Дельфины плавают в шторм

Красавицы нас дразнят постоянно,

Им так легко увлечь, уйти, вернуться,

И растравить закрывшиеся раны,

И, наподобье розы, улыбнуться.

Воистину, небесные созданья!

Но изменяя нашему сословью,

Они забудут все свои признанья,

Чтоб насладиться новою любовью.

Султан Сулейман I Великолепный, «Великолепный век»

      — Возьми левее! Натяни на себя изо всех сил!       Безропотно повинуясь бодрому наставительному окрику, напрягший до возможного предела все свои потаённые мышцы Ибрагим устойчиво упёрся ногами в гладкий деревянный пол палубы, пытаясь сохранить желанную опору, и из последних усилий дёрнул на себя ворсистый толстый канат, резко притянув к груди согнутые локти, и от этого грубоватого движения край мирно сложенного рваного паруса заметно поддался, словно готовясь наконец раскрыться, да так и остался в таком полурасправленном состоянии, колыхаемый безутешным ветром. В сердцах испустив громкий вздох непомерного раздражения, раздосадованный очередной неудачей воин попробовал поменять позицию и сдвинулся ещё больше в левую сторону, натягивая непослушную верёвку под другим углом, однако в тот же миг слева на него обрушился отчего-то рассвирепевший ветер, с размаху ударив его в бок с такой силой, что он едва устоял на ногах и чуть было не потерял драгоценное равновесие. Тогда же жёсткий канат безвольно выскользнул из его взмокших от усердия ладоней, отлетев на противоположный конец палубы, и наверняка запутался бы вокруг мачты среди других тросов, если бы не своевременное вмешательство чуткой наставницы, под бдительным руководством которой уже второй час подряд протекало обучение новоиспечённых мореплавателей. Мгновенно сорвавшись с нижнего рея и отправив своё гибкое маленькое тело в резвый полёт, внимательно наблюдающая за успехами своих учеников Дельбар ловко перехватила упущенный незадачливым визирем канат, легко запрыгнув на него, и тут же просвистела на нём у него над головой, описав вокруг палубы широкий круг. Провожая старпома неприкрыто благодарным и неосознанно благоговейным взглядом, Ибрагим дождался, пока она спустится по верёвке вниз, заскользив по ней пальцами, и с безукоризненной точностью приземлится рядом с ним, чтобы протянуть ему обратно перехваченный трос, после чего молчаливо выразил признательность морской волчице уважительным кивком, немного пристыженный суровой назидательностью, окольцевавшей её тёмные глаза.       Хотя обучение правильной постановке парусов давалось османскому воину гораздо тяжелее, чем та же высокоточная стрельба из корабельных пушек, которой новобранцы не так давно приобщались под ожесточённым наставлением Кита, Ибрагим искренне прилагал множество стараний, чтобы преуспеть в этой трудоёмкой дисциплине и, пусть это было не так важно, произвести хорошее впечатление на скупую на похвалу Фурию, что не давала спуску своим ученикам, не упуская шанса бесцеремонно укорить их даже за малейший недочёт. К собственному щемящему огорчению, в этой излишне придирчивой наставнице Ибрагим совсем не узнавал прежнюю задорную воительницу, способную любое сложное обучение превратить в беспечную игру, почему-то раньше азартный, неунывающий нрав проворной Дельбар, без всякого принуждения поддающейся искреннему озорному смеху, незаметно для визиря сменился неукоснительной требовательностью и напыщенной серьёзностью, словно и не эта девушка пару недель назад беззаботно резвилась на пустой палубе на пару с Ибрагимом, показывая ему захватывающие трюки. Так, может, дело именно в этом — в том, что тогда они находились здесь только вдвоём, без посторонних глаз и неугодных свидетелей? Увы, сейчас верхнюю палубу заполонили другие пассажиры судна, не отказывающие себе в удовольствии беспрепятственно следить за протекающим на всеобщее обозрение занятием: около штурвала всё так же неподвижно и горделиво замер несговорчивый Эсин, и, несмотря на то что его зоркий, щетинивший обезлюденные морские просторы прищуренный взгляд неотрывно теребил волнующуюся рябь солёной воды, воин то и дело замечал, как мускулистый моряк бросал оценивающие взоры на увлечённых занятием османов, и тогда его плотно сжатые губы будто бы раздвигались в мимолётной снисходительной усмешке. На одной из боковых лестниц, ведущих на капитанский мостик, в аккуратной, умилительно-расслабленной позе, восседая на ступеньках, устроилась Пегах и с неподдельным восторгом наблюдала за происходящим, вдруг становясь похожей на любознательного ребёнка, а в её тронутых солнечной золотинкой больших глазах ярко сверкало неуёмное увлечение. После каждого нового трюка с канатами, показанного умелой Дельбар, эти невинные глаза всё больше округлялись, наливаясь исступлённым восхищением, и её худое лицо, уже полностью исцелённое от ссадин и кровоподтёков благодаря заботе доброго Тимьяна, накрывала задумчивая тень