Дельфины плавают в шторм

Кто любит, хочет, чтобы к нему относились с уважением.

Дайе хатун, «Великолепный век»

1 сезон 14 серия

      Громадные чёрные волны угрожающе вздымались со всех сторон, озлобленно рыча и утробно постанывая, будто от какой-то неутолимой жажды, их закрученные пенистые вершины, покрываясь грязно-белой пеленой, с предупреждающим рёвом загибались, прежде чем сокрушительно обрушиться обратно в бескрайний омут взбеленившейся воды. То тут то там грозно поднимались мощные бугры, сплошь чёрные и иссиня-угольные, так что нерушимая водная гладь капризно изгибалась всем своим огромным, бесформенным телом, поминутно издавая леденящие душу жуткие вопли, пугающе напоминая раненое животное, отчаянно взывающее к помощи и при этом не желающее предавать оставшуюся в последней неприкосновенности бесценную гордость. За бушующей стеной потемневшей воды не виднелось совсем ничего, казалось, что весь необъятный мир превратился в одно неистово шумящее море, бесчинствующие воды захлестнули всю землю, разворошив человеческую обитель, и не находилось спасения от этого свирепого урагана: впереди уже маячил холодный призрак наступающей смерти, а внутри отчаянно боровшегося с разъярённой стихией покинутого существа неотвратимо росла бесконтрольная паника. Ядрёно солёная вода, приправленная терпким привкусом влажного песка и отвратной горечью донной грязи, обволакивала холодной вязкостью всё безвольно обмякшее тело, заливала глаза и уши, напитывала тяжёлой влагой распластанные в беспорядке волосы, попадала в раскрытый в немом крике рот, бесцеремонно проникая в расцарапанную смертельной сухостью глотку, и сдавленный хрип вырвался из груди потерявший всякую ориентацию в пространстве Михримах, превратившись в надсадное бульканье. Давно уже перестав сопротивляться мощному течению, она расслабленно трепыхалась на поверхности среди огромных волн, то погружаясь под воду, то вновь всплывая на свежий воздух, разгневанные потоки грубо швыряли её из стороны в сторону, словно хотели разорвать на части, рельефные холмы подбрасывали её невесомое тело, а потом с размаху кидали вниз, так что она получала многочисленные ушибы. Беспомощный, моляший вопль силился сорваться с посиневших губ, однако вместо бессмысленного призыва о спасении у молодой госпожи вышло только невнятное хлюпанье: наглатавшись мутной воды, она чуть не задохнулась, а потом вдруг с налёту врезалась рёбрами во что-то твёрдое, пронзительно застонав и тут же зачерпнув новую горсть солоноватой влаги. Всё тело возмущённо затрещало, руки бесконтрольно нащупали некий предмет, пальцы неаккуратно скользнули по мокрому дереву, сдирая кожу о неровную поверхность, и вскоре охваченная непомерным страхом Михримах почувствовала, что больше не тонет: приложившись грудью к неожиданной опоре, она судорожно обхватила руками обломок какого-то дерева и в изнеможении повалилась на него, гонимая неуёмными волнами. Сил противостоять разбушевавшейся стихии совсем не осталось, молодая госпожа ощущала себя опустошённой и безнадёжной, понемногу на смену безумному ужасу приходило опасное безразличие, хотелось уже смириться с угатованной ей бесславной участью, и, в приступе вырубающей усталости прикрыв глаза, Михримах какое-то время неподвижно лежала на ничтожной доске, позволяя штормовым волнам и дальше нести её на бездонную глубину остервенелого моря. Очередная гигантская волна рассерженно вздыбилась прямо около девушки, обдав её с головой ледяной водой, куча каких-то раздробленных щепок посыпалась на неё сверху, увесистая одежда, окончательно промокнув до последней нитки, облепила дрожащее тело, выстудив его до костей, и, порывисто встряхнувшись, Михримах огляделась вокруг помутневшими глазами. Только теперь, прогоняя головокружительную тошноту, она увидела, что мутная вода вокруг неё усеяна обломками дерева: мимо проплывали захваченные бурным течением доски и острые остовы, на поверхности маячили гладкие палки и оборванные канаты, кое-где среди взлохмаченной пены виднелись обрывки белой ткани, и вскоре безутешное осознание захлестнуло пошатнувшиеся мысли Михримах, сковав её замёрзшее сердце праведным страхом. Где-то рядом потерпел крушение какой-то корабль, причём беспощадный шторм разнёс его полностью, не оставив от него даже каркаса, но это ещё было не самое ужасное: приглядевшись повнимательнее, оцепеневшая Михримах различила среди чернильной воды, тронутой мутно-зелёным оттенком, тёмные алые пятна, что зловещими вкраплениями расплывались на взбеленившейся водной поверхности, закручиваясь в причудливые, бесформенные узоры. На губах внезапно проступил резкий железный привкус, отдающий трепещущей теплотой, и, сломленная беспомощной оторопью, Михримах судорожно сплюнула попавшую в рот противную жидкость, едва не опорожнив собственный желудок, а потом во все глаза уставилась на образовавшееся на влажной доске рядом с ней красное пятнышко, зловеще блестящее и до дрожи знакомое.       «Кровь! Кровь повсюду! Нет, нет!»       Захлёбываясь частым дыханием, Михримах что было сил принялась грести ослабевшими руками, пытаясь отплыть подальше от жуткой картины смертоносного кораблекрушения, однако сведённые стужей мышцы отказывались повиноваться, и двигалась она мучительно медленно, будто находилась в кошмарном сне. Море между тем и не думало успокаиваться, наоборот, бурлило и свирепело всё сильнее, словно выбрасывали накопившийся гнев на беззащитную девушку, и вдруг, когда последняя надежда на выживание почти растаяла в её суматошном сердце, нещадно ломая внутренний стержень, какое-то постороннее движение мелькнуло среди мёртвых разрушений, бесстрашно рассекая кипучие волны. Единственное, определённо верное понимание ослепительной молнией пронзило измученную голову Михримах, и она мгновенно воспрянула духом, ощутив небывалый прилив робкого упования: она чувствовала, помощь была уже близко, её обречённому одиночеству среди неистовой бури пришёл конец, и вот-вот она получит желанные ответы на все свои вопросы. Когда знакомый острый плавник проткнул неподатливую бурную гладь, а из-под чёрной воды показалась серебристая гладкая спина, выгнутая дугой, непрошеное изумление вперемешку с невиданным облегчением пробудилось в растерянном существе Михримах, безошибочно узнавшей в неизвестном животном своего преданного друга. «Дельфин? Здесь? Но они ведь не плавают в бурю, они от неё прячутся!» И всё же, это был дельфин, и он уверенными, смелыми гребками подбирался к ней, ловко огибая беснующие волны, с каждым решительным рывком приближался к тонущей госпоже, возбуждённо, но отважно сверкая чёрными, живыми глазками-бусинками, будто говоря: «Тише, ты в безопасности. Я уже рядом». Внимая этому молчаливому утешению, Михримах обнадёживающе вытянула мелко дрожащую руку навстречу умному животному, стремясь признательно дотронуться до его заострённого носа, но дельфин, будто вступивший в неравную борьбу с безумствующим морем, всё никак не мог подплыть к ней: накатывающие со всех сторон яростные волны с поразительной лёгкостью подхватывали его гибкую тушку, отбрасывая всё дальше от отчаявшейся девушки, а он всё продолжал усиленно трепыхать треугольным хвостом, не обращая внимания на смертоносный шторм. Серая мордочка то скрывалась под остервенелой водой, отчего замершее сердце Михримах встревоженный ёкало, то вновь показывалась на поверхности, и ошмётки белой пены облипляли её, мешая дельфину увидеть нуждающуюся в помощи госпожу. Наконец, явно измотанный ожесточённым противостоянием, дельфин широко раскрыл свою усеянную мелкими зубами пасть, словно собирался издать жалобный стон, однако вместо ожидаемого отчаянного крика залитых водой ушей Михримах коснулся тихий, шелестящий писк, что постепенно сложился в человеческие, вполне осмысленные слова и громоподобным эхом зазвенел над головой опьянённой беспощадным смятением девушки, проникая в самые трепещущие недра её воспрянувшего существа:       «Услышь наш зов. Всё не то, чем кажется: блеск солнца — метка врага, серебро луны — надежда на спасение».       «Что? Стой, подожди, я ничего не поняла! Что это значит?! Объясни мне, прошу! Не бросай меня!»       «Михримах… Михримах… Встреча луны и солнца…»

***

      Постороннее движение среди совершенно застывших теней сразу привлекло неусыпное внимание Сулеймана, затаившегося за тёмным углом узкого корабельного коридора, и, вовремя остановившись посреди рассеянного полумрака, султан получил прекрасную возможность беспрепятственно обнаружить загадочного нарушителя всеобщего сонного покоя, что по-хозяйски пересекал пустынный коридор решительным шагом и, судя по всему, даже не стремился остаться незамеченным. Прильнув спиной к деревянной стене, насторожившийся Сулейман пристально вгляделся в матовую ночную темноту, обласканную насыщенным огненным сиянием зажжённых вокруг масляных лампад, и от неожиданности испытал бесконтрольный прилив лёгкого изумления, когда его навострённые глаза выловили из запутанного вороха непритязательных теней стремительно движущийся куда-то стройный аккуратный силуэт, до невыносимости знакомый и по-своему привлекательный. По узким, тонким плечам резво прыгали распущенные чёрные волосы с вплетёнными в них разноцветными бусинками, в коротких лучах животворящего огня ярко выделялась алая бандана, в глубину беспросветного сумрака резко вонзались тёмные, расчётливо мерцающие глаза, и безнадёжно застывшее сердце в груди Сулеймана вдруг