Дельфины плавают в шторм

Разве не любовь является сутью всего, что сотворено в этом мире? Остальное всё бренно, оно уходит, умирает. Но только не любовь. Лишь любовь способна пребывать в мире вечно.

Султан Сулейман, «Великолепный век»

149 серия

      Рассеянный серый полумрак ненавязчиво просачивался в тесное, замкнутое помещение, разбегаясь по низким деревянным стенам бесформенными тенями, расстилал на древесному полу широкое полотно белёсой черноты с крупными проплешинами, образованными неизвестно откуда взявшимся естественным светом. Мелкие, невидимые глазу былинки безвольно кружились в стоячем, терпком воздухе, плавно перемещаясь в каком-то незамысловатом танце и неловко сталкиваясь друг с другом, словно теряясь в огромном для них пространстве, и оттого вокруг порой поднимались столбы медленно вьющейся пыли, которая бесшумно оседала на окружающих предметах, окутывая их подобием пушистой шубки. Неприкосновенная, поражающая своей истинной чистотой тишина безмятежно ютилась среди пустынного трюма, тепло обнимая распростёртыми крыльями его спящих обывателей, что незаметно для самих себя отдались на милость долгому, исцеляющему сну, безвольно забывшись собственными потаёнными грёзами рядом друг с другом, безвозмездно насыщаясь от чужого расслабленного тела ублажающим теплом. Уединившись в тесном, ограждённом от остального мира помещении без каких-либо окон, сморённые блаженной усталостью измотанные существа никак не могли определить, что длинная, запавшая в память благодаря свершившемуся в её чертогах немыслимому таинству ночь наконец сменилась молочно-розовым рассветом, что медлительно распускал свои белые пальцы по ещё сумрачному горизонту вдали от плотно сомкнутых глаз, никак не желающих открываться, чтобы прогнать прочь затянувшееся забвение. Притуплённые ощущения постепенно возвращались в неподвижное тело, возвещая о скором пробуждении, но разлеплять смеженные веки совсем не хотелось: слишком приятным и ненапряжным было вездесущее умиротворение, обволакивающее разряженные мышцы необычайной мягкостью и насыщающее кровь невиданной бодростью, которая в то же время окутывала непреодолимой сонливостью. Слабо пошевелившись, пробудившийся после глубокого сна Сулейман лениво перевернулся на другой бок, скользнув обнажённой кожей по гладкому дереву, и прижался открытым плечом к студёному полу, расслабленно вздохнув. Оказывается, он уже успел забыть, что произошло с ним минувшей ночью, но напоминала о том сладостная истома во всём ублаготворённом теле, ставшем вдруг неповоротливым и непослушным, усыпляющая тяжесть в голове как после смачного опьянения и неугасаемое воодушевление, вспыхнувшее в обожжённой страстным огнём груди вместе с возвращением в непредсказуемую реальность. Под влиянием возвышенного спокойствия Сулейман втянул в себя вязкий воздух, будто насыщенный каким-то неуловимым нежным ароматом, и наконец уговорил себя открыть глаза и медленно поморгать в попытке избавиться от настойчивого наваждения, так и завлекающего в плотные сети опасного забытья. Приспнувшие чувства ещё только начинали обостряться, чутко улавливая тихую обстановку окружающего мира, так что не сразу он смог сфокусировать блуждающий взгляд на безупречно гладкой, ровно выпрямленной спине и узких, соблазнительно открытых плечах, изящно окутанных разбросанными в беспорядке чёрными волосами, чьи длинные локоны едва заметно шевелились, ниспадая на пол, при каждом новом умиротворённом вздохе своей спящей обладательницы. Под тонкой кожей медно-медового оттенка отчётливо проступали округлые рёбра, равномерно вздымаясь в такт неспешному дыханию, плавная линия стройного тела из костлявого плечевого пояса перетекала в углубление подтянутого бока, после чего чуть приподнималась, очерчивая узкую талию и чётко обозначенные тупые кости таза. Невольно засмотревшись на невинно сопящую у него под боком Дельбар, Сулейман, разом припомнив всё, что случилось между ними, до сих пор не находил в себе достаточно смелости поверить своему неожиданному счастью, о котором всего лишь день назад он мог только безнадёжно мечтать, издалека вожделённо любуясь единственным и неповторимым объектом своего безответного почитания. Но дерзкая Фурия снова нашла способ удивить его своим своенравным характером: только несколько мгновений назад она решительно отталкивала османского правителя, не давая ему ни единого шанса проявить себя и безжалостно отвергая все его ненавязчивые попытки завладеть её драгоценным вниманием, а потом вдруг из решительной и надменной воительницы превратилась в покладистую и пленительную гурию, страждущую этой искушающей близости ничуть не меньше, чем сам султан. Всю прошедшую ночь Сулейман откровенно наслаждался её неповторимыми ласками, такими, каких давно не получал от своих искусных наложниц, и неприступное очарование морской волчицы завлекало его всё больше и больше, вынуждая терять контроль над собственными чувствами и переходить тонкую грань дозволенного. На самом деле, он толком не помнил, насколько далеко зашёл, самозабвенно упиваясь опьяняющим зельем взаимной страсти, непрошеное беспокойство украдкой кольнуло его в мирно бьющееся сердце, но затем его мутноватый после пробуждения взгляд застенчиво скользнул по белым тряпкам, обмотанным вокруг таза и груди девушки, и смутившийся султан с долей постыдного облегчения понял, что так и не завершил начатое до рокового конца. Скользнув ладонями по своим бёдрам, он нащупал кожаный материал походных штанов, словно в подтверждение одолевающих его сомнений, и, окончательно успокоившись, снова перевёл бесконечно обожаемый взор на застывшую перед ним Дельбар, околдованную безмятежным сном, прерывать который падишах совсем не хотел. Казалось, Сулейман мог бы вот так беззастенчиво и открыто лицезреть столь притягательную, бесстыдно представшую перед ним красоту целую вечность, прекрасно осознавая, что никто не посмеет ему помешать, но вот Фурия пошевелилась, издав еле слышный шорох, и медленно перевернулась на другой бок, очутившись лицом к лицу с султаном так близко к нему, что он ловил лёгкие потоки её размеренного дыхания.       