глубинного внимания, как если бы она сама всем своим доверчивым сердцем жаждала присоединиться, но впредь не осмеливалась просить об этом безобидном одолжении, после того как не на шутку осерчавшая на её непрошеное вмешательство Фурия безжалостно отказала ей. Жестоко задетая столь категоричным запретом, не сумевшая скрыть беспомощное ошеломление Пегах тем не менее не подумала ввязываться с отважной воительницей в бесполезный спор и просто покорно вернулась на облюбованное ею удобное место, продолжив своё никому не досаждающее наблюдение издалека, но теперь с гораздо большей осторжностью, опасаясь ненароком нарваться ещё на чей-нибудь гнев. Беспринципное поведение Дельбар совершенно выбило Ибрагима из колеи, особенно, когда он увидел, как надменно она обошлась с его близкой подругой, однако он благоразумно решил поговорить с ней об этом как-нибудь потом, в более спокойной и интимной обстановке, желательно, с глазу на глаз. Благо, удручённая таким нескрываемым проявлением враждебности Пегах не осталась наедине с нанесённой ей обидой: проницательный Грач, помогающий своему старпому обучать османских воинов, незамедлительно очутился рядом с обескураженной девушкой и под прицелом её растерянного взгляда что-то негромко сказал ей, примирительно и крайне добродушно сверкая насыщенно-синими глазами. Произнесённные юным дозорным слова так и остались для Ибрагима сокровенной тайной, зато после них воспрянувшая духом Пегах заметно приободрилась и даже улыбнулась молодому моряку, явно тронутая его заботливым вниманием. Потом занятие потекло своим чередом, провожаемое мерно ползущим по покатому небосклону остывающим солнцем, и рокотливое шевеление морского прибоя нарушалось лишь отрывистыми командами и строгими замечаниями Дельбар и терпеливыми объяснениями сдержанного Грача.       — Я же говорила тебе крепче держать канат! — таким отчаявшимся тоном, будто втолковывала что-то очевидное неопытному оруженосцу, укорила Ибрагима напустившая на себя непримиримый вид Фурия и кинула на зажатый в его руках трос осуждающий взгляд, неодобрительно покачав головой. — Никогда не поверю, что лучший османский воин не может справиться с такой простой задачей.       — Извини, — зачем-то повинился Ибрагим, стыдливо отведя овеянный предательским смущением взгляд, и в приступе непреодолимой неловкости передёрнул напряжёнными плечами, негодующе кивнув куда-то в небо. — Это всё ветер, сбил меня с толку. Ты же сказала влево, я так и сделал…       — Настоящий моряк должен уметь использовать природные стихии в своих интересах, — ничуть не смешавшись от предназначенного ей тонкого намёка, высокомерно заявила Дельбар и наставительно сложила руки на груди, окинув визиря требовательным взглядом. — Вместо того чтобы убегать от ветра, ты мог бы сразу сообразить и потянуть канат в другую сторону, чтобы воздушные потоки подхватили парус и помогли тебе раскрыть его. Да, это я сказала тебе сдать влево, но у тебя же тоже есть смекалка, верно? Учись доверять своему чутью, паша.       «Паша?! — в немом смятении изумился Ибрагим, оторопело изучая старпома непонимающим взглядом, и странный неприятный укол пронзил его грудь в области сердца, пробуждая в нём не свойственную ему горечь. — Она никогда меня так не называла! Да что это с ней?! Неужели Грач оказался прав, и моя близость с Пегах её раздражает?»       Больше не удостоив впавшего в решительное замешательство воина взглядом, с абсолютно непроницаемым лицом Дельбар молча прошествовала мимо него, едва не задев плечом, по направлению к стоящему на другой стороне борта Сулейману, что так же безуспешно пытался совладать со своенравными канатами, но получалось у него гораздо лучше, чем у его визиря, — то ли благодаря более богатому опыту в воинском мастерстве и выдающимся физическим данным, то ли из чистого везения. Так или иначе, на протяжении всего урока Ибрагим не без тайного удивления замечал, что повелитель, ещё пару дней назад с таким отторжением воспринявший необходимость обучаться морскому ремеслу, делал в этой области действительно громкие успехи, словно окончательно вошёл во вкус кропотливой и при этом невероятно захватывающей матросской работы и до самых костей проникся этой искусной техникой, осознав её незаменимую полезность. Неумолимая и почти невыносимо въедливая Дельбар никому из них двоих не давала поблажек, нисколько не стесняясь повышать голос и критиковать самого султана, однако Сулейман ни разу не осадил её, не одёрнул, точно предпочитал закрывать глаза на столь явное проявление недозволенной дерзости: он всего лишь дотошно внимал каждому её резкому слову, с завидным терпением снося возможные колкости, и затем тщательно стремился исправить допущенные недочёты, не слишком задумываясь над их истинным существованием. Если бы Ибрагим не знал по-королевски гордую натуру своего друга, то