зашлось самозабвенным трепетом, заставив его беспомощно оцепенеть. Этой ночью сон так и не посетил его, несмотря на довольно трудоёмкий и сложный день, но он никак не предполагал, что являлся далеко не единственным поздним обывателем окутанного сонливым наваждение судна: приковав беззастенчиво изучающий взгляд к целеустремлённо идущей куда-то Дельбар, Сулейман напряжённо съёжился в своём никудышном укрытии, отчаянно умоляя Аллаха не позволить чем-то явно озабоченной девушке вот так беспринципно обнаружить его. К великому его облегчению, не смотрящая по сторонам Фурия порывисто прошмыгнула мимо того угла, где стыдливо затаился чуткий султан, и как ни в чём не бывало прошествовала дальше по коридору, и ошеломлённые её необъяснимым напором потревоженные тени услужливо расступались перед ней, безропотно пропуская вперёд бесстрашного старпома. Бесформенный морок сомкнулся за тонкой спиной Дельбар, жадно скрадывая последние желанные признаки её недавнего мнимого присутствия, и осенённый внезапной сомнительной идеей Сулейман, выждав несколько мгновений, осторожно последовал за морской воительницей, бесшумно скользя вдоль низких стен и стараясь не упустить из виду ненаглядный объект своего взвинченного внимания. По-прежнему ничего не подозревая, Дельбар продолжила свой неизвестный падишаху путь, а тайный наблюдатель, подавляя проснувшийся внутри него тонкий голосок колеблющейся совести и превозмогая постыдное отторжение, неотступно следовал за ней, соблюдая предельную осторожность, и про себя увлечённо гадал, что могло понадобиться сестре капитана в самых недрах корабля в столь поздний час и в чём причина её огорчённого состояния. Вот впереди замаячила деревянная, внешне ничем не привлекательная дверь, знаменуя конец длинного коридора, и приблизившаяся к ней вплотную Дельбар одним твёрдым рывком распахнула её, сопроводив это действие раздражённым вздохом, отчего в непререкаемую тихую мелодию беспристрастной тишины бесцеремонно вклинился резкий скрипучий треск и от неаккуратного удара вздрогнули стены. Окончательно убедившись, что Фурия чем-то не на шутку расстроена, Сулейман терпеливо дождался, пока она исчезнет внутри маленькой тёмной комнаты, в которой он ещё ни разу не бывал, и затем непринуждённо покинул своё убежище в глубине коридора и бесшумно переступил высокий порог незнакомой каюты, сплошь окутанной ослепительным мраком. Внутри ничего нельзя было разглядеть, поскольку отсутствовал всякий источник даже малейшего света, но, стоило немного растерянному султану подумать об этом, как где-то в глубине тесного помещения спасительным ориентиром вспыхнул трепещущий огонёк — кто-то предусмотрительно зажёг лампаду, оповестив об этом характерным щелчком, и в самом сердце вездесущей тьмы вкрадчиво затеплился янтарный свет. На миг зажмурившись с непривычки, Сулейман часто заморгал, силясь настроиться на внезапно возникшее словно из ниоткуда сияние, а, когда способность ясно видеть наконец вернулась к нему, грудь его сковало исступлённое замешательство: из дальнего угла, щедро освещённого животворящим маленьким пламенем, прямо на султана пронзительно уставились бездонные немигающие глаза, в которых, помимо предательского удивления, отчётливо читалась назревающая ярость.       — А ты здесь откуда взялся? — в сердцах воскликнула отчаявшаяся девушка, эмоционально всплеснув руками, так что её ладонь чуть не задела горящую рядом лампаду, поставленную на деревянную заколоченную бочку. — Вы что, преследуете меня? Кто дал тебе право следить за мной?!       Пропустив её резкие слова мимо ушей, Сулейман медленно прошёл в глубь комнаты и внимательно огляделся, оценивая окружающую его обстановку. Оказалось, помещение представляло собой некий склад, вот только чего, султан пока понять не мог: вдоль стен ровными рядами стояли одинаковые бочки, наверняка чем-то набитые, и среди них, выжидающе сложив руки на груди в выражении вопросительного возмущения, замерла Дельбар, на чьём точёном, сурово перекошенном лице причудливо прыгали огненные блики, то глубоко оттеняя его, то заливая рыжеватым светом. Мешковатая бежевая рубашка, собирающаяся складками на худощавом теле, бесстыдно обнажала впалую грудь, прошитую выступающими костями, мелкие чёрные пуговицы свободно болтались расстёгнутыми на отогнутом вороте, тонкий кожаный ремешок стягивал узкую талию, а по стройным ногам струились тёмные шаровары, покрытые слоем благородной пыли. Не сводя с представшей перед ним морской воительницы заворожённого взгляда, Сулейман мягко плыл по тусклому полумраку, ощущая, как он подобострастно льнёт к его крепкому силуэту, будто ненавязчиво подталкивая подойти ближе, ещё ближе, настолько, чтобы между ними могла поместиться ровно одна упитанная бочка. Даже не думая пошевелиться, Дельбар молча наблюдала за султаном настороженным взглядом по-кошачьи прищуренных глаз, не сдвинувшись с места и тогда, когда расстояние между ними действительно ничтожно сократилось, и только тихо вздохнула, точно сбрасывая с себя тяжёлую обречённость. На самом деле, Сулейман прекрасно осознавал, зачем преследовал независимую девушку, нужные слова уже давно витали у него в голове, нетерпеливо прорываясь наружу, и на этот раз он ничуть не сомневался, что непременно получит желаемое, как привык получать всегда.       — Я хочу поговорить с тобой, Фурия, — как можно более спокойно произнёс Сулейман, сохранив хладнокровие перед назревающим негодованием со стороны отважной морской волчицы, и невозмутимо шагнул ближе к ней, из-за чего она резко отшатнулась, отступив к стене.       — Можешь не начинать, я и без того знаю, что ты скажешь! — язвительно процедила Дельбар, наподобие загнанной в западню дикой лани отпрянув к стене, однако падишах, одержимо утопая в беспросветных омутах её горящих глаз, продолжал наступать на неё, не замечая ничего вокруг и едва ли прислушиваясь к её вразумительным речам. — Думаешь, я не заметила, как ты смотришь на меня и пытаешься впечатлить? Я не настолько глупа, чтобы не обращать внимания на твою безрассудную увлечённость! Ты ходишь за мной хвостом, бесспорно соглашаешься с каждым моим словом, прощаешь мне мои грубости, хотя раньше вёл себя совсем иначе! Если ты думаешь, что меня это тронуло, султан Хазретлери, то ты глубоко заблуждаешься! Меня это раздражает, поэтому лучше тебе остановиться, и чем скорее, тем лучше!       — Доверяй себе, и тогда другие тоже будут тебе доверять, — проникновенно прошелестел Сулейман, близко склонившись над зажатой в угол Фурией, которая, сама того не заметив, приблизилась вплотную к стене, впечатавшись в неё спиной. Недозволенная растерянность отразилась на её вытянутом лице, всё гибкое тело судорожно напряглось, так что оказавшийся возле неё в упоительно приятной близости султан не сдержал снисходительный смешок, чувствуя, что внутри него всё сильнее закипает безудержная страсть. — Это ведь твои слова, Фурия хатун. Или я сделал недостаточно, чтобы заручиться твоим доверием?       — Это другое! — решительно отрезала Дельбар, явно постепенно теряя заветное самообладание, и в её дрогнувшем голосе, взметнувшемся до утончённых высот, втайне удовлетворённый падишах расслышал тщательно скрываемую панику. — Забудь, слышишь меня? Забудь, или я…       «Довольно».       Не позволив ей договорить, вконец опьянённый собственной самозабвенной тягой Сулейман внезапно порывисто подался к вспыльчивой девушке, оперевшись руками на стену по бокам от её плечей, и бесцеремонно снял с её языка последние грубые слова, настойчиво прильнув губами к её поджатым губам. Тонкие и едва ощутимые, они оказались столь же девственны, сколь неподатливы и упрямы, под стать своей мгновенно ощетинившейся хозяйке, однако вошедший в раж султан и не подумал разомкнуть насильственный поцелуй и только углубил его, так что затылок Фурии прижался к твёрдой поверхности, а сама она яростно дёрнула головой, пытаясь сопротивляться. Её дрожащие от непомерного гнева худые руки необычайно сильно, почти свирепо толкали османского правителя прямо в мощную грудь, цепляясь пальцами за пуговицы рубашки, скованные предельным напряжением плечи неистово содрогались от каждого нового отчаянного рывка, из горла вырывался возмущённый стон, подпитываемый учащённым дыханием, но дать отпор натренированному воину оказалось не так просто. Безвозвратно погружаясь в упоительное наслаждение от этого долгого поцелуя, Сулейман стойко и терпеливо сносил все нападки протестующего старпома, не пытаясь применять ещё больше силы, чтобы унять её пыл: вместо этого он мягко, так, как всегда ласкал своих более покладистых наложниц, погладил ладонями её скрытые рукавами рубашки плечи и плавно прижал её к стене, словно уговаривая прекратить бесполезную борьбу. Обычно любая девушка, неизменно одержимая сладкими грёзами о близости с ним, сама добровольно отдавалась ему в руки, позволяя делать с собой всё, что пожелает её благородный господин, так что неожиданное неистовое сопротивление Дельбар только больше раззадоривало страждущее существо Сулеймана, не бросающего надежды завладеть этой непокорной душой, пробудить в ней хоть толику неподкупного доверия. Молча и послушно он принимал на свою грудь чужие толчки и удары, только чуть морщась от периодической боли, и лишь спустя несколько мгновений, по длительности сравнимых с самой вечностью, он наконец расцепил пылкий поцелуй, с большим нежеланием выпуская на свободу терпкие по вкусу губы разъярённой