Колыхаемые еле ощутимыми струями согретого внутри воздуха, угольные пряди спутанных волос с утончённой небрежностью закрывали почти всё расслабленное лицо дремлющей девушки, так что виднелся только один мягко прикрытый глаз и уголок неподвижных губ, застывших в незнакомом безмятежном подобии улыбки. Робко разглядывая точёные черты Дельбар, лишённые присущего им грозного напряжения, Сулейман заворожённо восхищался этой разительной переменой: впервые ему довелось лицезреть такое непререкаемое спокойствие в ожесточённом выражении её острого лица, впервые упругие мускулы не сокращались, выдавая одолевающую её праведную ярость или неприкрытое раздражение, и прежде султан даже помыслить не мог, что опасная Фурия способна выглядеть столь невинной и милой. Теперь желание разбудить её уменьшилось до размера ничтожной пылинки, обрывать мерное течение этих волшебных мгновений Сулейман считал настоящим преступлением, ибо он не знал, когда ещё ему представиться такая редкая возможность застать Дельбар совершенно беззащитной, не ждущей никакой опасности, расслабленной и доверчивой, как не знал и того, выставляли ли она напоказ свою невинность ещё кому-нибудь, или османский правитель стал первым, кому она беззаветно вверилась. С любовным выражением в полуприкрытых глазах Сулейман снова и снова скользил бесконечно нежным взглядом по неподвижному лицу девушки, плавно перебирался на тонкую лебединую шею, где с отмеренным ритмом трепетно пульсировала выступающая голубоватая вена, в которой теплилась чужая, отныне безумно дорогая ему и бесценная жизнь, задерживался на обнажённом плече, поминутно ловя себя на обольстительной мысли, что до умопомрачения желает прикоснуться к нему губами и вновь ощутить мускусный вкус обласканной солнцем кожи. Когда он в очередной раз перевёл взор на светящиеся перед ним в тенистом полумраке лицо, размеренный ритм непринуждённого дыхания вмиг сбился, а самого султана бросило в жар беспомощного влечения: из-под нависших над ними распущенных прядей на него внимательно смотрели ясные вишнёвые глаза, и в самой их неизведанной глубине, ещё слегка туманной после недавнего пробуждения, таилось какое-то новое, пока не совсем понятно выражение, представляющее собой гармоничную смесь сдержанной растерянности и смиренного принятия. Постепенно стесняющая пытливость испарилась из этого противоречивого взгляда, в нём зыбкой рябью затрепетала неуверенная, чуть грубоватая ласка, а потом податливые женские губы растянулись в неподдельно мягкой улыбке, такой искренней и приятной, что внутри у Сулеймана всё перевернулось, а грудь опалили языки неукротимого пламени. Щемящий восторг взбудоражил его безнадёжно влюблённое сердце, ему едва ли удавалось полностью поверить в реальность происходящего, и всё же он не удержался от того, чтобы не улыбнуться в ответ, просто и по-настоящему, чтобы окончательно уверить морскую воительницу в честности и серьёзности своих намерений. Правда, все подробности этих внеплановых намерений Сулейман пока не обсуждал даже с самим собой, но сейчас он не стремился задумываться над этим — рядом с ним была та, что покорила его сердце, завладела его душой, и, похоже, она наконец приняла его чувства, впервые ответив на них неожиданной, но бескорыстной взаимностью. Невозмутимое, благоговейное молчание несколько мгновений дребезжало между ними, подпитываемое их единым, густо смешанным дыханием, напоённые живительным теплом воздушные потоки бесхитростно сплетались друг с другом, соприкасаясь невесомыми гибкими станами, и горячим паром устремлялись куда-то к потолку, распадаясь на терпкую завесу двух таких разных, но отныне тесно спутанных между собой ароматов.       — Похоже, будто я вижу чудесный сон, — осторожно проникая в неприкосновенную обитель священной тишины, пророкотал приглушённым голосом Сулейман, не сводя безгранично нежного взгляда с медленно моргающих невозмутимых глаз Дельбар. — Не верится, что ты здесь, со мной. Я думал, ты захочешь сбежать.       — Я и хотела, — беспечно призналась Фурия, неопределённо дёрнув тонким плечом, и её мелодичный голос прозвучал чуть хрипло и наломанно после продолжительного безмолвия. Вытянув одну руку вверх, она с наслаждением потянулась, изящно изогнувшись своим худощавым телом и подав плоский живот навстречу рельефному прессу лежащего рядом падишаха. — Но потом… Передумала. Решила, что больше нет смысла прятаться. В конце концов, нельзя убежать от самой себя.       — Так ты… Всё это время… — недоумение Сулеймана оказалось столь велико, что он не сразу нашёлся с ответом: в приступе крайнего замешательства он изучал обворожительно раскрепощённую девушку округлёнными глазами, пока она с безобидной насмешкой бросала на него хитрые взгляды. — Ты знала о моих чувствах? И чувствовала то же самое?       — Я не знала, — тихо усмехнулась Дельбар, вернувшись на прежнее место, и вдруг очутилась вплотную к султану, так что её терпкое дыхание обожгло его губы. — Но что-то внутри меня постоянно трепетало, как только я видела тебя. Даже при нашей первой встрече, когда я хотела тебя убить. Странно, верно? Я долго не находила этому объяснения, но этой ночью… Я вдруг решила довериться своему сердцу, и вот что вышло.       — Но ты говорила, что ненавидишь меня, — в смятении напомнил Сулейман, всё ещё не оправившись после испытанной растерянности, и едва сдержался, чтобы не коснуться пальцами обнажённой талии девушки и снова в упоении прижать её к себе. — Ты ненавидишь таких, как я. Что же изменилось?       — Ты изменился, — без доли какого-либо колебания заявила Фурия, выразительно сверкнув глазами, и в её смягчившемся взоре вдруг промелькнуло глубокое уважение, приятно изумившее оторопевшего падишаха. — Или я просто узнала тебя получше. Брат рассказал мне, что вы с Ибрагимом решили остаться и помочь нам победить пиратов. А ещё ты согласился обучаться ремеслу моряков и принял наши обычаи. Я убедилась, что ты совсем другой, не такой, как прочие правители, с которыми мне, к несчастью, приходилось иметь дело. Ты великодушен, смел и справедлив. Для тебя нет ничего важнее чести, долга и твоего народа, который тебе доверяет. Признаю: я ошибалась в тебе, Сулейман. С самого начала.       «Она произнесла моё имя».       Словно нарочно не позволив удивлённому султану распознать выражение своего лица, Дельбар внезапно села на полу, резким движением головы отбросив назад растрёпанные волосы, и затем встала на ноги, провожаемая обескураженным взглядом османского воина. Повернувшись к нему спиной, девушка оглядела трюм в поисках своей разбросанной по разным углам одежды и, наткнувшись взглядом на небрежно скомканные неподалёку шаровары, подобрала их с пола, принявшись неторопливо расправлять. Наблюдая за её степенными действиями заинтересованным взглядом, Сулейман вскоре поднялся с пола, разминая затёкшие мышцы, и намеренно бесшумно приблизился к Фурии сзади как раз в тот момент, когда она натягивала свободные штаны, балансируя на одной ноге. Невольный приступ добродушного смеха заклокотал в груди позабавленного султана, но он только мягко улыбнулся, а надевшая шаровары Дельбар уже порывисто развернулась, чтобы поискать бегающими глазами свою рубашку, и нос к носу столкнулась с замершим за её спиной падишахом, от неожиданности чуть отпрянув и шумно вздохнув. С лукавой нежностью заглянув ей в глаза, Сулейман скользнул ладонями по её открытым плечам, а потом склонился над ней, бережно соприкоснувшись с ней лбами. Безудержный прилив божественного счастья мгновенно затопил его, когда она не отстранилась и позволила приласкать её загорелую кожу невесомыми прикосновениями кончиков пальцев.       — Если пожелаешь завладеть моим сердцем, то знай, что оно уже принадлежит тебе, моя дикая лань, — с щемящей теплотой прошептал падишах, тихо выдыхая на лицо замершей перед ним Фурии, и их ладони переплелись друг с другом, согреваясь взаимным страстным жаром, а дыхание обоих стало излишне частым, почти прерывистым. — Знаю, у тебя наверняка много вопросов, ты думаешь о будущем, да и время теперь не самое мирное. Но я готов ждать столько, сколько потребуется. Какой бы выбор ты ни сделала, я приму его.       — Ты прав, не стоит торопиться, — медленно проговорила Дельбар, чуть потеревшись лбом о лоб Сулеймана, и затем как-то слишком поспешно отстранилась, но рук не убрала, по-прежнему крепко сжимая чужие широкие ладони. Подняв голову, она проникновенно всмотрелась в ясные глаза султана, и от её немного тоскливого взгляда его сердце сладостно ёкнуло. — Я должна всё обдумать и понять, готова ли я на возможные жертвы. Кроме того, мои товарищи пока не должны ничего знать, особенно, Кинай.       — Предлагаешь скрываться? — прямо уточнил Сулейман, попытавшись подавить мелькнувшее в голосе разочарование, но, вопреки его острому нежеланию трусливо прятаться по углам, будто они совершают что-то незаконное, в мыслях у него самовольно всплыло воспоминание об Ибрагиме, перевесившее все противоречия.       — Только временно, — поспешила заверить падишаха Дельбар, с намёком на мольбу взглянув на него снизу вверх, и чуть погладила большими пальцами тыльные стороны его ладоней, проходясь по рельефу извилистых, чётко проступающих под кожей вен. — Нам самим нужно время, чтобы во всём разобраться. Доверься мне.       Встретив полный незабвенной надежды взгляд Фурии, как никогда открытый и искренний, Сулейман без долгих раздумий согласно кивнул, внутренне начиная осознавать всю оправданность таких крайних мер, хотя ни разу в своей жизни он ни от кого не скрывал своих любовных увлечений, считая это неправильным и унизительным для правителя. Но здесь, на «Свободном», посреди дикого моря, не было подданных, перед которыми приходилось держать лицо, не было ущемляющих правил и запретов, заставляющих правителя порой пренебрегать собственными чувствами в угоду многовековых традиций. Здесь он был предоставлен самому себе, как выпущенный на волю ручной зверь, впервые вкусивший настоящей свободы, здесь он мог сам управлять своим сердцем и слушать только его, не страшась общественного осуждения или подлых слухов за спиной. Тёмные, как самое чёрное ночное небо, глаза Дельбар внушали ему столько сокровенной веры и светлого упования, что готовый забыть обо всём на свете ради её благополучия падишах тут же отбросил прочь все тяжёлые раздумья, не желая упускать драгоценные минуты их нерушимого уединения, когда они ещё могли сполна насладиться обществом друг друга вдали от посторонних глаз. Будто следуя какому-то тайному, только им двоим понятному зову, они одновременно потянулись друг к другу и сошлись в мягком, непродолжительном поцелуе, с вожделённым упоением смакуя чужие терпкие губы и почти соприкасаясь обнажёнными телами, только-только успевшими остыть после прошедшей страстной ночи. Чувствуя, что знакомый предвкушающий жар непреодолимого влечения вновь овладевает его воспрянувшим существом, Сулейман через несколько мгновений нехотя разорвал незабываемый миг пылкой близости, отстраняясь от Дельбар, и выпустил из своих рук её утончённые ладони, позволив ей отойти и вернуться к поиску потерянной одежды. Самого его одолевала капризная истома: лишь огромным волевым усилием он уговорил себя, что покинуть это укромное место действительно необходимо, хотя ненасытное сердце требовало задержаться здесь на целый день, а то и на ещё одну ночь, лишь бы подольше провести время наедине со своей избранницей, в желанной изоляции от всего прочего мира. Но святой долг звал их обоих наверх, навстречу морскому бризу и шумящим волнам, полные смертельных опасностей вольные дали манили их навстречу новому этапу их затянувшегося приключения, и окутанное тёмной завесой неизвестное будущее сулило им неизбежное перемены, так что им приходилось только гадать, останется ли в этом будущем место для вспыхнувшего вновь заветного чувства.

