Дельфины плавают в шторм

Мы обречены прожить то, что предначертано нам судьбой.

Рустем паша, «Великолепный век»

      Разомлевшее полуденное солнце огромным сияющим диском маячило на безупречно чистом горизонте, его прямо брошенные ласкающие лучи, с необычайной резвостью пробиваясь сквозь туманные перистые облака, беспрепятственно прокрадывались в небольшую каюту через призму мутного оконного стекла, что зияло прямо посреди дальней стены на всеобщем обозрении в широкой решётчатой раме. Рассеянный золотистый свет, нещадно слепящий глаза, глянцевым льняным полотном окутывал стеснённое пространство искусно обставленной комнаты, отливающие тёплой желтизной полосы небесного света неизгонимо приютились на гладком деревянном полу, чуть задели край тёмного письменного стола, заваленного старым пергаментом с изображением самых разных морских карт, бесстыдно расположился на одной из стен, отчего выцветающая поверхность налилась насыщенной рыжинкой. От обилия щедрого дневного сияния внутри уютного помещения поселилось удушливое тепло, лишь слегка тронутое первыми вкрадчивыми поползновениями незатейливой прохлады, и в отяжелевшем от избытка чужого спокойного дыхания спёртом воздухе беспечно витали взметнувшиеся былинки, что затевали причудливые плавные танцы прямо на глазах у сторонних наблюдателей, словно стремились во что бы то ни стало завладеть их отвлечённым вниманием. Увы, их беспрестанные робкие попытки так и оставались никем не замеченными: предпочитая упорно игнорировать назойливо мельтешащую перед пристальным взглядом призрачную пыль, Сулейман без особого усилия взирал сквозь её зыбкую завесу на единственный, всепоглощающий объект своего непреклонного интереса, умело соблюдая должный баланс между необходимой настойчивостью и смиренным ожиданием, и его обострённые донельзя глаза то нетерпеливо сужались, выдавая охватившее его мнимое возбуждение, то расслабленно прикрывались, когда он мысленно напоминал себе, что стоит проявить больше сдержанности. Прислушиваясь к царящей внутри него непоколебимой безмятежности, посетившей его впервые с тех пор как он вырвался из унизительного плена подлых пиратов, глубоко погрузившийся в недра собственного приспнувшего существа султан тем не менее не забывал ловить краткие импульсы всего происходящего вокруг него и поэтому всякий раз неуловимо напрягался, стоило ему с неотвратимой обречённостью осознать, что недвижимо застывший по левое плечо от него Ибрагим всё ещё находился рядом и при этом, к потаённой досаде повелителя, сохранял на неприступном лице завидную непроницаемость, как никогда умело скрывая свои истинные чувства. От излишне наблюдательного Сулеймана не укрылось и то, что безупречно подтянутое тело друга тоже держалось в нерушимом тонусе, будто от некой неловкости, однако он, в отличие от султана, ни разу даже не покосился на своего господина, предпочитая всё время смотреть прямо перед собой, на стоявшего перед ними Киная. Занимая место позади своего рабочего стола, капитан «Свободного» вытянулся во весь рост перед приглашёнными гостями, в властной манере спрятав руки за спиной и вскинув непокрытую привычной широкополой шляпой голову, его расчётливые тёмно-карие глаза, отдающие пёстрой бронзой под прицелом проникших в комнату солнечных бликов, неотрывно изучали представших перед ним османских воинов невозмутимым взором, в котором не угадывалось ни доли вызывающей враждебности или утончённой ожесточённости, только вежливое, невинное любопытство. Хотя Сулейман немного удивился, получив утром сообщение от лидера морских волков с просьбой зайти к нему в каюту для какой-то важной беседы, ещё большее изумление он испытал, когда, придя к назначенному времени в обитель капитана, обнаружил там столь же ошеломлённого его появлением Ибрагима и не нашёл верной Дельбар, которая обычно всегда присутствовала рядом с братом во всех его обсуждениях с кем-либо. Видимо, на этот раз Кинай действительно вознамерился поговорить с бывшими пленниками наедине, без лишних свидетелей, и подобная скрытность не могла не насторожить Сулеймана, теряющегося в догадках, что такого понадобилось лидеру «Свободного» от османских воинов в разгар их мирного плавания. Тщетно стараясь хоть на мгновение перехватить странно отчуждённый взгляд задумчивого Ибрагима, султан вскоре бросил эту невыполнимую затею, упрямо подавляя кольнувшее его в сердце жгучее раздражение, и уже более требовательно уставился на молчавшего Киная, чья открытая поза и не менее честный взор выражали неопровержимую готовность к доверительной беседе.       — Султан Хазретлери, Великий визирь, — поочерёдно обратился он к каждому присутствующему, задержав на них доброжелательный взгляд, и с намёком на приветливую улыбку склонил перед ними гордо посаженную голову, при этом ни на миг не изменяя присущей ему сдержанной властности. — Рад приветствовать вас в моих скромных апартаментах. Благодарю за вашу отзывчивость и желание выслушать меня.       — Зачем ты пожелал нас видеть, реис? — непринуждённо осведомился Сулейман, чуть кивнув капитану в знак приветствия, и снова непроизвольно покосился на Ибрагима, заметив, что у того чуть сдвинулись брови в выражении растущей озабоченности. — Иншалла, всё в порядке?       — Разумеется, — поднимая на него успокаивающий взгляд, заверил султана Кинай и затем прикоснулся увенчанными многочисленными стальными перстнями пальцами к тёмному дереву своего стола, где была разложена порядком потрёпанная карта с дотошно намеченным на ней маршрутом морского пути. — Я просто хотел сообщить вам, что через несколько дней мы пересечём границу Османских владений, а там и до Стамбула рукой подать. Скоро вы вернётесь в столицу, как я и обещал.       — Это чудесная новость, — испытав огромный прилив подкашивающего облегчения, выдохнул Сулейман и с нескрываемой признательностью посмотрел на Киная, чуть улыбнувшись ему. — Спасибо тебе, Кинай. Ты действительно воин чести, достойный нашего доверия. Со своей стороны я также обязуюсь выполнить все условия нашего договора, как только мы достигнем порта столицы.       — И вам спасибо за помощь, — ответив почтительным кивком, произнёс Кинай и внезапно, приятно удивив этим жестом султана, протянул ему руку. — Вы оказали нам бесценную услугу в борьбе с нашими врагами. Я этого не забуду.       С долей малозаметного изумления посмотрев на доверительно раскрытую ладонь капитана, Сулейман с некоторым промедлением шагнул к лидеру «Свободного» и тепло пожал его руку, мысленно поразившись её незыблемой твёрдости и ощутив кожей колючий холод железных колец на его искусных пальцах. Спустя пару мгновений капитан и падишах по немому соглашению расторгли крепкое рукопожатие, после чего Сулейман вернулся к Ибрагиму и не сдержался от того, чтобы не обернуться на него с восторженным блеском в глазах в ожидании столь же воодушевлённой реакции с его стороны на долгожданную новость об их скором возвращении домой. Однако затянутый каким-то странным туманом хмурый взгляд визиря оставался пугающе отрешённым, словно все сказанные до этого слова пролетели мимо его ушей, он лишь продолжал в понуром молчании мерить Киная выразительным взором, так что вконец растерявшийся султан беспомощно заморгал, не зная, стоит ли одёргивать друга от тайного желания запротестовать. Казалось, почувствовав во вздрогнувшем воздухе назревающее возражение, Кинай без особых усилий уловил прошибающее османского воина резкое недоумение и внезапно в упор воззрился на него, с вежливым вопросом в непонимающих глазах встретив его решительный взгляд.       — Эти пираты так и продолжат преследовать вас, — так убеждённо, будто не сомневался в этом ни на секунду, заявил Ибрагим, многозначительно нахмурившись, и мелькнувшее в поколебленном взоре капитана досадное огорчение только укрепило его правоту. — Что вы намерены теперь делать?       — Что-нибудь придумаем, — неопределённо пожал плечами Кинай, невесело хмыкнув. — Не могут же они гоняться за нами вечно. Мы найдём способ их отвадить.       — Пока мы плывём на вашем корабле, мы тоже являемся членами экипажа, — с ещё большей уверенностью продолжил Ибрагим, коротко бросив на Сулеймана непреклонный взгляд, и опешевший от такой недюжинной смелости султан чуть не поперхнулся от захлестнувшего его непрошеного негодования. С чего вдруг Ибрагим стал принимать решения за него? — А это значит, что мы не можем оставаться в стороне. Я думаю, прежде чем вернуться в столицу, мы должны помочь вам расправиться с этими разбойниками. Нельзя позволить им войти в воды османов вслед за нами.       Усилием воли проглотив готовое сорваться с языка резкое слово, призванное напомнить излишне дерзкому воину его место, глубоко задетый несвоевременным вмешательством Ибрагима Сулейман, вопреки острому неприятию к этому предложению, вынужденно признался самому себе, что в словах визиря, как всегда высказанным с расчётом на заранее продуманную стратегию, таилась львиная доля неоспоримой истины. В самом деле, если озверевшие от жажды мести морские разбойники всё ещё продолжали неотступно следовать за судном странников, значит, возрастал риск привести их прямиком в Стамбул, на территорию Османской империи, что, в свою очередь, пагубно отразится на безопасности государственных владений и самого города. Только теперь Сулейман с запоздалым раздражением осознал, что вновь упустил из виду такую очевидную нестыковку, в то время как Ибрагим распознал её достаточно ясно и уже даже успел наперёд продумать их дальнейшие действия, которые позволят им сберечь в неприкосновенности османские земли и отдать должное бесстрашной команде освободителей, без чьей помощи султан никогда не выбрался бы из заточения. Как бы ни хотелось невыносимо тоскующему по родному дому падишаху поскорее ступить на знакомые земли и вернуться в свой роскошный дворец, к семье и подданным, приходилось смириться с тем, что прибытие в османскую столицу опять временно откладывалось: он привык достойно отвечать на бескорыстную помощь, как и положено благородному воину, так что не собирался оставлять отважных моряков наедине с неотвратимой угрозой со стороны жестоких пиратов.       «К тому же, это прекрасная возможность провести больше времени рядом с Дельбар…»       — Ибрагим прав, — еле заставив себя выдавить эти слова, согласился Сулейман, чем заработал метнувшийся на него резкий взгляд визиря, полный неподдельного замешательства. Заметно взбодрившись, Кинай тоже навострил слух и чуть подался вперёд своим стройным корпусом, приковав к султану немигающий взор. — Мы ваши должники. Кроме того, от этого зависит безопасность моих владений. Если мы объединим усилия, то сумеем преподать этим наглецам хороший урок, чтобы раз и навсегда выпроводить их прочь с этих морей. Возвращение в Стамбул подождёт. Сейчас гораздо важнее победить нашего общего врага.       — Так вы… Вы правда хотите остаться и помочь нам? — по-прежнему не веря услышанному, с трепещущей надеждой в смягчившимся голосе пролепетал Кинай, вдруг разом растеряв свою былую властную манерность, и нечто, отдалённо напоминающее снисходительную нежность, затеплилось в груди Сулеймана при виде искренней радости, вспыхнувшей в его посветлевших глазах.       — Теперь для нас это дело чести, — утвердительно кивнул Ибрагим и затем впервые за всё время разговора повернулся к Сулейману, обдав его мягкими волнами почтительного осведомления, под накатом которых тот даже немного растерялся. — Что скажите, повелитель?       — Мы поможем вам, Кинай, — повторив решительный кивок своего воина, обратился к приятно ошеломлённому капитану падишах, холодно полыхнув помрачневшими глазами. — Они ещё пожалеют, что посмели бросить вызов османам. Отныне, что бы ни потребовалось сделать для достижения этой цели, мы готовы на всё. Верь нам, капитан.       — Я не вправе требовать от вас этого, — смиренно опустив голову, тихо вздохнул Кинай, будто ему нужно было время, чтобы свыкнуться с происходящим, — но, раз вы твёрдо решились на это, вам действительно придётся кое-что сделать. — Тут он снова вскинул на османских воинов бесконечно дерзновенный взгляд, в котором загорелась покровительственная напористость, впервые не вызвавшая у Сулеймана мгновенного приступа вызывающего отторжения. — Быть моряком непросто, поэтому вы должны изучить основы нашего ремесла, чтобы приносить пользу экипажу. Мои доблестные товарищи покажут вам, как ставить и убирать паруса, управляться со штурвалом, бросать якорь и швартоваться. Кроме того, мы научим вас стрелять из корабельных пушек и поделимся несколькими хитрыми приёмами для борьбы на палубе. С этими знаниями вы станете ещё более опасными противниками для пиратов и сможете самостоятельно обеспечить себе безопасность. Итак, вы согласны обучаться?       Только мгновения хватило лихорадочно размышляющим друзьям, чтобы предупреждающе обменяться одинаково неопределёнными взглядами, а потом приосанившийся Ибрагим, вытянувшись в струнку и вонзив в Киная неопровержимо внушительный взгляд, громко и отчётливо отчеканил твёрдое «Да», так что притормозившему Сулейману осталось только подивиться его неуёмному рвению. Роковое ёмкое слово уже засвербило у него на губах, норовя сорваться с них вместе с очередным вздохом, однако какая-то неосознанная сила удержала его внутри, так и не позволив ему прозвучать во всеуслышание. Понимает ли он, на что соглашается? Щекотливые сомнения скромно зашептались в кипящих мыслях застопорившегося султана, предательская мнительность как назло препятствовала ему дать заветный ответ, и против воли Сулейман в который раз украдкой взглянул на стоящего рядом Ибрагима, в затемнённых глазах которого не читалось ни капли постыдной робости. По всему выходило, что визирь уже давно всерьёз раздумывал над этим и сейчас просто выбрал подходящий момент, чтобы воплотить свои фантазии в реальность, вот только для чего? Как долго он размышлял и почему держал это в тайне?       «Ты скрыл от меня свои мысли. Снова».       — Да, — наконец изрёк падишах, демонстративно отворачиваясь от не заметившего его сквозивший немым укором взгляд Ибрагима, и вместе с тем шумно вздохнул, словно стремясь сбросить с ноющих плеч некую обременяющую тяжесть. — С чего начнём?       Позолоченные разгоревшимся дневным светилом рассудительные глаза Киная, приправленные янтарной искоркой, многозначительно сверкнули, когда он в выражении несокрушимой решимости расправил могучие плечи.       — Для начала я расскажу вам о Трёх Великих Силах.