воительницы. Внутренне он был готов к чему угодно: к потоку отборных ругательств и самых обидных оскорблений, к ожесточённому отторжению и немедленному бегству, даже к тому, что она просто оттолкнёт его прочь и уйдёт прямиком к брату, чтобы сразу же сообщить ему о том, какие вызывающие дерзости позволяют себе его высокопоставленные гости. Однако он совсем не ожидал, что получившая желанную свободу Фурия вовсе не поторопится воспользоваться своим шансом, чтобы улизнуть: неаккуратно привалившись спиной к стене, она просто пристально смотрела на него ошеломлённым, почти безумным взглядом, тяжело и судорожно дыша, растрёпанные волосы ниспадали на её раскрасневшееся лицо, подёргиваясь от потоков разгорячённого воздуха, и оставшийся невыразимо близко к ней Сулейман с невиданным упоением впитывал в себя её возбуждённые вздохи, не пытаясь приструнить собственное неровное дыхание. Какое-то время они продолжали неподвижно стоять друг напротив друга, словно осмысливая произошедшее, их одинаково взбудораженное дыхание беззастенчиво смешивалось в трескучем, напоённом горячим исступлением воздухе, обжигая чужие, пересохшие от волнения губы, широкие ладони падишаха безвозмездно грели хрупкие плечи присмиревшей воительницы и чувствовали, как постепенно движение их становится всё более спокойным и размеренным, а неистовая дрожь из них бесследно исчезает. Без какой-либо отчаянной надежды или унизительной мольбы Сулейман безмятежно и проницательно изучал мерцающие перед ним тенистые глаза Фурии, трепетно считывая любое пролетающее в них молниеносное выражение, и в приступе безотчётного неверия следил за тем, как негодующее недоверие в её горящем взгляде сменяется странным остепенением и в нём медленно, но верно зарождается незнакомое прежде жаркое чувство, поразительно напоминающее мучительное вожделение. Прежде чем застигнутый врасплох столь резкой переменой в её непостоянном настроении падишах успел свыкнуться с этим, Дельбар внезапно сама потянулась к нему, откинув аккуратную голову и вытянув изящную шею, и вскоре снова соприкоснулась с ним губами, возобновляя прерванный поцелуй. Безропотно предаваясь новому порыву умопомрачительной страсти, Сулейман не отпрянул, внутренне возликовав, и бережно обхватил руками трепещущий гибкий стан девушки, неторопливо отстраняя её от стены и постепенно прижимая к своему сильному телу. Объятия между ними получились одновременно бойкими и доверительными: неистово льнув стройной фигурой к рельефному торсу султана, Фурия беспрепятственно обследовала горячими ладонями его крепкую спину и касалась женственными пальцами взмокшей шеи, и от её дурманящей близости всё тело воина прошибала восторженная дрожь, от которой его бросало то в жар, то в холод. В приступе невероятного блаженства он впервые дотронулся пальцами до её тонкой шеи, стремясь углубить страстный поцелуй, а потом и вовсе смело обхватил её сзади всей ладонью, едва не зарычав от нахлынувшего на него хищного восторга. Голова у него тотчас закружилась, так что он потерял всякую ориентацию в пространстве, и опомнился Сулейман уже на деревянном полу, куда опрокинулся вместе с Дельбар, тесно переплетясь с ней жаркими телами: очутившись на спине прямо под ним, обследующая его снизу вверх откровенно предвкушающим взглядом Фурия призывно и на удивление настойчиво тянула его к себе за плечи, и султан, не собираясь препятствовать этой глубинной жажде, послушно склонился над выпрашивающей ласки девушкой, безошибочно нащупывая губами её пульсирующую пленительной невинностью шею. Пока он беззастенчиво и нарочито неторопливо покрывал нежную кожу на ней мягкими поцелуями, не теряющая времени даром Дельбар добралась до пуговиц его рубашки, принявшись поспешно и спутанно расстёгивать их, её поразительно проворные пальцы скользнули по его обнажённому торсу, полюбовно пробегаясь по выступающему рельефу натренированных мышц, и эти обольстительные прикосновения отдались во всём теле Сулеймана блаженным покалыванием, окончательно распалив его. Сбросив с себя все сдерживающие его незримые оковы, пленённый ненасытным влечением османский правитель властно подмял под себя податливо изгибающуюся на полу девушку, опаляя загнанным дыханием её украшенное аквамарином ухо, и больше уже не помнил, как остервенело избавлял от надоедливой одежды её изящное тело, порываясь дотронуться до каждого его привлекательно сокровенного участка, как сам позволял ей бесстыдно раздевать себя, упиваясь неповторимой раскрепощённостью, как взаимная жажда лишила их обоих рассудка, вынуждая идти всё дальше и дальше. Опороченная обворожительным искушением долгая ночь отныне принадлежала только им двоим, и никто, абсолютно никто не мог им помешать.