***

      «Блеск солнца — метка врага, серебро луны — надежда на спасение».       Затаившись в сумрачной глубине безлюдного переулка, в тесном проёме меж двух домов с каменными стенами, дышащими студёной прохладой, Михримах беспрестанно твердила про себя новое загадочное послание, как заученную наизусть священную молитву, и безуспешно пыталась вникнуть в его непостижимый смысл, слишком туманный и запутанный для её ограниченного понимания. Ясным ей казалось только одно: дельфины снова посылали ей предупреждение о возможной опасности, вот только их весьма витиеватые способы возвестить её о назревающей угрозе только больше выбивали молодую госпожу из колеи, заставляя ломать голову над необъяснимыми загадками, которые пока что не приносили ей никакой пользы. Снова и снова прокручивая в голове странные слова, на первых взгляд совершенно бессмысленные, Михримах ощущала, как внутри неё растёт бесконтрольная тревога, норовя смениться настоящей паникой, а в сердце у неё поселяется несговорчивое предчувствие чего-то ужасного, лишая возможности рассуждать здраво. Только недавно она пообещала Хатидже, что непременно расскажет ей, если увидит очередной вещий сон, вот только теперь, когда пророческое видение действительно посетило её, госпожа не находила в себе смелости обратиться к тёте за советом и во всех подробностях пересказать ей кровавый кошмар, до сих пор звеневший в скованном сознании жутким воспоминанием. Снедающее душу нетерпение погнало одержимую девушку прочь из дворца в большой город, поскольку именно за пределами своей золотой клетки, как и всегда, она надеялась отыскать ответы на одолевающие её неоднозначно вопросы: в море госпожу поджидали её верные друзья дельфины, которые, несомненно, знали гораздо больше, чем она. Поэтому сейчас, в самый разгар приятно тёплого осеннего дня, Михримах пряталась в своём излюбленном укрытии около пристани, держа под неусыпным наблюдением прибрежный бордель «Морской волк», знакомый ей по первой слежке за пиратами Стервятника, преследующими её отца и Ибрагима. Судьба Сулеймана и его главного визиря до сих пор оставалась для госпожи неразрешимой тайной, порождая новые глубинные страхи, и ничего другого, кроме никому неизвестных похождений в Стамбул без всякого сопровождения в попытке хоть что-то выяснить, ей на ум просто не приходило. Полуденное солнце, застенчиво выглядывающее из-за покатых крыш старых домов, расчерчивало серую дорогу ослепительно-золотистым сиянием, так что по пустынным углам вокруг низких строений шныряли неуловимые тени, слабо греющие вездесущие лучи оплетали умиротворённый город блёклым желтоватым сиянием, но до Михримах они не дотягивались, так что в своём неуёмном воображении девушка представляла, что находится на перекрёстке двух миров — света и тени, — и только неощутимая, но легко преодолимая грань между ними препятствовала ей перебраться из одного в другой. Пропитанный свежестью морской соли, выжженной под изнурённым солнцем, подвижный воздух насытился пронизывающей ранней промозглостью, со стороны встревоженно расшумевшегося моря на заброшенную пристань залетал студёный восточный ветер, и вскоре из-за долгого вынужденного оцепенения всё застывшее тело Михримах прошил беспощадный озноб, своевольно проникая под щедрый слой дорожной одежды даже сквозь утеплённую ткань маскировочного плаща. Не зная, сколько времени минуло с тех пор как она заступила на свой пост около пиратского борделя, стойко сносящая пугающую неизвестность госпожа начинала маяться от нескончаемого безделья, меряя взвинченными шагами своё тесное убежище, зябко ёжилась под ледяными завихрениями, прячась от их сокрушительного напора за непробиваемой кирпичной стеной, и в тоскливом нетерпении бросала отчаянные взгляды на девственное бледно-голубое небо, где медленно разгуливало от одного края горизонта к другому ленивое солнце и мимо него с визгливым хохотом пролетали парящие на своих острых крыльях белые чайки, заслоняя стройными тушками обжигающее дневное светило. Драгоценное время безвозвратно утекало сквозь пальцы, безоблачная погода грозила в любой миг смениться разрушительной бурей, но ничего важного или подозрительного вокруг так и не происходило, отчего томящаяся бесцельным ожиданием Михримах всё чаще возвращалась к безутешной мысли, что напрасно затеяла это безумие, в прошлый раз едва не стоившее ей жизни. Но не могла же она пренебречь таинственным посланием дельфинов! Воодушевляющее предчувствие всё не покидало её, приводя в тонус затёкшие мышцы чуткого тела, неусыпная бдительность не позволяла предаться отвлечённым мыслям, однако въедливые сомнения всё чаще посещали растерянную девушку, а в глубине её мятежной души неистово боролись между собой невыносимое стремление уйти и ещё более настойчивое желание остаться.       