***

      Хотя добравшееся до самого пика нежно-лазурного неба искромётное солнце безвозмездно одаривало закованный в стальные ледяные цепи мир последними остатками бесценного воскрешающего тепла, в стеклянно дребезжащем воздухе уже вовсю чувствовалось неизгладимое присутствие освежеванного холода, что с каждым минувшим днём только набирал силу, искореняя любые сомнения в неоспоримом наступлении ранней осени. Так называемый Сезон Тёплого Моря, охватывающий собой почти весь относительно милосердный к морским странникам сентябрь, как-то незаметно пришёл на смену Периоду Нисходящего Солнца, но прежде не обращающий особенного внимания на такие явные перемены Ибрагим внезапно отчётливо ощутил витающий над морским пространством безвкусный запах, ясно говоривший о том, что необъятные солёные воды постепенно прощаются с накопленным за жаркое время года теплом, щедро делясь его живительными импульсами с поднебесным миром. Оттого на верхней палубе, будто бы согретой изнутри неким приятным припёком, закоренело царила ненавязчивая теплынь, делая пребывание там довольно комфортным и даже привлекательным, и при приближении к мерно плескавшемуся под бортом игривому морю на тело накатывали блаженные, едва уловимые испарения, вытесняющие вороватые поползновения осенней промозглости. Вопреки досадным ожиданиям Ибрагима, уже смирившегося с тем, что заблаговременно изучивший ближайшие погодные явления капитан откажется выводить новобрачных учеников на свежий воздух из вполне оправданных опасений выстудить себе все внутренности, нисколько не смущённый по-осеннему острым воздухом Кинай всё-таки решился выйти наверх, прямо под прицел свободно резвящегося там колючего ветра. Тёплая одежда, состоящая из отделанных внутренним натуральным мехом жилетов и кожаных сапог, начинённых гусиным пухом, окончательно разрешила проблему с ожесточёнными проявлениями непредсказуемой природы: больше не страдая от нестерпимого, пронизывающего насквозь холода, трое молчаливых обывателей безмятежно устроились на верхней палубе, заняв будто специально отведённое для них уютное место прямо около остроконечного корабельного носа. Серо-бурый волчий мех на покатых плечах Киная очаровательно подёргивался под непривычно милостивыми ветряными потоками, создавая весьма правдоподобное впечатление, будто безжизненная шкура размеренно вздымалась и опадала в такт сонному дыханию настоящего хищника, зенитное солнце прямо бросало на него сверху свои напоённые огненным жаром лучи, отчего его крепко слаженный гибкий силуэт почти не отбрасывал косой тени. Неторопливо оглядевшись вокруг ясным взором, Ибрагим вскоре смекнул, что не им одним пришла в голову сомнительная идея коротать столь неприятное время за пределами надёжных утробов шаткого судна: далеко наверху, прячась среди снисходительно приспущенных парусов, в вороньем гнезде маячила юркая стройная фигурка Грача, особенно ярко выделяясь на фоне светлого неба своим чёрным одеянием, но обильно напоённый тёплыми испарениями воздух на вершине центральной мачты славился своим необычайным милосердием, поэтому юному дозорному не грозило замёрзнуть до умопомрачения на своём бессменном посту, чему Ибрагим внутренне несказанно обрадовался. С завидной беспечностью воспринимая осеннюю прохладу, неунывающий молодой моряк продолжал неустанно изучать пустынные окрестности своим зорким взглядом, используя подзорную трубу, и запрокинувший голову Ибрагим, как ни стремился, не смог перехватить его обращённый в сторону бескрайнего горизонта немигающий взор, нацеленный на нечто, зримое только ему. В противоположном конце корабля у штурвала замер мускулистый Север, безошибочно придерживаясь давно разработанного маршрута, ведущего в османскую столицу, однако отныне Ибрагим знал, что этот заветный курс придётся немного изменить, дабы увлечь кровожадных преследователей «Свободного» в открытое море, прочь от безопасного Стамбула и оставшейся во дворце монаршей семьи. Непререкаемая решимость, заглушившая собой даже щемящую тоску по оставленному дому, переполняла непоколебимое существо Ибрагима, насыщая его неисчерпаемой энергией, вытесняла из отважного сердца малейшие неугодные признаки предательских сомнений, внушая странную, почти безотчётную уверенность, и неимоверно твёрдый внутренний голос, звучащий словно бы из самых глубин его благородной души, всё настойчивее убеждал его, что он сделал правильный выбор. Пусть непонятная, но нестерпимо сильная привязанность так упорно влекла его обратно, торопя вернуться под своды роскошного дворца, пока что он не считал нужным с тем же исступлённым рвением отвечать на этот зов. Теперь перед ним стояла другая, не менее важная задача, достойное исполнение которой почему-то представлялось османскому воину столь же священным и непререкаемым, как пожизненное следование своему первостепенному долгу.       «Повелитель не понимает меня. Но он изменит своё мнение, когда увидит, что я был прав. Теперь наши судьбы и судьбы этих странников связаны. Мы не можем отступить».       — Неужели нам было обязательно приходить сюда? — искусно вплетая свой рокотливый, пронизанный тайной резкостью голос в глухие завывания терпимо холодного ветра, проворчал Сулейман, раздражённо передёрнув плечами, ревностно защищёнными неприступным мехом лесной куницы, и стоящий рядом Ибрагим в приступе предельного изумления покосился на него, расслышав в этой фразе умело скрытый досадный упрёк.       — Чтобы проникнуться моим рассказом, вы должны нащупать связь с нашими Божествами, — торжественно ответил Кинай, выразительно сверкнув загадочно горящими глазами, но в его благоговейно пониженном тембре обратившийся в слух визирь не уловил ни намёка на какую-либо обиду. — Просто позвольте им войти в ваши существа и внимательно слушайте меня.       «Просто пустить их. Открыться. Почувствовать…»       — Три Великие Силы — это наши верные путеводители в морских странствиях, — плавно и тягуче, будто рассказывал какую-то сказку, заговорил Кинай, и голос его вдруг окрасился такими бархатными, воркующими нотками, каких Ибрагиму в нём ещё не доводилось слышать. Забыв обо всём на свете и трепетно затаив перехваченное дыхание, он приковал к капитану вдумчивый взгляд, напитываясь его словами, как чудодейственным целительным средством. — Все члены Морского братства, вступая в него, вместе с новыми именами принимают и новую веру. Здесь, на морских просторах, хранителями наших жизней становятся эти стихии, существующие здесь испокон веков. Имена им — Море, Небо и Ветер.       Точно одновременно ощутив бесконтрольную потребность, Сулейман и Ибрагим мнимо переглянулись, по-своему осмысливая услышанное, и в обоих их бесстыдно открытых взглядах можно было прочесть ожидаемое смятение. Встретившись с замурованными под толстым слоем решительного отторжения тёмными глазами повелителя, Ибрагим невольно подивился неприкрыто возмущённому выражению, что цепкими толстыми путами окольцевало их, искореняя всякие возможные попытки принять подобную нелепость, и сердце у него в тот же миг обречённо пропустило необходимый удар, распространив по телу непрошеную дрожь. Становилось очевидно, что с самого начала обучения морскому ремеслу османский султан успел стократно пожалеть о данном на это согласии: неподкупное негодование подчинило себе всё его неистово верующее существо, с рождения обращённое в единственно правильное поклонение великому Аллаху, и его не признающая никаких иных религий преданная душа неизменно отказывалась ввязываться в это противостояние. Напустив на непроницаемое лицо непробиваемую маску беспристрастного протеста, Сулейман тем не менее не стал перебивать завораживающий рассказ Киная, видимо, памятуя о необходимости оказать ему заслуженное уважение, и продолжил просто в мрачном безмолвии внимать его словам, не придавая им при этом никакой ценности. Хотя Ибрагим тоже, пусть и насильно, обратился в мусульманскую веру, для него наличие других религий никогда не являлось чем-то запрещённым, напротив, он видел это вполне естественным и старался относиться к неверным с терпимым пониманием, несмотря на то что такая миролюбивая позиция немало мешала ему во время военных походов на христианские земли. Вот и сейчас история о Великих Силах не пробудила в нём ничего, кроме неуёмного любопытства: отчего-то ему хотелось слушать дальше, отчего-то его влекла к себе эта странная, но таящая в себе определённую истину вера, для целого многотысячного скопления людей представляющая ничто иное как покровительство самой судьбы.       — Море — хранитель мирских тайн и человеческих страхов, — проникновенно продолжал Кинай, будто и не заметив неоднозначно реакции своих подопечных, и на миг погрузившийся в собственные неутешительные раздумья Ибрагим тотчас вернулся в реальность, позволив чарующему рассказу захлестнуть его с головой. — Эта Сила помогает отыскать путь к самому себе и справиться со своими самыми закоренелыми страхами. По Морю мы странствуем, Морю мы доверяем свои секреты, ибо оно молчит и никогда никому их не раскрывает, бережно сохраняя их в своих глубинах. Море внушает Веру. Если доверишься Морю — отыщешь способ победить собственный страх. Прислушайтесь к нему, позвольте ему говорить с вами.       Охваченный благоговейным трепетом, Ибрагим самозабвенно прикрыл глаза и навострил безупречный слух, беспрепятственно проникаясь несмолкаемым вкрадчивым шелестом окружающего его моря, что призывно лепетало отовсюду, словно завлекая очарованного воина в свои неизведанные чертоги, и неизменно напевало какую-то свою, одному ему понятную песню на собственном таинственном языке. Вскоре этот ласковый шум, бережно обволакивающий со всех сторон и участливо согревающий грешную душу, прочно поселился внутри Ибрагима, словно превратившись в неотъемлемую часть его бренного существа, и на несколько волшебных мгновений он перестал слышать что-либо, кроме степенного шёпота водной глади, умело успокаивающего и сулящего желанное утешение. Незыблемая безмятежность завладела им безвозвратно и стремительно, вытесняя прочь все неоправданные тревоги и ущемляющие противоречия.       «Так вот как ощущается свобода от страхов? Что будет, если я и вправду доверюсь ему?»       — Небо — это вестник знамений, — всё тот же умиротворяющий голос Киная звенящим эхом отдавался в опустошённом сознании Ибрагима, смешиваясь с неповторимым тембром лепечущего моря, и, не открывая глаз, воин вновь ухватился за его ускользающие переливы, опасаясь упустить прочную нить мерно текущего повествования. — Оно раскрывает человеку его истинный путь и олицетворяет Судьбу. Недаром мы определяем верный курс по звёздам, недаром наши души подсознательно рвутся летать подобно вольным птицам. Посмотрите на Небо, погрузитесь в его бескрайние просторы. Пусть оно укажет вам ваш единственный и правильный путь.       Безропотно запрокинув голову, Ибрагим обратил сияющий неподдельным восхищением взгляд к раскинувшемуся над головой небу, всмотревшись в самые его недосягаемые вершины, окрашенные девственной голубизной, невинной и совершенно непорочной. Мерцающий диск царственно сияющего на головокружительной высоте солнца нещадно слепил глаза, выжигая беззащитную кожу лица разбросанными по всей палубе палящими лучами, но снизошедшее на него целительное тепло оцепеневший воин воспринял как первый утончённый знак того, что небо увидело и признало его, безмолвно пообещав ему свою защиту. Никаких намёков, однако, на ожидающую его судьбу Ибрагим различить так и не сумел, хотя ему удалось поймать краткое опьяняющее ощущение окрылённой невесомости, будто ноги его оторвались от деревянного пола, но подобную скрытность он посчитал результатом своей неопытности и ничуть не расстроился из-за этого.       «Должно быть, моя судьба неизвестна даже всезнающему Небу. Наверно, я должен сам отыскать её, что бы это ни значило».       — И, наконец, Ветер — вечный спутник человека в его странствиях, — вкрадчивый тембр Киная изящно изогнулся заключительной интонацией, снова привлекая к себе рассредоточенное внимание витающего где-то в безвременьи Ибрагима. — Ветер — это олицетворение Свободы, истинной Свободы человеческого духа. Ветер надувает нам паруса, позволяя нам мчаться навстречу неизведанным далям, он то затихает, превращаясь в штиль, то неистово буйствует, насылая на нас опасные бури. Его не заковать цепями, его не приручить. Мы все хотим быть похожими на него, поэтому делим свой путь с Ветром. Почувствуйте его каждой клеточкой своего тела, разрешите ему управлять вами.       Очередной вихревой порыв, дышащий пронизывающей стужей, внезапно обрушился на Ибрагима с сокрушительной силой, так что он едва устоял на ногах, но он не стал прятаться и покорно предстал перед неукротимой стихией, позволив ей безнаказанно метать из стороны в сторону его безвольное тело и грубо дёргать края утеплённой одежды. Заледенелые струи путались в волосах, покрывали беспощадным ознобом открытую шею, страстно желали прорваться к беззащитной коже, скрытой плотной непродуваемой тканью, и вскоре Ибрагим в самом деле ощутил студёное дыхание ветра в своём беззастенчиво расслабленном теле, оно стремительно текло по венам вместе с горячей кровью, импульсивно билось у груди бок о бок с живым сердцем, человек и стихия дышали в унисон, смешивая тепло и холод. А потом новый глубокий вдох несвоевременно оборвался, бесцеремонно перехваченный дрожащим завихрением, и немного пугающее чувство собственной бесплотности прокралось внутрь потерявшего связь с действительностью Ибрагима, не привыкшего настолько отделяться от своей бренной оболочки. В висках у него упруго пульсировал неосознанный страх, хрупкое присутствие рядом той самой беззаветной Свободы вмиг растаяло в небытие, с размаху обрушив его обратно на землю, но он не испытал ни капли уязвлённого разочарования: полученные непередаваемые впечатления оказались слишком волшебны и незабываемы, чтобы нельзя было пожелать пережить их ещё раз.       — Если хотите, можете остаться и подумать над моими словами, — вывел его из мимолётной забывчивости спокойный голос Киная, что участливо смотрел на него в упор многозначительным взглядом, задумчивое выражение которого не очень понравилось Ибрагиму. И почему это капитан смотрит так только на него? — Я рассказал всё, что хотел, а верить мне или нет, решать теперь вам. На сегодня, пожалуй, хватит. Увидимся завтра.       — Вы тоже почувствовали всё это, повелитель? — порывисто повернувшись к Сулейману, возбуждённо выпалил Ибрагим, когда раскланявшийся с ними на прощание Кинай бесшумно удалился, оставив друзей наедине.       — Не понимаю, о чём ты, — дав волю охватившему его глубинному раздражению, фыркнул Сулейман, упрямо избегая смотреть на своего визиря, и демонстративно отпрянул, хмуро уставившись куда-то в сторону озабоченным взглядом. — Всё это просто слова, выдумки моряков, и не более того. Я уважаю веру Киная и его товарищей, но для меня это чересчур. Честно признаться, я не принял всерьёз ни единого его слова и тебе не советую.       — Но что, если эти Великие Силы и правда существуют? — с громко колотящимся в тесной груди сердцем робко предположил Ибрагим, ничем не желая выдавать то, что он уже беспрекословно доверился словам капитана, и судорожно сглотнул, внезапно оказавшись во власти неподдельного страха. Неужели повелитель не испытывал тех возвышенных чувств, какие довелось испытать ему во время рассказа Киная? Значит, такое произошло лишь с ним одним? — Разве Вы совсем ничего не ощутили, повелитель? Это же настоящее чудо…       — Хватит рассуждать об этом так, будто хоть что-то в этом понимаешь! — мгновенно взвился чем-то явно задетый султан, ошпарив изумлённо отшатнувшегося воина испепеляющим взглядом. — Если ты позволишь этим глупым россказням одурачить тебя, я расценю это как предательство! Вера неделима, как и преданность, Ибрагим. Не забывай об этом.       Без всякого раскаяния бросив в лицо оторопевшему воину эти ранящие слова, Сулейман резко сошёл с места, так что каблуки его сапог противно скрипнули по гладкому деревянному полу, и стремительно пошёл прочь, не оглядываясь, предоставив визирю в немом замешательстве изучать потерянным взглядом его удаляющуюся спину, подсвеченную вездесущим солнцем. Неприятный осадок растекался по груди Ибрагима вязкой тёмной жидкостью, будто замедляя его пугливое дыхание, и неизбежно смешивался с остатками минувшего огорчения, испытанного после первого такого разговора и до сих пор где-то затаившегося в ожидании удобного случая подточить с годами развитое бесценное доверие. Озлобленное равнодушие повелителя с каждым разом причиняло османскому визирю всё больше всепоглощающей боли, особенно теперь, когда султан недвусмысленно намекнул ему на то, что расценил его самоуправство, продемонстрированное в каюте капитана, не оказанной ему в благих целях бескорыстной помощью, а знаком тайного протеста, вызывающим стремлением примкнуть в команде странников. Но как его лучший друг мог подумать о нём такое?! Или для него все эти долгие годы крепкой дружбы потеряли былое значение? Чувствуя себя жестоко подавленным и оскорблённым, Ибрагим удручённо повесил голову, разом утратив свою прежнюю воодушевлённость, от которой теперь остались лишь бесполезные воспоминания, и скользнул потухшим взором по бело-голубой ленте видневшегося вдали моря, чьи услужливо рокочущие волны продолжали как ни в чём не бывало неслышно переговариваться, обмениваясь какими-то тайными посланиями. Томная печаль стиснула ему присмиревшее сердце, и внезапно он ощутил себя невыносимо одиноким, несправедливо брошенным в этом чуждом ему незнакомом мире, жестоко наказанным за что-то, ему неизвестное, за то, чего он никогда не совершал и не мог совершить. И почему, почему именно сейчас всё должно быть так сложно?!       «Вера, Судьба, Свобода. Почему я всё ещё странствую, что пытаюсь отыскать? Разве я не нашёл свой истинный путь, разве не выбрал ту жизнь, о которой всегда мечтал? Я знаю, кто я такой, я знаю своё будущее, я знаю, ради чего существую. Я знаю…»

***

Воспоминание, в котором Сулейман

узнаёт тайну своей сестры.