***

Воспоминание, в котором Сулейман

задумывается о будущем.

Сентябрь 1517 года, Маниса.       Выпущенная умелой, твёрдой рукой опытного лучника остроконечная стрела молниеносно пронзила лёгкий, тронутый мягким истлевающим теплом воздух, беспрепятственно рассекая податливые потоки, и, пролетев сквозь встречные порывы притихшего ветра, с безукоризненной точностью вонзилась в дальнюю мишень прямо по центру, так что заострённый наконечник глубоко вошёл в натянутую ткань, а отделанный перьями стройный корпус трепетно задрожал. Проводив безупречный выстрел одного из своих лучших стрелков торжествующим взглядом, Сулейман одобрительно кивнул ему, на что тот ответил почтительным наклоном головы, и выжидающе покосился на сидящего рядом отца, что расположился на специально подготовленном для него позолоченном троне под пёстрым навесом, защищающим от назойливого солнца, и излишне пристально наблюдал за ходом захватывающего состязания, за всё прошедшее время ничем не выдав одолевающих его эмоций. Освещённое с одной стороны поржавевшими закатными лучами утопающего за деревьями небесного светила, зрелое лицо сурового падишаха сохраняло неисправимо каменное выражение, ни разу ни единый мускул не дрогнул среди его глубоких морщин, только изредка мимолётное движение проскальзывало около прищуренных льдисто-синих глаз или плотно сжатых губ, но значения их Сулейман, как ни старался, не мог распознать, и это порядком озадачивало его. Казалось, зрелый султан либо был чем-то решительно озадачен, либо откровенно скучал, вынужденно лицезрея ничем непримечательное соревнование, но бросающий порой на него вопросительные взгляды шехзаде давно уже оставил бесполезные попытки угодить своему придирчивому отцу, который даже на свадьбе родной дочери не старался смягчить свой честолюбивый нрав. На приглашённых в поместье Сарухан гостей он неизменно смотрел с присущим ему скрытым высокомерием, удостаивая их разве что лёгким учтивым кивком и заговаривая лишь с кем-то из числа избранных, зато приятно удивил Сулеймана, когда весьма приветливо встретился с виновницей торжества, Хатидже, и довольно долго беседовал с ней о чём-то в отдалении от сына, поминутно сдержанно улыбаясь. Однако за всё то время, что повелитель и его шехзаде провели рядом во главе празднующих визирей за одним столом, в нерушимом и немного напряжённом молчании разделяя трапезу, они не обмолвились ни единым словом: Селим предпочитал заводить непринуждённые разговоры с пашами и беями, подходящими к его трону для традиционного приветствия, и почти не обращал внимания на молодого наследника, а тот и не особо расстраивался из-за этого, тешась внутренним облегчением, что принципиальный падишах хотя бы остался доволен организацией пиршества. Состязание по стрельбе, как было известно Сулейману, являлось одним из любимых развлечений Селима, питающего тайную страсть ко всему, что связано с охотой, но отчего-то сегодня это поистине увлекательное соревнование, разыгравшееся не на шутку и приковавшее к себе воодушевлённые взгляды всех без исключения зрителей, совсем не занимало мрачного султана, который словно пребывал в неком отдельном мире, смотря прямо перед собой невидящим взором. Тихо вздохнув, Сулейман отвернулся от отца, поудобнее устраиваясь на пёстрых мягких подушках, и вернулся к наблюдению захватывающего зрелища, через несколько мгновений неотвратимо позабыв о странном поведении повелителя и полностью погрузившись в горячку ожесточённого противостояния. Одинаково поджарые, натренированные воины, облачённые в идеально выглаженную и вычищенную алую форму, поочерёдно сменяли друг друга у ограничительной линии, становясь напротив заветной мишени, и в несколько отточенных действий производили резкие выстрелы, отправляя свои стрелы в стремительный полёт. Вытягивая в струнку свои безупречно подтянутые тела, они поражали неприступных господ безукоризненной военной выправкой, непререкаемой дисциплиной, необычайной точностью в каждом выверенном движении, и вскоре Сулейман окончательно засмотрелся на этот непрерывный цикл последовательно сменяющих друг друга выстрелов, страждущих попасть точно в цель. Очутившись в самом пекле непрерывного соревнования, поглощённый