Прислонившись сгорбленным плечом к остывшему в тени камню, Михримах устремила овеянный неразрешимыми раздумьями взгляд на вздыбившуюся поверхность бунтующего моря, что словно беспечно заигрывало с собственными волнами, выплёскивая на берег вместе с пузырчатой пеной быстро тающие под искромётным солнцем капли. Кораблей в порту стало гораздо меньше, так что с того места, где притаилась молодая госпожа, отлично просматривался опустошённый пейзаж, позади увенчанный серыми холмами далёких гор, и ничто не закрывало обзора, позволяя тайной наблюдательнице свободно отслеживать любые движения, происходящие в открытом море и в проливе Босфор, ведущем прямиком в столицу. Беспрестанно пробегаясь навострёнными глазами по широкой ленте волнующейся зеленоватой воды, разукрашенной жемчужными проблесками заворожённо смотрящегося в её зыбкую поверхность солнца, Михримах внутренне надеялась заметить хоть малейший промельк знакомого заострённого плавника или кроткое движение серебристого дугообразного тела, сейчас она как никогда нуждалась в одобрении своих друзей или просто в каком-нибудь знаке, что она всё делает правильно. Но колеблемая некой утробной силой водная гладь сиротливо пустовала, продолжая змееподобно извиваться своим обширным станом, либо отливающих мутной серостью волн прибывало так много, что девушка не могла различить среди них даже призрачные намёки на присутствие дельфинов. Подавляя неугодное разочарование, она сосредоточилась на других бросающихся в глаза деталях, способных сообщить ей что-нибудь ценное, и вскоре действительно заприметила неизвестный, ранее не видимый ей силуэт где-то вдали, в бездонном чреве моря, и этот плохо различимый предмет явно прекрасно держался на воде, мало того, он целенаправленно куда-то плыл, наверняка кем-то управляемый. Затаив дыхание Михримах пристально следила за его размеренным продвижением: странный объект бесшумно скользил по рельефной воде, не ускоряясь и не замедляясь, и, когда он пересёк воображаемую границу городского пролива, держа путь к пустынной пристани, молодая госпожа с неприятной дрожью в сердце распознала плывущую по направлению к Стамбулу простую деревянную лодку, похожую на ту, которую она уже видела, когда приходила сюда в первый раз. Это могло означать только одно: снова пираты. Инстинктивно пригнувшись к земле, будто опасаясь, что её вот-вот обнаружат, Михримах теснее прильнула всем своим мелко трепещущим от возбуждённого дыхания боком к каменной твердыни и вонзила немигающий взгляд в неторопливо пересекающую открытое водное пространство лодку, от покоцанного борта которой в разные стороны разбегались одинаковые косые полосы потревоженной воды после каждого её уверенного рывка. Кто-то сидел внутри, сильно сгорбившись, словно стремился остаться незамеченным, и размашисто грёб парой деревянных вёсел, грубовато ударяя плоскими концами по непокорной глади и изо всех сил налегая на них крепким корпусом, так что маленькое одинокое судно довольно быстро продвигалось к берегу, гонимое к столице мощным подводным течением. Наконец, под прицелом настороженного взора Михримах пиратская лодка неаккуратно вонзилась заострённым носом в каменистый берег, покрытый мелкой галькой, услужливо ласкающие его влажную кромку волны прибили её к пристани, и неизвестный пассажир, сложив вёсла на дно потрёпанной посудины, беззастенчиво сошёл на землю, погружаясь чёрными, изношенными сапогами в ворох шуршащего кремня. Опасливо вытянув шею, одержимая неутолимым любопытством Михримах попыталась рассмотреть то, что непрошеный гость держал в руке: какой-то небольшой предмет, издалека непонятный, но волшебным образом собирающий внутри себя льющиеся с неба позолоченные солнечные лучи, что восторженно ютились на его зеркальной поверхности, заманчиво сверкая, словно неогранённые драгоценные камни. Отразившись от странной блестящей вещи, особенно дерзкий солнечный блик ударил заворожённую Михримах прямо в глаз, на миг ослепив её, и, раздражённо сморгнув неуместное наваждение, она снова взглянула на таинственного незнакомца, чья росла, сильная фигура, плотно закутанная в чёрный дорожный плащ, уже шествовала вдоль безлюдного берега, направляясь к таверне. В приступе ошеломляющего озарения впавшая в ступор госпожа проводила его жадным взглядом, полным тихого потрясения, и в мыслях у неё снова воцарился неукротимый хаос, потому что она внезапно всё поняла.       «Блеск солнца — метка врага…»       «Я нашла тебя, Стервятник. А теперь ты найдёшь для меня моих близких, где бы они ни были. Если откажешься сделать это добровольно, то сделаешь под страхом смерти! Сбежать тебе не удастся, ибо я — Михримах Султан, госпожа Луны и Солнца, и я не умею прощать!»

***

Воспоминание, в котором Ибрагим

произносит исповедь.