Сентябрь 1517 года, Маниса.       Необычайно солнечный, приятный для увядающей осенней поры день стремительно наползал на объятое неуёмной суетой цветущее поместье, по-прежнему пестревшее своими райскими красотами, несмотря на ощутимое приближение длительного времени ожесточённых холодов, и с самого раннего рассвета, окутанного туманной дымкой, никто в роскошном дворце не помышлял о сне: увлечённые заразительными хлопотами, впавшие во всеобщее неразрешимое смятение жители занимались неотложными делами по подготовке великолепного торжества, с превеликой радостью отдавая на это все имеющиеся у них силы. Тщательно убранные и украшенные сдержанным обилием атласных разноцветных лент просторные коридоры едва не распирались от скопившейся в них непрогоняемой толпы, высокие узорчатые стены натуженно стонали при поселившемся под их сводами несмолкаемом суматошном шуме, устланные дорогими персидскими коврами мраморные полы сотрясались под бесконечными торопливыми шагами из одной стороны в другую, так что вся одарённая неброским великолепием господская обитель опасно содрогалась из-за развернувшейся в её недрах беспорядочной озабоченности, с поразительным равнодушием продолжая недвижимо выситься на виду у всех как ни в чём не бывало. На самом деле, не находилось серьёзных причин, чтобы поднимать неуместную тревогу: хотя излишне старательные слуги, привыкшие выполнять поручения своих господ в наилучшем виде, прилагали все возможные усилия, чтобы угодить их подчас неоправданно придирчивой натуре, наблюдать издалека за их неподдельной аккуратностью и ответственностью доставляло отдельное удовольствие, особенно, при знании, что ни один из этих кропотливых трудов не совершается напрасно. Бесполезные попытки хоть в каком-то укромном уголке отыскать желанное одинокое пристанище, чтобы немного отдохнуть от этой суетливой одержимости, не могли увенчаться успехом: даже в обширном дворцовом парке, до сих пор засеянном самыми разными пёстрыми цветами, источающими поистине обворожительный аромат, было не укрыться от бесчисленных евнухов и хлопотливых девушек, что словно помешанные носились по всему саду, едва не налетая друг на друга в безотчётной спешке, и с ревностной бережностью накрывали несколько круглых, низких столов по обе стороны от центральной аллеи, расстилая на них белые шёлковые скатерти и расставляя жестяную посуду с невероятно аппетитными яствами, соблазнительный, вкусный запах которых долетал до тайного соглядатая за версту, предательски дурманя ему светлый разум. Сам он, как и было положено его высокому монаршему статусу, держался в стороне от предпраздничного переполоха и лишь с неприметным, добродушным наслаждением следил за непрерывной работой собственных исполнительных слуг, потешая своё неискушённое самолюбие непоколебимой уверенностью, что всё пройдёт идеально и именно так, как должно, а приглашённые на долгожданное торжество почётные гости останутся очень довольны и не упустят шанса поблагодарить его за чудесный приём. С высоты господских апартаментов, из мозаичного окна, чуть задёрнутого полупрозрачными фатиновыми занавесками, прекрасно просматривалась вся просторная лужайка, выбранная для проведения праздничной трапезы, с ровно расставленными на коротко подстриженной траве в хаотичном порядке накрытыми столами, мельтешащими на ней мелкими людьми, наряженными в похожую скромную одежду, с разбросанными повсюду яркими пятнами распустившихся сладостных бутонов и с пролитым на роскошный парк со стороны дальнего леса приветливо сверкающим солнцем, что именно в этот знаменательный день решило не прятаться за надутыми буграми тяжёлых туч, а продемонстрировало себя во всей своей огненной красе, щедро одаривая ухоженную лужайку тёплыми ваннами чистого золота. Удовлетворённо кивнув самому себе при внимательном взгляде на царящую внизу возбуждающую кутерьму, принаряженный в парадное богатое одеяние шехзаде отошёл от своего импровизированного наблюдательного пункта, углубившись в овеянные расслабляющим естественным светом покои, и ненадолго задержался перед протянувшимся во весь его рост длинным зеркалом, чтобы в последний раз критически осмотреть себя в поисках досадных изъянов в своём идеально составленном образе. Насыщенного оттенка алый кафтан, расшитый золотистыми нитями, причудливо закрученными в подобие виноградных лоз, окайлмённый по краям рельефной чёрной вышивкой, безукоризненно льнул к подтянутому стану, подчёркивая хранимую в нём молодую, неиссякаемую силу, увесистый золотой пояс, отделанный драгоценными камнями и круглой блестящей бляхой, стягивал стройную талию, на голове красовался червонный под цвет кафтану тюрбан, утончённо увенчанный изящной серебряной брошью в виде мерцающего полумесяца. Лишний раз удостоверившись в неопровержимой безупречности своего статного облика, негромко выдохнувший в непроницаемую пустоту наследник покинул изолированные от всеобщего воодушевлённого беспокойства покои, отчётливо осознав, что медлить больше нельзя.       Оказавшись в на удивление пустом коридоре, так и слепящем глаза непорочной чистотой и щедрым убранством, Сулейман на несколько мгновений потерянно замер посреди дороги, беспрестанно изучая окружающее его непривычно умиротворённое пространство выискивающим взглядом, и мягко прошмыгнувшая в его настороженно напряжённые уши нерушимая тишина не на шутку встревожила его, заставив сразу подумать о самом худшем. Неужели что-то пошло не так, не успело торжество даже начаться? Или гости показались на пороге его поместья раньше положенного срока и теперь в приступе растущего раздражения ждали появления хозяина, который должен был любезно проводить их в свою великолепную обитель? Поспешно вытряхнув из головы подобные пугающие мысли, словно назойливые миражи, Сулейман заставил себя вернуться к прежнему неизгладимому спокойствию, так необходимому ему для того, чтобы с честью выполнить возложенную на него ответственную обязанность, и поторопился покинуть подозрительно тихое место, решительным шагом пересекая безлюдный коридор по направлению к соседним апартаментам. Стойко стерегущие неприкосновенное одиночество их застенчивой хозяйки верные служанки, застывшие в позе немой покорности и синхронно склонившие головы при виде самого шехзаде, вежливо сообщили неожиданному посетителю, что юная госпожа, хотя и не отдавала прямого приказа никого к ней не пускать, настроена побыть наедине с собой, и то был тонкий, но весьма недвусмысленный намёк, что наследнику лучше немедленно уйти. Отказываясь понимать неизвестную ему причину подобного отторжения, настроенный на предстоящую встречу Сулейман не пожелал прислушаться к размытой просьбе робеющих перед ним охранниц и без всяких трудностей, не наткнувшись на какое-либо сопротивление, проник в чужую комнату, выбитый из колеи щекотливым нехорошим предчувствием.       