развернувшимся на просторной поляне соперничеством шехзаде недуржимо вздрогнул от неожиданности, когда справа от него внезапно раздался сиплый, удушающий кашель, раздираемый влажным хрипом и в то же время приправленный смертельной сухостью. Порывисто обернувшись, застигнутый врасплох Сулейман мгновенно расслабился, вспомнив, что рядом с ним устроился будущий муж его драгоценной сестры — старый визирь Искандер паша, с седыми, почти белыми волосами и отросшей, чуть неряшливой бородой, с заплывшими блеклыми глазами, которые, судя по всему, давно уже потеряли свою былую зоркость. Изрытое тенистыми морщинами зрелое лицо его изгибалось глубокими складками обвисшей кожи, поредевшие брови нависали над полуприкрытыми глазами, а роскошный праздничный кафтан с серебристой отделкой смотрелся на нём почти нелепо, бесформенным мешком облегая его худосочное, немощное тело, согнутое в три погибели в ворохе узорчатых подушек. При первом взгляде на этого пожилого пашу немало ошеломлённый Сулейман сразу осознал, чего так неистово опасалась Хатидже и почему она решительно выступала против этого неравного брака: в голове у шехзаде никак не складывалась мирная картина безмятежной семейной жизни его молодой, совсем ещё невинной сестры рука об руку со старым визирем, находящимся в шаге от того, чтобы не отдать Аллаху душу. Столь странный выбор Валиде и повелителя вызывал в молодом наследнике всё больше отторжения и необъяснимых вопросов, а вот негодование и огорчение Хатидже наоборот становились всё более оправданными и уместными, однако, несмотря на растущие противоречия, поделиться с родителями своими сомнениями Сулейман уже не решился: где это видано, чтобы монаршая семья, после того как объявила о свадьбе и созвала на торжество самых влиятельных и уважаемых гостей, в последний момент забрала назад данное слово и оставила будущего мужа ни с чем? Ничего, кроме вынужденного смирения, брату и сестре теперь не оставалось, но на душе у Сулеймана отныне назойливо скребли острые когти неразрешимого удручения, так что он совершенно не знал, что ему предпринять и стоит ли вмешиваться, когда судьба Хатидже уже предопределена. С другой стороны, Искандер паша у многих придворных визирей пользовался заслуженным почтением и неоспоримым доверием, неспроста Селим вознамерился приблизить к себе такого опытного воина и влиятельного чиновника, так что, возможно, этот брак станет для Хатидже настоящим подарком Всевышнего, ибо с поддержкой богатого и знатного мужа она могла в корне изменить свою жизнь, сделать её более яркой, роскошной и обеспеченной. Может быть, эта партия не так уж плоха?       — Вам нездоровится, Искандер паша? — участливо осведомился у зашедшегося в мучительном приступе надсадного кашля визиря Сулейман, с обеспокоенным блеском в глазах наклонившись к нему.       — Что Вы, всё в порядке, шехзаде… — с усилием откашлявшись, прохрипел в ответ старый чиновник, потирая жилистой, сморщенной рукой свою впалую грудь, и молодой наследник невольно поморщился от нахлынувшего на него невыносимого сочувствия. — Я просто немного волнуюсь, честно Вам признаться… Всё-таки повелитель великодушно доверил мне свою прелестную дочь, я не могу подвести его.       — Хатидже — моё самое ценное сокровище, паша, — внезапно посерьёзнев, тихо произнёс Сулейман, в упор посмотрев прямо в подслеповатые глаза пожилого чиновника и стараясь подавить зреющее в его пристальном взгляде присутствие потаённой угрозы. — Заключая с ней никях, Вы несёте ответственность не только перед повелителем, но и передо мной тоже. Хатидже не должна ни в чём нуждаться, я хочу, чтобы она была счастлива. Если кто-то посмеет обидеть мою сестру, он лично ответит передо мной за это. Запомните, паша.       — Разумеется, шехзаде, — чуть смутившись, пробормотал Искандер паша, в выражении подобострастного согласия склоняя перед наследником свою седую голову, и с неким мрачным удовлетворением Сулейман заметил, что пожилой паша при его словах заметно напрягся, с излишним старанием пряча от молодого воина тронутый неясными сомнениями взгляд.       