Сентябрь 1517 года, Маниса.       Пламенеющий в западной части горизонта алый закат рассвечивал безоблачное небо в насыщенные краски зловещего багрянца, оттеняя тусклую желтизну сумрачным пурпуром, и оттого казалось, будто за живой стеной ещё пышных деревьев, облитых истлевающим золотом, разгорается неистовый пожар, пускающий в притихшее поднебесье снопы обжигающих искр. Постепенно безукоризненно гладкое полотно, всё такое же светлое и сияющее, наливалось тяжёлым кроваво-красным оттенком, кое-где распускались извилистые ленты мягкой рыжинки и первые проблески утробно-матовой синевы, и вся эта причудливая смесь таких разных цветов ублажала любопытные глаза, неискушённые подобной скромной красотой, но готовые беззаветно любоваться ею в приступе преданного восхищения. Огромный, янтарно-медный шар засыпающего на ходу тающего солнца, похожий на огранённый рубин, специально обточенный под идеально круглую форму, совсем недавно закатился за вкрадчиво шумящие кроны парковых деревьев, скрывшись от постороннего наблюдения, и теперь украдкой плескался потоками быстро стынущей лавы из своего тайного укрытия, одаривая темнеющий мир последними холодными ласками догорающих лучей. Вечно странствующий ветер стих, будто тоже устал за минувший, насыщенный событиями день, и еле перебирал своими воздушными пальцами по расслабленным струнам увядающей летней травы, уже не такой сочной и яркой, извлекая лишь слабое подобие резвой свистящей музыки, ныне превращённой в едва различимый глухой шелест, и в его щадящих потоках трепетали первые намёки на утончённую осеннюю прохладу, что отчётливо ощущалась в увесистом воздухе, отмеченном недавним присутствием множества людей. Закручиваясь в замысловатые завихрения, свободные порывы безнаказанно носились на холмистом возвышении, беззастенчиво разбрасывая в небрежном беспорядке первые опавшие листья, суровое дыхание наступающих кромешных сумерек особенно остро чувствовалось на открытом пространстве, лишённом надёжной защиты в виде ароматной рощи из тонконогих осин, но находиться вдали от чужого неугодного присутствия, в умиротворённом одиночестве, было гораздо более приятно, чем в обители постоянного шума под прицелом вездесущего внимания. Медленно, но верно великолепное торжество, развернувшееся в поместье Сарухан, сходило на спад, сдержанное веселье, приправленное некой суетой, угасало, как и весь этот длинный, насыщенный день, и один за другим, не торопясь покидать уютное сборище, высокопоставленные гости разъезжались по домам, отдавая последнее почтение хозяину санджака и молодой невесте. Проводы затянулись, хлопотливые слуги в спешке готовили кареты и выводили из временных стойлов отдохнувших лошадей, так что ещё какое-то время в окрестностях Манисы раздавался возбуждённый шум, который теперь состоял не только из человеческих голосов, но и из топота конских копыт и их нетерпеливого ржания, словно даже животные поторапливали своих насытившихся и всласть повеселившихся хозяев.       Далёкие звуки приглушённых воодушевлённых, порядком разморённых голосов доносились до чуткого слуха Ибрагима раздражающей помехой, начиная немилосердно давить ему на уши, и в глубине души он несказанно радовался, что обширное празднование свадьбы Хатидже приблизилось к концу и в мирное поместье постепенно возвращались покой и райское уединение. Хотя ещё утром он невыносимо жалел, что ни под каким предлогом не может попасть на торжество, уже к вечеру, когда пиршество достигло своей кульминации, он вдруг испытал жаркое желание оказаться как можно дальше от всей этой суматохи, что он, собственно, и предпринял, дабы не мучить себя напрасно. Здесь, на некотором расстоянии от главной аллеи дворцового парка, где в основном развлекались глубоко тронутые гостеприимством шехзаде посетители, на небольшом, поросшем засушенной травой холмике, что лысым бугорком изгибался у окраины рощи, открывая никому незаметному наблюдателю прекрасный обзор, Ибрагим отыскал, наконец, желаемое утешение и смог с неподдельным облегчением забыть о прежнем бессознательном страхе перед неизбежным разоблачением. Устроившись среди жёстких, поникших стеблей бледно-зелёной травы, молодой воин, больше не заботясь о том, что его мог кто-то увидеть, бесстрастно изучал задумчивым взглядом раскинувшуюся перед ним чащу, кое-где тронутую ранней осенней золотинкой и смелым багрянцем, а за растущими тесно друг к другу деревьями высился роскошный дворец шехзаде, с белыми, рельефными фасадами и сплошным рядом мозаичных окон, в цветных стёклах которых прощальным огненным отблеском дрожал затухающий закат. Осознав, что отсюда беспрепятственно наблюдать за свадьбой уже не получится, Ибрагим тем не менее не стал покидать это мирное, пропитанное сокровенным одиночеством место, куда его завёл быстрокрылый сокол, поскольку нынешняя ненапряжная обстановка привлекала его гораздо больше, нежели восторженное смятение богатого торжества, к тому же, рядом с ним находилась его близкая подруга, в преданной компании которой он неизменно находил заветное смирение, расставаясь со всеми тревогами и заботами. Мягко прильнув своим стройным плечом к его плечу, молчаливо сидящая подле него Пегах устремила окутанный тихим благоговением взгляд на разукрашенное сиреневыми потёками небо, и пламенеющие отсветы умирающего солнца плясали в её золотистых глазах, путаясь в их ярких глубинах тёмным червонцем. Изнурённый ветер слабо шевелил её длинные серебристые волосы, в тускнеющем алом мерцании казавшиеся бледно-рыжими, по вплетённому в распущенную причёску соколиному перу пробегала лёгкая рябь, отчего оно переливалось чёрно-бурой пестротой, знакомое белое платье, расшитое голубым узором в виде пятиконечных кленовых листьев, наделяло её неземной облик какой-то ангельской невинностью, так что Ибрагим порой опасался, что спустившаяся к нему на землю райская гурия способна бесследно растаять в студёном воздухе от одного лишь его неверного вздоха. Его оплетённое неуловимым любованием сердце бестрепетно замирало в груди, делаясь пугающе неподвижным и необъяснимо податливым, и не хотелось ни на миг упускать из виду этот поистине чистый осколок священной красоты, такой простой и незамысловатой и потому такой неповторимой.       — Почему ты так на меня смотришь? — резко повернувшись к нему, Пегах подозрительно прищурилась, в упор взглянув в бесстыдно заворожённые глаза молодого воина, и тот в смятении моргнул, поспешно прогоняя неуместное обожание, выдающее его с головой.       — Извини, — сбивчиво пробормотал Ибрагим, взволнованно облизнув пересохшие губы, и торопливо отвёл приправленный робким сожалением взгляд, чувствуя, что непонимающий взор настороженной подруги пронизывает его насквозь. — Я просто задумался… Больше не буду.       — Ладно уж, прощаю, — лукаво подмигнув ему, безобидно усмехнулась Пегах, мгновенно позабыв о странном поведении друга, и шутливо толкнул его локтём в рёбра, заставив чуть пошатнуться. Потом вдруг с долей глубинного огорчения обратилась к лежащей перед ними в небольшой ложбине засыпающей роще, вовсю залитой кровавым светом раннего заката, и горестно вздохнула. — А жаль, что мы так и не побывали на свадьбе. Хатидже Султан, должно быть, ужасно счастлива. Интересно, каков этот Искандер паша? Красивый?       — Скорее, старый, — снисходительно усмехнулся Ибрагим, припомнив пожилого визиря с седой шевелюрой, которого мельком видел среди гостей на стрелковом состязании, безошибочно узнав его по нарядному кафтану и особой близости к монаршим особам. Тут же его всего неприятно передёрнуло, и он невольно посочувствовал молодой сестре Сулеймана, обречённой жить под одной крышей с таким немощным мужем. — Не повезло Хатидже Султан. Почему повелитель выбрал ей такого супруга? Он же старше неё лет на двадцать! Сомневаюсь, что между ними вообще есть хоть какие-то чувства.       — Таковы наши традиции, Ибрагим, — сокрушённо покачала головой Пегах, удручённо потупив неожиданно опечаленный взгляд, и снедаемый мерзкими противоречиями молодой воин недоумённо обернулся на неё, озабоченно нахмурившись. — Когда девушка достигает брачного возраста, её сразу выдают замуж за какого-нибудь влиятельного пашу или бея. Редко кому удаётся обручиться с тем, кого любишь. Зачастую наши покровители сами выбирают подходящую и выгодную партию, а невесте остаётся только смириться. Воле нашего падишаха никто не осмеливается перечить.       — Несправедливо это всё, — неодобрительно буркнул Ибрагим, снова с беспомощным сочувствием подумав о несчастной Хатидже, наверняка тоже выданной замуж против её воли, и внезапно неукротимое негодование взметнулось внутри его потрясённого существа, не готового признавать необходимость таких правил. — Глупые обычаи. Что плохого в том, чтобы заключить никях по любви? Меня, например, никто не заставит жениться на той, к кому я равнодушен. Ни за что!       С зыбким сомнением в помарчневших глазах покосившись на него, Пегах промолчала, однако странное, прежде незнакомое выражение её вмиг погрустневшего лица немало озаботило бдительного Ибрагима, от внимания которого не укрылась эта мимолётная подбродность, тут же пробудившая в нём новые предубеждения. Чуть нахмурившись, он изучал притихшую подругу выжидающим взглядом, не пытаясь задавать ей наводящих вопросов, но та так ничего и не сказала, словно окончательно потонула в собственных безутешных мыслях, толкающих её на какие-то беспочвенные раздумья. Над головами двух связанных взаимным безмолвием друзей с беспечным клекотом пролетел стремительный сокол, рассекая алеющий небесный купол сильными прямыми крыльями, и описал плавную дугу в самой вышине, позволяя истлевшим солнечным лучам найти последнее пристанище в его гладких перьях, после чего так же неуловимо вернулся к земле, с оглушительным хлопаньем притормозив рядом с людьми. Издав приветственный короткий вопль, бурая птица невозмутимо пристроилась на тонком плече Пегах, обдав её и Ибрагима свежим потоком потревоженного воздуха, и мягко улыбнувшаяся своему пернатому питомцу девушка ласково пощекотала указательным пальцем его пушистую шею, на которой сидела аккуратная маленькая головка, забавно вращающаяся под разными углами. Когда круглые жёлтые глазки с широкими бездонными зрачками, проницательные и зоркие, вперились в лицо молодого воина, коротко моргнув, Ибрагим, подавляя непроизвольный смешок, протянул руку к соколу, дружески щёлкнув его пальцем по острому клюву.       — Ты хотел бы оказаться на месте Искандера паши? — тихо произнесла Пегах после затянувшегося молчания, нарочно отворотившись к сидящей у неё на плече птице, и с преувеличенной заботливостью продолжала гладить пальцами её встопорщенные перья, лишь бы не находить повода, чтобы посмотреть на друга. — Ты… Тебе нравится Хатидже Султан, да? Она красивая, добрая, аккуратная… А ещё она сестра нашего шехзаде. Любой мечтает о такой завидной невесте.       — С чего ты взяла, что мне нравится Хатидже? — с откровенным изумлением воскликнул Ибрагим, от столь неожиданного заявления даже отпрянув от подруги, и во все глаза уставился на неё в непреодолимом замешательстве, теряясь, как реагировать на подобные утверждения. В самом деле, до сих пор его ни разу не посещали похожие мысли, он был готов назвать юную госпожу хорошим другом, но не более того. С какой стати Пегах вообразила их парой? — Конечно, у неё много достоинств, но… Мы с ней просто друзья. К тому же… Я уже давно сделал свой выбор.       — Неужели? — мгновенно встрепенулась Пегах, резко обернувшись на молодого воина, так что сокол на её плече возмущённо свистнул, но почти сразу стыдливо потупила объятые острой неуверенностью глаза, словно осознав, что опрометчиво выдала все обуревающие её смешанные чувства.       