В глубине души он предвосхищал такой поворот событий, но всё равно неприкрытая отрешённость со стороны сестры к его приходу больно задела его за живое, так что, немало раздосадованный тем, что никто не выступил ему навстречу, не издав даже приветственного возгласа, он сам молча прошёл в глубь апартаментов, внимательно скользя по ним пытливым взглядом. Неусыпное внимание шехзаде привлекла каменная неподвижность постороннего миниатюрного силуэта, безотказно знакомого ему во всех подробностях, что в немом оцепенении застыл перед высоким бликующим зеркалом с начищенным до блеска стеклом, создавая пугающее впечатление глухой замкнутости, и даже не пошевелился при очевидном звуке чужих шагов, плавно устремившихся прямо к нему. Осторожно и неторопливо ступая по мягкому ворсу узорчатого ковра, Сулейман с нарочитой развязностью приблизился к молодой госпоже сзади, не преследуя цели оставить в тайне от неё своё присутствие, и пристально взглянул на её отражённое в глянцевой поверхности безучастное лицо, мертвенно бледное, лишённое даже слабого румянца, и не выражающее ничего, кроме закостенелого равнодушия. Обескураженно моргая, застигнутый врасплох столь подавленным состоянием сестры наследник участливо окинул её подёрнутым трепетным беспокойством взглядом сквозь зеркало и, несмотря на мгновенно испортившееся настроение, не смог сдержать приступ нежного восхищения при детальном рассмотрении её праздничного, ослепительно-белого платья с кружевными рукавами, подпоясанного на тонкой талии утончённой золотой цепью, застёжка которой представляла собой два ажурных силуэта миниатюрных птиц, встретившихся клювами. В каждой мочке её аккуратных ушек висели крупные драгоценные серьги, выполненные из огранённого граната, на впалой груди, стыдливо обнажённой умеренным декольте, при каждом мнительном вздохе застенчиво сверкало искусное ожерелье с круглой подвеской, в центре филигранной окантовки которой покоился отшлифованный рубеллит, и в этой тонкой работе умелого мастера затаивший дыхание Сулейман не без растроганного умиления узнал собственный подарок, преподнесённый девушке за пару дней до её официального замужества. В лучших шелках Османской империи, в завидном обилии изящных украшений Хатидже выглядела по-настоящему взрослой, грациозной и прекрасной, подстать роли желанной невесты, и с щемящей истомой в разомлевшем сердце её старший брат нехотя признался себе, что беззаботная пора девичества для маленькой сестрёнки подошла к концу и совсем скоро она отправится в свой новый дом с новоиспечённым мужем, чтобы начать неизвестную, совсем другую жизнь. Близость неминуемого расставания как никогда сильно вонзила в грудь Сулеймана свои терзающие когти, заставив в очередной раз испытать прилив беспомощной тоски, однако прежде, чем замужняя госпожа покинет Манису, нужно было устроить ей поистине роскошную, незабываемую свадьбу, поэтому этот роковой день, несмотря на строгие традиции, дети Династии могли провести вместе и разделить выпавшее на долю юной невесты великое счастье. Только вот абсолютно всё во внешне притягательном и точёном облике Хатидже, от печально поникших худых плечей до тусклого, пропитанного неизгладимой горечью взгляда, со зловещей ясностью указывало на то, что она не испытывала ни капли радости и даже не думала хотя бы притвориться, будто предстоящее торжество в её честь хоть как-то её осчастливило.       — Что с тобой, Хатидже? — первым нарушил гнетущее молчание опешивший Сулейман, в неверии воззрившись на приунывшую госпожу, которая так и не пожелала встретить его нешуточно озабоченный взгляд. — Ты заболела? Позвать лекаря?       — Лекарь мне не поможет, — словно через силу заговорила Хатидже таким хриплым и опустошённым голосом, что шехзаде сковал непрошеный страх, и обречённо прикрыла подведённые сурьмой влажные глаза с пышными ресницами, на которых мелкими капельками утренней росы поблёскивали недавние слёзы. Самые ужасные опасения Сулеймана находили неопровержимое подтверждение: госпожа только что плакала, возможно, из-за этого провела бессонную ночь, ибо под веками у неё залегли синие тени, которые не сумел скрыть даже щедрый слой натуральной косметики. — Теперь мне вообще никто не поможет. Либо я смирюсь со своей несчастной судьбой, либо избавлю себя от этих незаслуженных страданий.       — Несчастной? Страдания? — обескураженно округлив глаза, воскликнул поражённый наследник, и окончательно растерялся, не зная, что ему теперь думать. Всё услышанное не укладывалось у него в голове, казалось, он очутился в излишне реалистичном кошмаре, где его сестрой притворялось какое-то дьявольское существо, не имеющее понятия о её настоящем характере. Это было совсем на неё не похоже! — О чём ты говоришь, Хатидже? Ты должна радоваться, скоро ты выйдешь замуж и создашь собственную семью! Любая девушка мечтает о таком счастье!       — Ты называешь это счастьем?! — внезапно вспылила вышедшая из себя Хатидже, резко обернувшись на стоящего позади неё брата, и её покрасневшие от болезненной усталости глаза с извилистыми паутинками лопнувших сосудов вокруг бронзовой радужки полыхнули неистовым гневом, вынудив его отшатнуться. — Меня даже никто не спросил, хочу ли я этого брака, меня лишили права выбора! Как я могу радоваться жизни, которую для меня определили без моего ведома?! Я и мужа-то своего видела всего один раз, на помолвке, о каких чувствах между нами может идти речь?! Для этого старого хрыча я всего лишь удачная партия, возможность подобраться поближе к султану и прибрать к рукам побольше власти и золота! Повелитель и Валиде просто используют меня, чтобы окружить себя нужными им людьми!       — Ты ошибаешься, сестра, — сокрушённый непобедимым смятением, слабо возразил Сулейман, с трудом выдержав на себе метающий жгучими искрами яростный взгляд молодой госпожи, однако крайне не вовремя пробудившийся внутренний голос насмешливо прошипел ему в ухо, что в этих сказанных сгоряча словах таилась порочная правда. — Я уверен, повелитель и матушка хотели как лучше для тебя. Таков наш обычай, ты же знаешь. В твоём возрасте не пристало оставаться в родительском крове, пора бы подумать о будущем. А Искандер паша станет для тебя превосходным супругом, иначе наша Валиде не выбрала бы его.       — Вот именно! — пуще прежнего распалилась Хатидже, безудержно всплеснув своими изящными руками, и её преисполненный праведного ожесточения истошный крик внезапно сорвался на отчаянные стенания, так что в уголках глаз снова собрались беззвучные слёзы. — Его выбрала матушка, а не я! Я понимаю, что традиции нашей империи требуют раннего замужества, и не оспариваю этого, но неужели нельзя было спросить моего мнения?! Разве я не могу выйти за того, кому отдала своё сердце? Почему мне запрещают быть с тем, кого я люблю?!       — Хатидже, — не сводя с разъярённой сестры откровенно беспомощного взгляда, пролепетал Сулейман, ревностно вцепившись в её последние слова, словно отчаявшийся утопающий в бурной реке за дряхлое бревно, и недозволенные подозрения без предупреждения закрались ему в душу, пронзая безнадёжно сломленное существо похотливым осознанием. — Что это значит?       Видимо, слишком поздно смекнув, что в порыве неукротимой запальчивости проболталась, резко отпрянувшая от брата Хатидже с раздражённым вздохом отвернулась, лихорадочно пряча испуганно заблестевшие глаза, тронутые постыдным сожалением, но проницательный шехзаде всё-таки успел выхватить из её поколебенного взгляда заветное выражение смущённой безысходности, не знакомое ему, но мгновенно отыскавшее в его быстро соображающем разуме собственное неотвратимое толкование. Только теперь в замешательстве втянувший в себя колкий воздух Сулейман, разнесённый в пух и прах неожиданно открывшейся ему сокровенной истиной, понял, что на самом деле уже не раз наблюдал на лице сестры подобное таинственное чувство, отдалённо напоминающее несовместимую смесь резкой неприступности и безумного недоверия, но всегда разгадывал его неправильно, ошибочно принимая его то за глупую ревность, то за враждебное отчуждение, то за чересчур настырное любопытство. А оказывается, если соединить все эти неприглядные эмоции в одно целое, то получится то, из-за чего Хатидже не только сейчас, но и несколько лет подряд незаметно для всех страдала, не осмеливаясь кому-либо признаться в том, что тяготило её юную неопытную душу, и в этом же, теперь Сулейман не сомневался, стоило искать причину её огорчения предстоящей свадьбой. Мучительная тоска, понемногу подтачивающая и без того хрупкое и ранимое существо его маленькой сестры, черпала свои губительные силы не из нежелания оставлять родной дом и расставаться с братом, не из страха потерять прежнюю безмятежную свободу и даже не из обиды на родителей, посмевших самовольно разрешить её будущую судьбу. С самого начала расшатанному состоянию молодой госпожи существовало лишь одно объяснение, которое Сулейман, к собственной непримиримой досаде, распознал только сейчас, когда не осталось времени что-либо изменить.       — Так ты влюблена, — вонзив в сгорбившую узкие плечи Хатидже подёрнутый суровой требовательностью взгляд, медленно произнёс шехзаде, и вышедшие из-под контроля обезумевшие мысли, будто буйные соколы, закружились к его голове, лишая последнего самообладания. — В кого?       — Неважно, — не поворачиваясь к нему, бросила в сторону Хатидже надтреснутым голосом, и её прежде ровно вытянутая спина жалко ссутулилась, мигом отбирая у неё былое королевское величие. — У нас всё равно нет будущего. Если бы я призналась матери или, хуже того, отцу, они бы никогда не одобрили мой выбор. Так уж вышло, братец, что я не могу обручиться с тем, у кого нет совсем никакого приданого и высокопоставленного статуса. Я не могу стать женой крестьянского сына, рождённого в бедной рыбацкой деревне.       «Так я и знал».       — Ибрагим знает о твоих чувствах? — отбросив прочь всякое неугодное притворство, прямо спросил Сулейман, и порывисто вскинувшая на него голову Хатидже на этот раз не сумела сдержать вспыхнушее в её печальных глазах немое замешательство.       — Нет, — наконец выдохнула она, отводя потускневший от невыносимого сожаления взгляд, и снова отвернулась, мучительно зажмурившись. — Но это к лучшему. Зато я знаю, что он никогда не ответит мне взаимностью. Ибрагим нужен тебе здесь, он должен быть рядом с тобой. А мне придётся смириться со своей участью и молить Аллаха о милости. Может, когда-нибудь он сжалится надо мной и пошлёт мне хоть немного счастья.       — Тебе не стоило скрывать это от меня, Хатидже, — с долей глубинного разочарования в бесцветном голосе укорил сестру Сулейман, уязвлённый её недоверием к родному брату, и тоже повернулся к ней спиной, отчего-то почувствовав, что больше не может смотреть на неё. — Я бы помог тебе, нашёл бы способ всё устроить, но ты предпочла смолчать и подвергнуть себя страданиям. А теперь уже поздно. Скоро приедет твой будущий супруг, я должен встретить его, так что будь готова. Увидимся на празднике.       Превозмогая сдавившую грудь невидимую тяжесть, что препятствовала свободно дышать и точно затягивала на беспросветное дно какой-то адской бездны, потерявший всякое желание и дальше участвовать в этом мрачном разговоре Сулейман на несколько мгновений задержался рядом с охваченной непреодолимым ступором сестрой, которая, вопреки его тайной мольбе, ответила на его прощание скорбным молчанием. После визита к молодой госпоже прежде приподнятое настроение наследника, подпитываемое крепким убеждением в чужом самозабвенном счастье, непоправимо испортилось, обрушив его с небес на землю с невиданной беспощадностью, и с неприятной горечью на языке удручённый шехзаде пришёл к безутешному выводу, что всё это время сестра обманывала не только его, но и родителей, наверняка искренне уверенных, что их дочь скоро обретёт настоящее счастье, а ещё ничего не подозревающего Ибрагима, который, сам того не ведая, давно уже являлся единственным объектом её безответного любования. Как же теперь Сулейман сможет выглядеть радостным на торжестве, в присутствии многоуважаемых визирей и беев, приглашённых на свадьбу, и перед ликом собственного отца, если его станет преследовать неотвратимое понимание, что Хатидже на этом празднике ни разу не улыбнётся? Как он отпустит свою сестру в новую жизнь, рука об руку с пожилым Искандером пашой, если отныне никогда не сумеет забыть её горьких слёз и пагубного отчаяния? Еле сдерживаясь от того, чтобы не сорваться на сломленную личным несчастьем молодую госпожу и сполна отругать её за такую неприступную скрытность, сцепивший зубы Сулейман, больше не проронив ни слова, направился к двери и мысленно попытался сосредоточиться на предстоящей встрече с избранным супругом, к унылому предвкушению которой теперь примешивался острый неприятный осадок. Когда шехзаде приблизился к выходу и трижды постучал в резную деревянную поверхность, готовясь переступить порог чужой комнаты, будто сквозь бестелесный, зыбкий туман до него донеслись глухие рыдания, напоённые бессильным сожалением и безутешной тоской.