, не признающего никакую необходимость пренебрегать строго установленной дисциплиной.       — Я вовсе не покидал своё войско, повелитель, — с поразительной уверенностью в натянутом голосе возразил Сулейман, продолжая отчаянно штурмовать неприступные глаза пугающе грозного падишаха, и от неугомонного волнения забывший как дышать Ибрагим с неприкрытым уважением покосился на друга, не побоявшегося вступиться за отстаивание своих убеждений. — Я должен был помочь Ибрагиму, поэтому мне пришлось немного изменить траекторию. Но ведь мы всё равно сделали всё правильно, значит, в этом нет ничего зазорного.       — Как ты смеешь перечить мне?! — разом растеряв всё своё напускное самообладание, повысил режущий слух голос Селим, порывисто подавшись к более низкой по росту и стройной по комплекции фигуре шехзаде, который не дрогнул, только невольно отступив. Пылающие неукротимым гневом глаза султана так и метали разящие молнии, отчего воздух вокруг угрожающе потрескивал, словно в преддверии разрушительной грозы. — Что стоит жизнь одного воина по сравнению с целым полком?! Ты не имел права ставить под удар весь отряд ради какого-то там оруженосца!       — Он не какой-то оруженосец! — уязвлённо воскликнул опешивший от подобного заявления Сулейман, в приступе бесконтрольного негодования стрельнув в отца протестующим взглядом, и сдавленное дыхание испуганно застопорилось в лёгких испытавшего нешуточный испуг Ибрагима, когда он внезапно понял, что наследник только что посмел повысить голос на собственного повелителя. — Ибрагим мой близкий друг, мой брат и верный соратник! Я никогда не брошу его в беде, а иначе какой из меня воин и шехзаде? Это всё равно что Вы бы бросили меня на растерзание врагам! Неужели Вы не понимаете, отец?       — Что ты себе позволяешь, нечестивец?! — дав волю сокрушительному гневу, по-звериному прорычал вышедший из себя Селим, и на этот раз его яростный крик прозвучал так оглушительно и резко, что Сулейман обескураженно отпрянул с выражением запоздалого раскаяния на растерянном лице, только теперь осознав допущенную оплошность. Подавленно съёжившись, Ибрагим отчаянно пожелал немедленно провалиться сквозь землю, лишь бы не слушать больше этой нестерпимой ссоры, виновником которой поневоле стал он сам. — Я твой повелитель, и только так ты должен ко мне обращаться! Ещё хоть одна недостойная выходка, и я отошлю тебя в Амасью вместе с твоей матерью, которая, судя по всему, так и не воспитала из тебя благородного шехзаде!       Безнадёжно рухнувшее куда-то вниз сердце Ибрагима разрывалось от сочувствия к несправедливо униженному другу, который, глубоко поражённый проявленным ожесточением и стыдливо приструнённый непререкаемым авторитетом собственного отца, с нахлынувшим на него стеснённым огорчением понурил голову, больше не попытавшись возразить и возобновить исчерпанный спор. Нещадное чувство вины без предупреждения завладело безвольным существом молодого воина, вынужденного в подобострастном молчании наблюдать за тем, как наследник отстаивает его честь перед лицом непреклонного падишаха, не страшась выступить против своего повелителя, и удручающая истома защемила ему грудь, так что присмиревший цикл нарушенного дыхания безвременно оборвался, заставив его выпустить на свободу шумный вздох. Словно почуяв ещё одну лёгкую добычу, мгновенно повернувший к нему голову Селим с повадками заправского хищника шагнул к оторопевшему Ибрагиму, переметнув на него всё своё обострённое донельзя пристальное внимание, и с долей насмешливого интереса продел оцепеневшего перед ним маленького воина оценивающим взглядом, приправленным тщательно скрываемым презрением. По одержимому стойким тонусом худощавому телу прокатился зловещий озноб, когда до неприличия бесцеремонный взор ничем не смущённого султана задержался на прикрытой бинтом свежей ране, затрепетав недобрым огнём.       — Мой сын явно переоценивает тебя, Ибрагим из Парги, — неприятно вкрадчивым голосом, похожим на змеиное шипение, прошелестел над головой онемевшего воина Селим, низко склоняясь прямо к его уху, и чужое обжигающее дыхание безжалостно полоснуло нежную кожу на его шее, так что недавний шрам снова разразился капризным недомоганием, заставив его поморщиться. — Я не потерплю в своей доблестной армии слабых и неумелых солдат, тебе ясно? Я вижу тебя насквозь, вижу твою излишнюю мнительность и твой неукротимый страх, превращающий тебя в презренного труса. Твой шрам это доказывает. Советую взяться за ум и перестать валять дурака, пока я с позором не вышвырнул тебя прочь. И, разумеется, я позабочусь о том, чтобы моему шехзаде больше не пришлось тебя спасать.       Праведная озлобленность заклокотала в опалённой горячим возмущением груди Ибрагима, так что наружу едва не прорвались опрометчивые слова, навеянные непризнанной яростью, однако сомкнувшиеся на его запястье тёплые пальцы шехзаде чудесным образом отсудили поднявшийся внутри пыл, не позволив свершиться непоправимому. Незаметно сжав руку друга настойчивым прикосновением, Сулейман безропотно склонил голову перед высокомерно огревшим его внушительным взглядом отцом, больше не выражая ни малейшей недозволенной дерзости, и без слов смекнувший его тайный призыв Ибрагим огромным усилием воли повторил его смиренный жест, как никогда жалея, что не может высказать вслух всё, что теперь неистово бурлило в его лихорадочных мыслях. Явно удовлетворённый своей неоспоримой победой, Селим больше не удостоил провинившихся подчинённых взглядом и порывисто отвернулся от них, демонстративно повернувшись к ним спиной, чтобы продолжить свой устланный обожанием и почётом путь по военному лагерю в гордом одиночестве, ревностно охраняемом неподкупной стражей. Казалось, минула целая вечность, прежде чем Ибрагим встряхнулся, приходя в себя после пережитых потрясений, но невидимый порез только сильнее раззадорился ноющей болью, будто сетуя на то, что султану удалось подобраться к нему настолько близко без каких-либо последствий и совершенно безнаказанно. Больше сомневаться не приходилось: Селим Грозный только что объявил настоящую войну молодому воину, посмевшему встать между ним и его единственным сыном, а это значит, что отныне спутнику шехзаде следовало проявлять стократную осторожность и тщательно взвешивать каждый свой шаг, не давать никакого повода опорочить его доброе имя оскорбительными подозрениями, которые легко могли перерасти в настоящие прямые обвинения. Пусть сейчас Ибрагим не мог открыто высказать заносчивому падишаху всё, что о нём думал, он чувствовал, что недалёк роковой день, когда они сойдутся в более жестоком противостоянии и кому-то из них придётся уступить.