заподозрил бы, что Сулейман в действительности пытается всеми возможными способами добиться расположения неподкупной воительницы, произвести на неё лучшее впечатление, поразить её своими превосходными воинскими навыками, лишь бы вынудить её наградить его такой труднодостижимой, неохотной похвалой. Однако подобная показная услужливость никак не соответствовала властному повелителю, не терпевшему даже малейших покушений на собственную независимость, и всё же в его безмятежных голубых глазах Ибрагим иногда замечал неподдельное смирение, как-то внезапно пришедшее на смену потаённому недогованию. Что же заставило его так круто поменять своё отношение к вынужденным тренировкам? И почему он не выказывал такой же кроткой терпимости к занятиям Киная, как к обучению под наставлением его воинственной сестры?       — Ты слишком напряжён, — будто превозмогая некую внутреннюю отрешённость, без особого рвения буркнула Дельбар, когда приблизилась к Сулейману, натянувшему на себя один из канатов в упрямой попытке добиться-таки раскрытия одного из парусов, но не сводивший с вершины мачты сосредоточенного взгляда султан едва ли посмотрел на неё, только коротко покосившись на девушку при звуке её немного уставшего голоса. — Твои руки должны чувствовать свободу, а тело — оставаться подвижным и проворным.       — Так? — мгновенно внявший её совету Сулейман чуть расслабил сгорбленную спину, отчего зажатый в его крепких пальцах канат немного провис, потеряв былую натянутость, и вопросительно обернулся на Фурию в ожидании её одобрения. Невольно завлечённый развернувшейся перед ним весьма любопытной сценой Ибрагим сразу позабыл о собственном тросе и теперь пристально, но с соблюдением необходимой осторожности, следил за дальнейшим развитием этого диалога, затрудняясь объяснить даже самому себе, почему вдруг для него это приобрело какую-то неопровержимую ценность.       С вырвавшимся из узкой груди тяжёлым вздохом, пропитанным неожиданно щадящим порицанием, Дельбар сокрушённо покачала головой, безнадёжно прикрыв глаза, затем внезапно шагнула совсем близко к султану, оказавшись за его мощной спиной, и с непривычной мягкостью опустила свои маленькие ладони на его широкие, бугристые плечи, весьма настойчиво надавив на них. В последний момент уняв непроизвольное изумление, прыткой молнией просочившееся в его растерянный взгляд, Сулейман не воспротивился, хотя мог бы отчитать беззастенчивую девушку за её вызывающую смелость, и вместо этого лишь с неусыпным вниманием прислушался к её решительным действиям, позволив ей поправить его собранную позу. Приоткрыв рот от непобедимого удивления, Ибрагим с беспомощным недоумением наблюдал за необъяснимо складным взаимодействием честолюбивого монарха и независимой морской волчицы, которые совсем недавно были готовы перерезать друг другу глотки, одержимые единой непримиримой враждебностью.       — Теперь чувствуешь? — рассеянные поднявшимся на палубе порывистым ветром, долетели до оцепеневшего воина следующие слова Дельбар, произнесённые более спокойно и даже почти ласково, и снова жгучая волна немыслимого неприятия всколыхнулась внутри него, засыпав ёкнувшее сердце горсткой сгоревшего дотла пепла. — Сила не только в напряжении, она в умении управлять собой и слушать своё нутро. Доверяй себе, и тогда другие тоже будут тебе доверять.       Что на это мудрое изречение ответил повелитель, Ибрагим уже не услышал, да ему и не хотелось этого знать: нестерпимо горькое, больно царапающее душу яростное чувство неукротимым хищным зверем заворочилось внутри него, раздражённо порыкивая в ожидании неизвестной угрозы, так что в приступе невыносимой досады он отвернулся, грубым рывком дёрнув на себя надоедливый канат. Где-то глубоко, в неведении ото всех, билась в неистовом исступлении уязвлённая гордость, отчего-то воин ощущал себя несправедливо обманутым, незаслуженно отверженным, хотя толком и не разобрался, что именно послужило тому причиной и почему во всё происходящем с ним ему хочется непременно обвинить Сулеймана, будто бросающего своему подчинённому некий тайный вызов. Отчаянно пытаясь изгнать из головы нарочно отчётливо отражённую в его сознании недозволенную сцену, Ибрагим постарался сосредоточиться на занятии и припомнить, в какую всё-таки сторону ему наказала двигаться Дельбар, чтобы раскрыть наконец ненавистный ему парус, но только всё оказалось тщетно: нежно-лазурный цвет дневного неба поразительно напоминал ему опалённые заветной искрой глубокие глаза султана, а в свисте задорного ветра ему мерещился вкрадчивый голос Фурии, пробуждающий в нём знакомую ненасытную страсть. Наверное, если бы вконец разозлённый на самого себя Ибрагим уделил ещё немного внимания собственным неуправляемым чувствам, то непременно понял бы, что изнутри его безжалостно и свирепо сжигала необузданная ревность.