Оставшись вполне довольным произведённым впечатлением, приосанившийся шехзаде медленно отклонился от озадаченного визиря и снова перевёл всё ещё окутанный неискоренимой уверенностью взор на состязающихся на поляне неутомимых стрелков. Повлияла ли так на немощного жениха решительная речь наследника, но только через несколько мгновений Искандер паша с приторной вежливостью, немного неловко обратился к Селиму с приниженной просьбой покинуть занятое им место подле шехзаде, и султан, не придав желанию подданного ни малейшего значения, разрешил ему удалиться небрежным взмахом увенчанной крупными перстнями руки, не отрывая немигающего взгляда от стрелкового состязания. С натуженным кряхтением Искандер паша поднялся с подушек, так что Сулейман расслышал тихий хруст его закоченевших суставов, и затем задержался в глубоком поклоне перед шехзаде и повелителем, нещадно низко согнув свою сгорбленную, наверняка больную спину и получив в ответ прощальный кивок от юного наследника, что провожал пожилого визиря неопределённый взглядом, будто через силу улыбаясь ему. Ковыляющей походкой, припадая на одну ногу, старый чиновник удалился в глубь разношёрстной толпы других визирей, ни разу не оглянувшись, и до последнего Сулейман задумчиво смотрел ему вслед, меряя его поникшие костлявые плечи проницательным взглядом, словно в попытке пригвоздить к земле одной только невербальной силой своего изучающего взора. Неутешительные предположения заполонили затуманенное сознание шехзаде, заставив его отвлечься от окружающей его шумной действительности, и неожиданно перед глазами у него мягко соткался, словно из звёздного серебра, нежный облик изящной Хатидже, девственной и наивной, ещё ничего не знающей о настоящей взрослой жизни, но уже отдавшей себя другому мужчине. Не слишком ли родители торопятся? Что, если Хатидже ещё не готова?       — Заключать никяхи с шехзаде не в обычаях нашей Империи, — неожиданно подал глубокий, бесстрастный голос Селим, беззастенчиво врываясь в уютное обиталище чужих скомканных раздумий и безвозвратно разгоняя прочь только начавшие зарождаться неугодные сомнения. Переметнув приправленный робким непониманием взгляд на внезапно заговорившего после долгого безмолвия отца, Сулейман выжидающе покосился на него и даже затаил дыхание, тщетно сохраняя должное самообладание. — Но это не значит, что ты должен забывать о своём первостепенном долге. Пора тебе задуматься о своём будущем и будущем нашего государства.       — Я думаю, повелитель, — как можно более убедительно заверил отца Сулейман, медленно кивнув, но всё-таки ему по-прежнему недоставало объяснений, для чего султану понадобилось заводить разговор на столь личную тему именно сейчас, в разгар свадьбы. — Махидевран Султан воспитывает Мустафу, моего первого сына. Из него растёт прекрасный наследник.       — Этого мало, — сурово оборвал шехзаде Селим, резко обернувшись на него, и вонзил в оторопевшего сына ледяной взгляд, выражающий знакомое неподкупное упрямство. — Чем больше наследников, тем лучше. Ты должен как можно скорее обзавестись новой фавориткой. Не заставляй меня контролировать ещё и это.       — Я уверен, что в будущем у меня появится ещё много сыновей, — уклончиво ответил порядком смущённый этими непрошеными советами Сулейман, избегая прямо выражать проснувшееся в нём опасное несогласие: нарываться на гнев султана в такой торжественный и важный день ему совсем не хотелось, как и расстраивать самого себя мелочными спорами с непреклонным падишахом. — На всё воля Аллаха, повелитель. Иншалла, он пошлёт мне здоровых малышей и преданных подруг. Нашу Империю ждёт славная судьба.       — Иншалла, сын мой, — гораздо более покладисто рокотнул Селим, немного смягчив свой обжигающий взгляд, и вскоре отвернулся от Сулеймана, позволив ему наконец свободно вздохнуть. Подобные чересчур сокровенные разговоры неизменно нервировали молодого наследника, так что он испытал невиданное облегчение, когда почувствовал, что отец собирается закончить свою проповедь. — Запомни, Империя превыше всего. Она важнее твоих чувств, твоих желаний и даже твоей жизни. Всё, что ты делаешь, ты должен делать на благо Империи, во имя её процветания. Настанет день, когда наше великое государство перейдёт в твои руки, и я хочу быть уверен, что тогда ты будешь готов.