Внезапно осмелевшее сердце гулко забилось где-то в горле, почти перекрывая доступ к драгоценному кислороду, дыхание стало поверхностным и взобуждённым, так что Ибрагим на миг испугался, что скоро начнёт задыхаться от переизбытка охватившего его сладостного волнения, заледеневшие руки мелко тряслись, когда он судорожно зарылся онемевшими пальцами в сухую траву, пытаясь унять подкашивающий его внутренний трепет. Вот она, предел всех его возвышенных мечтаний, сидит рядом, даже не подозревая, какую неистовую бурю порождает в его юной душе, избегает встречаться с ним взглядом, очаровательно смущаясь, и на её бледной коже проступает нежный румянец, точно сочное яблоко, упавшее в нетронутый снег. Казалось, теперь Ибрагим самозабвенно смотрел на свою верную подругу совершенно другими глазами, полными зрелого понимания и безмятежной истомы: спустя несколько лет, в течение которых их связывала крепкая, беззаветная дружба, он, наконец, осознал, что с недавних пор подавлял в себе нечто важное, то, что уже было невозможно игнорировать и отрицать. Глядя на вольнолюбивую девушку, совсем не похожую ни на кого другого, он с непререкаемой решительностью чувствовал, что, не задумываясь, бросится и в огонь и в воду, сделает что угодно ради её благополучия, выступит против целого мира, отстаивая её счастье, и никогда не оставит её в беде, что бы ни случилось. Беспричинная, до умопомрачения приятная нежность затопила молодого воина, и внезапно он с неоспоримой ясностью понял, что сказал правду.       — Пегах, — ласково обратился он к скованной мучительной неловкостью подруге, медленно склоняясь к ней, и рискнул прикоснуться ладонью к её гладкой щеке, освещённой червонным сиянием уходящего за горизонт заката, отчего та трепетно вздрогнула, но не отстранилась, взметнув на него растерянный взгляд. Нужные слова пришли на ум сами собой, нещадное волнение вдруг куда-то исчезло, оставив после себя лишь блаженное умиротворение, и все окружающие их окрестности перестали иметь для Ибрагима значение: теперь для него всем миром были пылающие расплавленным золотом волшебные глаза, самые прекрасные и любимые на свете. — Ты стала мне преданным другом, которым я безумно дорожу. Но когда я отправился в свой первый поход, я понял, что без тебя всё становится другим — мрачным, враждебным и неприютным. Я понял, что вдали от тебя моё сердце никогда не обретёт покой. Ты необыкновенная, удивительная, ты… Ты прекрасна. Я хочу сказать тебе, что… Что я люблю тебя, Пегах.       Что должно было произойти после этих заветных слов, так долго непреложным бременем стесняющих грудь? Какого ответа ожидало метающееся в неверии сердце, впервые признавшее свою вторую половинку? Расставшись с последней, самой важной фразой, Ибрагим в нерешительности замер, будто оцепенел, и сознание его вмиг опустошилось, так что вместо каких-либо мыслей в голове стоял белый шум, загоняющий его в безвыходный тупик. Вдруг он сделал что-то не так, вдруг ненароком обидел свою дорогую подругу этой неожиданной исповедью? Окончательно смешавшись из-за отсутствия какой-либо реакции, даже ожесточённого отторжения, молодой воин виновато отвёл глаза, чувствуя себя ужасно глупо, и собрался было отстраниться, как внезапно Пегах сама потянулась ему навстречу, задев тёплым дыханием его щеку, и затем невыразимо мягко, чуть боязливо прильнула губами к его губам, вынудив молодого воина тут же позабыть все свои неоправданные страхи. С невиданным прежде упоением он отдался своему первому в жизни поцелую, бережному и ненавязчивому, их юные губы только чуть коснулись друг друга, обменявшись терпким теплом, а потом через несколько мгновений разомкнулись, разрывая соткавшуюся между ними нерушимую связь, но Ибрагим, ощущая лёгкое головокружение и блаженную слабость в обмякшем теле, испытал невиданный восторг от этой осторожной близости, полной доверительного откровения. Его ожившие пальцы ласково гладили бледную скулу Пегах, их носы оставались на ничтожно маленьком расстоянии друг от друга, выдыхая одинаково спёртые струи поглощённого в избытке воздуха, в чужих глазах напротив отражалось выражение бесконечно сильной привязанности, и даже их удлинённые тени, разлёгшиеся на тёмной траве, казалось, любовно ворковали друг с другом, в точности копируя все плавные движения своих воссоединившихся обладателей.       — И я люблю тебя, Ибрагим, — прерывисто выдохнула ему в лицо Пегах, устремив на него согревающий своим безграничным доверием взгляд и растроганно моргая. — Я тоже хочу быть с тобой.       — Никто никогда не разлучит нас, Пегах, — твёрдо поклялся девушке Ибрагим, преисполненный воодушевлённой решимости, и она непринуждённо улыбнулась ему в ответ, будто недавние ущемляющие сомнения перестали одолевать её, позволив поверить в безоблачное будущее. — Вместе мы будем счастливы. Это я тебе обещаю.       Унесённые в какой-то собственный, отдельный мир без времени и пространства, они снова подались друг к другу, намереваясь повторить незабываемый поцелуй, однако в этот момент явно уязвлённый тем, что на него не обращают внимания, надувшийся сокол, негодующе распушив перья, требовательно взвизгнул и раздражённо клацнул округлым клювом. Бесцеремонно прерванные нетерпеливой птицей, друзья так и застыли на месте, одновременно покосившись на неё, потом смущённо переглянулись и тихо засмеялись, пристыженно отворачиваясь и нехотя отклоняясь. Застенчиво почесав затылок, Ибрагим первым поднялся на ноги, заметив, что роскошный закат уже успел смениться таинственными сумерками, и протянул руку девушке, помогая ей встать. Украдкой бросая друг на друга робкие, но истинно счастливые взгляды, они, не сговариваясь, приняли решение вернуться на территорию дворца и бок о бок, держась рядом, вместе двинулись вниз по небольшому холмику неспешной походкой, ступая налегке и будто почти не касаясь земли. Покинув своё временное пристанище, дерзкий сокол стрелой взмыл в посиневшее небо, снисходительно оставляя молодых влюблённых наедине, и вдвоём они постепенно углублялись в тенистую рощу, подстраиваясь под чужие неторопливые шаги и тесно переплетясь пальцами рук, которые безвозмездно грели друг друга неиссякаемым теплом двух соединённых ладоней.