***

      Тихая ночь матовым чёрным сумраком спустилась на присмиревшее морское пространство, бережно окутывая его угольной дымкой, и тут же по узким коридорам безостановочно странствующего судна беспрепятственно расстелилась вязкая темнота, прилипая к деревянным низким стенам причудливыми тенями. Свободно перемещаться по такой ослепляющей темени стало невероятно трудно, особенно, при условии постоянной раскачки колеблющегося на рельефных волнах корабля, когда легко было по неосторожности оступиться или натолкнуться на неведомую преграду, так что вскоре добрый Халим в сопровождении ворчливого Кита обошёл все палубы, зажигая масляные лампады, и на «Свободном» всё снова засияло блеклым, тёплым светом, услужливо разгоняющим опасную тьму. Неспешно продвигаясь по облитым мерным янтарно-золотистым сиянием коридорам, Ибрагим мысленно возносил глубокую благодарность своим товарищам и заодно напоминал самому себе, что завтра наступала их с Сулейманом очередь заступать в первое ночное дежурство в соответствии с правилами для полноправных членов морского экипажа. Хотя минувший трудный день был полон новых потрясающих открытий, тяжёлой работы и упорных тренировок под руководством внимательных и умелых матросов, предаться заслуженному отдыху и забыться в маленькой, удобной каюте глубоким сном Ибрагиму совсем не хотелось: отчего-то и без того слабое желание заснуть неуловимо улетучилось, оставив после себя странную неунывающую бодрость. Вопреки неизбежной усталости, проведя целый день на ногах в суетливых хлопотах, воин ничуть не ощущал ни признака неугодного недомогания, напротив, его назойливо преследовала неукротимая тяга ещё побродить по готовящемуся к отбою судну, прекрасно зная, что в столь поздний час никто ему не встретится и его приятное одиночество никем не нарушится. Именно такое неприкосновенное запустение пришлось как нельзя кстати одержимому собственными беспокойными раздумьями визирю, в голове которого всё ещё свирепой бурей бурлили недавно пережитые удручающие чувства, не поддающиеся ни разумному осмыслению, ни объективной оценке, поэтому завлекающий плен дышащих безмятежной негой теней почудился ему блаженным и сладостным, обещающим необходимое безмолвное уединение. Однако, бесцельно блуждая по безлюдному кораблю в поисках какого-то возвышенного прозрения, терзаемый непреодолимым возбуждением Ибрагим подсознательно искал общества единственного существа, чьё призрачное присутствие представлялось ему долгожданным спасением от этих жестоких мучений, и страждущие быть высказанными сокровенные слова, преисполненные глубинного недоумения и неразрешимых вопросов, безвылазно теснились в сведённом судорогой горле, отчаянно прорываясь наружу. Произошедшая этим днём на верхней палубе удивительная сцена продолжала неизгонимым мороком маячить перед глазами раздосадованного воина, и теперь его переполняла вызывающая решимость собственноручно встретиться с Дельбар и прямо расспросить её обо всём, а главное, о том, была ли её непристойная близость с султаном случайностью или она намеренно допустила такой беспредел. Сжигаемый изнутри яростным раздражением, Ибрагим миновал очередной пролёт пустынного коридора, едва не задевая широкими плечами близко тянущиеся друг к другу стены, — и тотчас неожиданно налетел на кого-то впереди себя, плотно столкнувшись с чьим-то стройным, невесомым телом.       Порывисто отпрянув друг от друга, одинаково взвинченные и смущённые непредвиденной встречей поздние обыватели неаккуратно схлестнулись между собой похожими растерянными взглядами и несколько взбудораженно взметнувшихся вокруг них мгновений оторопело смотрели в чужое ошеломлённое лицо напротив, силясь справиться с собственным неуместным смятением. В упор уставившись на представшую перед ним Дельбар, немало обескураженный таким подозрительным везением Ибрагим вскоре заставил себя несколько раз моргнуть, прогоняя всепоглощающее наваждение, и уже с большей осмысленностью в прояснившемся взоре осмотрел щуплую фигурку девушки с ног до головы, с потаённой жадностью считывая умело скрытую скованность, так и сквозившую в её замкнутой позе. Ни доли какой-либо враждебности не промелькнуло в обсидиановых глазах Фурии, на вид она выглядела невероятно спокойной, даже чересчур дружелюбной для своего своенравного характера, но нечто в утончённых чертах её острого лица возбудило в Ибрагиме щемящую обречённость. Как бы морская воительница ни пыталась прятать под ворохом обманчивой непринуждённости одолевающую её неловкость, османский воин чувствовал её отчётливо и ясно, поскольку полностью сосредоточился на том, чтобы любой ценой разгадать столь тщательно сберегаемую от него нестерпимую тайну. Распирающие его противоречивые раздумья вдруг обострились до невозможного предела, будто вновь возрождённые одним только завораживающе-опасным образом Фурии, и в порыве возвышенной решимости Ибрагим сделал доверительный шаг навстречу девушке, самым непринуждённым образом продемонстрировав готовность завязать давно назревший между ними непростой разговор.       — Привет, — самым беспечным тоном поздоровался он, окинув старпома непредвзятым взглядом, и тут же запоздало сообразил, что выбрал не самое удачное начало. — И тебе не спится?       — Я просто проверяла, всё ли в порядке на борту, — как всегда, с безукоризненной изворотливостью нашлась лишь на миг смутившаяся Дельбар, лихорадочно бегая глазами по всему коридору, и наконец ответила османскому визирю удовлетворённым взглядом. — Беспокоиться не о чем, горизонт чист, как крыло белой чайки. Вернее… Как крыло ворона.       — Слушай, в последнее время мы почти не общаемся, — без обиняков перешёл сразу к делу Ибрагим, не желая упускать прекрасный шанс разобраться во всём, что угнетало его, и незаметно шагнул ближе к Фурии, обратив на неё сверху вниз вопросительный взгляд. — Ты как будто избегаешь меня. В чём причина? Я чем-то обидел тебя?       — Раз уж ты сам заговорил об этом, — устало вздохнула Дельбар, поникнув острыми плечами, и на несколько мгновений замолчала, словно раздумывала, стоит ли признаваться или лучше отмахнуться, представив, что так и должно быть. Потом наконец подняла на него приправленные ожесточённой озабоченностью потемневшие глаза, изящно искажённые хищным кошачьим прищуром. — Ты меня не обижал, просто… Не знаю, насколько ты сам задумывался об этом, но… Я почти поверила, что то, что назревает между нами, это… правда. Однако появилась эта Пегах, и я поняла, что заблуждалась.       — Так ты сожалеешь? — внезапно севшим голосом выдавил Ибрагим, ничего не слыша сквозь упругий гул собственного неистово бьющегося сердца. Невыразимая горечь сковала ему горло, мешая дышать, но внешне он остался всё так же непроницаем: ни единый мускул не дрогнул у него на лице, хотя в это мгновение на нём без труда могла отразиться целая буря эмоций.       — Да нет же, — чуть ли не с досадой буркнула Фурия, нервно переступив с ноги на ногу, и порывисто тряхнула головой, так что вплетённые в её длинные распущенные волосы разноцветные бусины тихо звякнули, стукнувшись друг об друга. — Я… Похоже, я запуталась…       — Дельбар… — щемящее отчаяние переполняло беспомощно наблюдающего за непривычной мнительностью девушки Ибрагима, но хуже всего оказалась его невыносимая неспособность ответить что-нибудь вразумительное, чтобы доходчиво донести до неё причины собственного беспокойства. Неожиданно осмелев, он шагнул к морской воительнице почти вплотную, охваченный предательским трепетом, и протянул к ней неуловимо дрожащую руку, мягко берясь пальцами за её расслабленно повисшую ладонь, такую хрупкую и одновременно сильную.       — Я же сказала, что запуталась! — озлобленно воскликнула Дельбар резким, чуть дребезжащим голосом, порывисто отпрянув, как резвая лань, вспуганная неумелым охотником, и решительно отдёрнула руку, смерив забывшегося воина испепеляющим взглядом.       Не успел мгновенно раскаявшийся в своей поспешности Ибрагим выдавить из себя ничтожные слова извинения, как вспылившая Фурия, не пожелав ни на миг задерживаться рядом с растерянным воином, порывисто сошла с места и стремительно прошмыгнула мимо него, обдав его потоками тёплого воздуха. Безнадёжно обернувшись, Ибрагим проводил Дельбар сожалеющим взглядом, неотрывно наблюдая за тем, как она быстрыми шагами пересекает полутёмный коридор и безвозвратно исчезает в густом сумраке, оставляя визиря в глухом одиночестве. Ещё некоторое время постояв посреди пустынного коридора в тщетной попытке разобраться с бушующими в груди тяжёлыми чувствами, Ибрагим всё-таки отвернулся, жестоко подавляя жаркое желание броситься вдогонку за ушедшей воительницей, и небрежнее прежнего поплёлся дальше по внутренней палубе, уставившись себе под ноги удручённым взглядом. Будто пребывая в каком-то безучастном трансе, разочарованный в собственной недальновидности Ибрагим не помнил, как ловко вскарабкался по корабельной лестнице, чтобы вылезти наверх через стальную решётчатую дверцу на свежий воздух, напоённый морской солью, нетронутой свежестью и ночной тишиной. Сонный лепет приспнувшего моря тут же окутал воина со всех сторон, словно уговаривая его наконец успокоиться, однако последние намёки на спасительное умиротворение бесследно растворились в безвременье, и огорчённо вздохнувший про себя визирь снова без всякой осмысленной цели побрёл вдоль верхней палубы, окидывая безграничные морские дали, окутанные беспросветной темнотой, блуждающий взглядом. Теперь он смог самолично убедиться в правдивости наблюдений старпома: вокруг действительно не виднелось ничего вызывающего или враждебного, привыкшие к чернильной темноте глаза ловили только бесплотные тени и сиротливую заброшенность, чёрную полосу колеблющегося моря, звёздный купол безлунного неба… И чей-то рослый, крепкий силуэт, отличающийся развитой мускулатурой и широким разворотом мощных плечей. Зацепившись неукротимо вспыхнувшим взором за постороннего обывателя безлюдной палубы, Ибрагим подозрительно прищурился и тут же своевременно юркнул за мачту, скрываясь от неизвестного позднего гостя, чья таинственная личность пока оставалась в неведении от настороженного воина, мгновенно обострившего все свои безупречно натренированные чувства. Бесшумно, стараясь не издавать ни единого звука и даже дышать через раз, никому незримый наблюдатель с безукоризненной лёгкостью затаившегося охотника прокрался дальше по палубе, слившись с нагромождением неподвижных теней, и замер на приличном расстоянии от объекта своей непристойной слежки, но достаточно близко, чтобы разглядеть его лицо. Вот загадочный силуэт, явно не желающий, чтобы его вылазку обнаружили, внезапно резко замахнулся своей сильной рукой, так что рельефные мышцы у него на спине ритмично дёрнулись, и бросил что-то прямо в кипящее внизу море — до залёгшего рядом Ибрагима донёсся отчётливый всплеск, от которого вся кожа под одеждой покрылась неприятными мурашками. Вдруг не на шутку испугавшись своего разоблачения, пристально отслеживающий все действия незнакомца воин попятился назад, низко пригнувшись к полу, и в этот момент тайный обладатель поистине грозной внешности медленно обернулся, держа нос по ветру, словно почуявшая горячую добычу возбуждённая гончая. Затаённое в ожидании дыхание в груди Ибрагима безнадёжно прервалось, поселяя в его собранном существе непрошеную панику, когда его ужаснувшийся от обречённого узнавания взгляд выхватил из бездонной тьмы чёткие черты грубого, покрытого бледными шрамами и небрежными морщинами лица и зловещий блеск пронзительных ядрёно-зелёных глаз, что смотрели куда-то вдаль цинично и веско и при этом неистово горели мрачным торжеством. Немного оправившись после секундного замешательства, потрясённый Ибрагим ещё пристальнее вперился пытливым взором в чужие крепкие плечи, словно преследовал опьяняющую цель выбросить за борт их обладателя одной лишь силой своего враждебного взгляда, и не сбавил вызывающего напора даже тогда, когда таинственный укрыватель как ни в чём не бывало прошествовал мимо него всего лишь в паре шагов, неспешно удалять в сторону люка.       Это был Кит.

***

Воспоминание, в котором Ибрагим

заводит новое знакомство.

Сентябрь 1517 года, Маниса.       Польщённые особым приглашением гости величественного торжества лишь на несколько трепетных мгновений притихли, позабыв о радостной суете, — когда в сдержанно разукрашенном пёстром саду появилась долгожданная невеста, сразу бесповоротно завладев всеобщим благоговейным вниманием, — а потом все одурманенные изысканным празднеством посетители огромного поместья снова предались деликатному веселью, ни на миг не забывая о необходимости вести себя достойно, в соответствии со своим статусом, дабы не прослыть похотливым невежей в глазах монарших особ. Порой доходя до смехотворной учтивости, нацепившие на себя одинаково искусные маски непререкаемой вежливости достопочтенные чиновники обменивались друг с другом приторно любезными дежурными фразами, более низкие по рангу с показным почтением гнули шеи перед старшими визирями, а те, хоть и отвечали им более скупой обходительностью, мерили их чуть ли не надменными взглядами, прекрасно ощущая собственное превосходство. К нескончаемому шуму чужих неторопливых разговоров, в скопе которых складно перемежались мужские глубокие тембры и утончённые женские голоса, примешивался звон медной и серебряной драгоценной посуды: окончательно освоившиеся в господской резиденции гости неутомимо и в то же время неторопливо поглощали многочисленные ароматные яства и наполняли кубки сладостными напитками, отдающими пикантной горчинкой. Круглые столы, устланные белоснежными скатертями, были сплошь заполнены, каждый из присутствующих знал закреплённое за ним место и не покидал его без крайней на то необходимости, только хлопотливые слуги беспрестанно сновали между гостями, разнося наполненные до краёв узорчатые кувшины и медные подносы с новыми блюдами. В соответствии с традициями ислама, сад разделили на две половины, мужскую и женскую, отгородив их друг от друга полупрозрачной белой ширмой, но везде царил неизгонимый дух врождённого аристократизма: удостоившиеся чести попасть на великолепную свадьбу одной из дочерей самого султана подчинённые глубоко ценили щедрость своего повелителя и не смели совершать недозволенных поступков, опасаясь посрамить своё громкое имя в его глазах.       Празднество было в самом разгаре, когда перевалившее за середину покатого небосклона поблёкшее солнце начало свой размеренный путь вниз, к краю земли, а наклон его искромётных лучей поменял своё направление, так что теперь, косо подсвеченные оранжевым сиянием, силуэты сидящих за столом посетителей отбрасывали длинные, обтекающие тени. За всё это время оставшийся не у дел Ибрагим безуспешно пытался проникнуть на торжество, чтобы хотя бы мельком взглянуть, как там всё устроено, и издалека посмотреть на новобрачных, ведь будущего мужа Хатидже Султан он так ни разу и не увидел, а между тем его атаковывало неуёмное любопытство. Однако бдительная стража, неизменно исполняющая прямые приказы своего господина без какого-либо изъяна, упорно не пропускала назойливого слугу на территорию праздника, причём пресекала любые его старания ещё тогда, когда расстояние до заветной поляны растягивалось настолько, что Ибрагим ничего не мог разглядеть за парковыми деревьями, а мог лишь ловить напряжённым слухом далёкое звяканье драгоценной посуды да приглушённый шелест бесконечных расслабленных бесед. Ущемляющая досада, усугублённая непримиримой обидой, распирала отчаявшегося юношу, вынуждая его снова и снова лихорадочно соображать в поисках возможных путей осуществления своей безрассудной авантюры, но вскоре ему пришлось-таки признать постигшее его унизительное поражение и сдаться. Прекратив испытывать железное, но всё же не бесконечное терпение суровой стражи, Ибрагим нехотя отступился от своей идеи, но неутолимый интерес ещё долго продолжал громоподобно бурлить внутри него, так и подстрекая извернуться в последний раз и приблизиться к достижению цели, а он упрямо, почти безуспешно подавлял его, глотая подкатывающую к горлу желчь безнаказанной несправедливости. И вскоре, будто в бесценный дар огорчённому своей неудачей молодому воину, продолжительное пиршество на поляне дворцового сада завершилось, и толпа разомлевших от ублажающей сытости и разгорячённых нетерпеливым ожиданием гостей мужской половины, как одна гигантская, ленивая волна, повалила в глубь парка, где готовились к старту стрелковые состязания. Женщины же под предводительством Хафсы Султан переместились в помещение дворца для проведения традиционных танцев, но о них Ибрагим забыл мгновенно, когда понял, что вот он его единственный шанс пробраться на свадьбу незамеченным и напитаться новыми впечатлениями.       Беспрерывно движущееся пёстрое море разноцветных богатых нарядов, ослепляющих своим вызывающим великолепием и обилием сверкающих драгоценных элементов, в беспрепятственной доступности предстало перед немного ошеломлённым Ибрагимом, и от переизбытка разноцветных кафтанов у него зарябило в глазах, так что он отвернулся, поморщившись. Притаившись за ровно подстриженными кустами ухоженного парка, незваный наблюдатель с пристальным вниманием следил за тем, как визири собираются вместе большой, гомонящей толпой, предвкушая захватывающее зрелище, и никто из них не замечал постороннего, неприемлемого проникновения в их высшее общество. Обступив подготовленную для предстоящих состязаний поляну плотным кольцом, чиновники обменивались воодушевлёнными взглядами и бодрым улыбками, возбуждённо переговаривались между собой, горячо обсуждая соревнующихся между собой лучников, но за их блестящими в свете убывающего солнца спинами Ибрагим не видел ни клочка поляны, так что свободно наблюдать за проходящим на ней конкурсом молодой воин просто не смог, и это немало огорчило его. Неужели даже единственная вылазка, которая увенчалась успехом, обречена обернуться полным провалом?! Раздражённо вздохнув сквозь стиснутые зубы, Ибрагим с шорохом вылез из своего временного укрытия, оказавшись на виду у всех, однако захваченные стрельбой паши так и не обратили на него внимания и даже не обернулись в его сторону, предоставив скрытого посетителя соревнований самому себе. Вполне удовлетворённый таким раскладом, молодой воин, не горя желанием попадаться кому-либо на глаза, осторожно прокрался вдоль последнего разрозненного ряда визирей, не переставая зорко оглядываться по сторонам на случай, если его застанет врасплох вездесущая стража, однако его предельная сосредоточенность всё-таки не уберегла юношу от непредвиденной и весьма опасной встречи, грозящей ему неминуемым разоблачением.       — Здравствуй, юнец, — неожиданно прозвучал где-то позади обнаруженного Ибрагима невозмутимый, глубокий голос, тронутый едва уловимой доброжелательностью, заставив невезучего воина постыдно вздрогнуть от испуга. — Что ты здесь делаешь? Заблудился?       Резко обернувшись, пристыженный собственной неудачей Ибрагим сразу наткнулся округлёнными от растерянности глазами на представшего перед ним молодого мужчину, чей в меру роскошный, не лишённый скромной сдержанности парадный кафтан серебристого цвета явно указывал на его высокий статус — определённо, он был каким-нибудь беем или даже пашой. Коротко подстриженные тёмные волосы прятались под традиционным серым тюрбаном, округлое, гладкое лицо выражало неподкупную приветливость, освещённое лёгкой непринуждённой улыбкой, а из-под густых, близко посаженных бровей кротко блестели серо-голубые глаза цвета пасмурного неба, затянутого дождливыми тучами. Застывшее сердце Ибрагима обречённо пропустило удар, мимолётное желание немедленно сбежать от неугодного свидетеля сменилось непоправимым осознанием, что теперь это бесполезно: внешне миролюбивому чиновнику ничего не стоило тут же поднять тревогу, и тогда не миновать молодому воину неравного столкновения с дворцовыми стражниками. С другой стороны, стоящий перед напряжённым юношей дружелюбный паша выглядел рассудительным и понимающим, так что имело смысл попытаться договориться с ним, упростить никому не рассказывать об этой щекотливой встрече, кроме того, если бы незнакомый визирь хотел его выдать, то давно уже сделал бы это. Его, скорее, одолевало безвредное любопытство, и Ибрагим усилием воли сбросил с себя настороженное оцепенение, не сводя с сероглазого чиновника смешанного взгляда, а тот только коротко моргнул, по-прежнему ожидая от него каких-либо пояснений.       — Я… Да я просто… — в голове это до смешного лёгкое объяснение звучало складно и правдоподобно, однако, стоило Ибрагиму заговорить, и все нужные слова как назло испарились из его спутанных мыслей, и он лишь неловко переступил с ноги на ногу, смущённо потупив взгляд и внутренне проклиная собственный язык за такую неповоротливость. — Я хотел посмотреть на состязание стрелков… Но Вы меня заметили…       — Не волнуйся, я тебя не выдам, — издав невероятно ласковый, бархатный смешок, заверил испуганного юнца паша и шагнул ближе к нему, доверительно наклоняя голову в вежливом приветствии. — Моё имя Айяс паша, я недавно стал визирем султана Селима Хазретлери. А ты кто такой?       — Я… — совсем смутился Ибрагим, как-то замявшись, и неуверенно посмотрел на новоиспечённого визиря исподлобья, гадая, стоит ли говорить ему правду. Однако благодушный паша изучал его столь безмятежным, почти наивно заинтересованным взглядом, что он решился. — Я Ибрагим, приближённый шехзаде Сулеймана. Для меня честь познакомиться с Вами, паша.       — Я наслышан о тебе, Паргали Ибрагим, — приветливо улыбнулся молодому воину Айяс паша, и тот застенчиво потупился, чуть удивлённый тем, что визирю известно его прозвище. — Жаль, что повелитель не пожелал пригласить тебя на свадьбу своей дочери, но тебе лучше уйти, пока тебя не заметил кто-то другой. Если хочешь, можешь понаблюдать из более надёжного укрытия, но только осторожно.       — Благодарю, паша, — признательно склонил перед добрым чиновником голову Ибрагим, стараясь не слишком выдавать обуревавшую его радость. — Я не забуду Вашей доброты.       — Беги, юнец, — снисходительно кивнул молодому воину Айяс, ласково сверкнув своими хмурыми глазами. — Иншалла, ещё встретимся.       Углубив почтительный поклон, Ибрагим торопливо отступил от визиря, не дождавшись его ухода, и торопливо нырнул обратно за кусты, пока вслед ему не понеслись грозные окрики других пашей, заметивших наглое проникновение в их элитное общество простого оруженосца, не наделённого никаким статусом. К счастью, поглощённые развернувшимся на поляне соревнованием чиновники так и не обратили на незваного гостя ни малейшего внимания, так что Ибрагим сумел беспрепятственно затеряться среди парковых растений и отбежать подальше от пёстрой толпы и остановился только тогда, когда поднявшийся над поляной ликующий шум превратился в неразличимые помехи. Переводя трепетное дыхание, молодой воин обратил последний встревоженный взгляд на оставшиеся позади стройные деревья, но какого-либо озлобленного переполоха так и не услышал: видимо, дружелюбный визирь сдержал своё слово и не стал докладывать своим товарищам о встрече с другом наследника. Окончательно успокоившись, Ибрагим невольно вернулся мыслями к Айясу паше, этому удивительно покладистому чиновнику с необычайно добрым нравом и мудрыми глазами, и некоторое изумление овладевало им всё больше и больше, пока он понимал, что всегда представлял себе государственных деятелей совсем по-другому: жадными до власти, обезумевшими от обилия роскоши и богатства, высокомерными и гордыми, думающими только о себе и собственном положении. Но этот визирь оказался полной противоположностью его преждевременных суждений: здравомыслящий, кроткий и внимательный, он общался исключительно вежливо и без доли какой-либо надменности, так может, не всех чиновников портит собранная в их руках власть? Всерьёз задумавшись над этим интересным предположением, Ибрагим сорвался с места и внезапно припустил во всю прыть по ухоженной роще, подгоняемый жарким предвкушением очередной, на этот раз невыразимо желанной встречи, — в чистом голубом небе, среди хитро переплетённых ветвей пожелтевших деревьев, описал призывный круг бурый сокол, бесшумно взмахнув широкими крыльями, и затем полетел куда-то в глубь дворцового сада, стремительно удаляясь. В приступе безудержного восторга Ибрагим неутомимо мчался вслед за неуловимой птицей и нисколько не сомневался, что тернистая карьера государственного деятеля ему не грозит: он являлся обычным воином без почётных званий и выдающихся достижений, а его друзьями были молодой шехзаде и жизнерадостная девушка-сокольничья. И это было всё, что нужно ему для счастья.