Дельфины плавают в шторм

В детстве жизнь представляешь весёлой игрой, а потом понимаешь, что игры бывают и жестокими. Это очень печально.

Султан Селим II, «Великолепный век»

4 сезон 11 серия

      По сравнению с осенней острой свежестью, что свободно распространялась по всей залитой полуденным солнцем пристани, удушливый воздух внутри старого, покосившегося строения показался спёртым и сухим, немилосердно раздирающим глотку и отягчающим и без того затяжное дыхание, знакомые омерзительные благовония опьяняющего пойла пропитали собой все низкие стены, искореняя любые другие окрестные запахи. В купе с въедливым душком давно сгоревшего пороха и терпкого пота царящая внутри невыносимая атмосфера принижающей тесноты доводила до непозволительного предела напряжённые нервы намеренно забредшего в её мрачные чертоги осторожного существа, которому всё меньше нравилось находиться в столь отталкивающем, негостеприимном месте, но выбора у него не оставалось. Превозмогая растущее внутри ожесточённое отвращение, с неимоверным усилием Михримах заставила себя снова переступить порог зловеще шумного и неприятно многолюдного борделя, где привычно было не протолкнуться из-за скопившейся в его глубине одурманенной толпы, и взвешенным, тщательно продуманным шагом пересечь съёжившееся пространство в попытке добраться до самого укромного уголка, чтобы оттуда продолжить свои тайные наблюдения. Ничего не подозревающий главарь морских разбойников, обладатель загадочного блестящего предмета, определённо как-то связанного с недавним сном госпожи, самым невозмутимым образом прошествовал в пиратскую таверну, провожаемый пытливым взглядом взбудораженной девушки, что мгновенно последовала за ним, словно безмолвная тень, и без всяких трудностей прокралась в «Морской волк», чего она никогда бы не сделала снова, будь на то её воля. Но первостепенный долг неустанно взывал к ней, напоминая о необходимости поторопиться, ибо каждая потраченная впустую минута могла стоить жизни отцу или Ибрагиму — больше Михримах ни на миг не сомневалась, что мистическое послание дельфинов относилось именно к её потерянным без вести близким, и от неминуемого осознания того, что они вновь попали под прицел смертельной, но ещё никому неизвестной опасности, молодую госпожу пробирала сокрушительная дрожь, бросающая её ослабленное под напором неподкупного страха тело в лихорадочный озноб. Очутившись среди бесстыдно развлекающихся, до безумия напившихся пиратов, с головой погрузившихся в свои развратные утехи, Михримах с напряжённой внимательностью оглядывалась вокруг, опасаясь натолкнуться на нежелательные знакомства, извилистыми, самыми заковыристыми путями прокладывала себе безопасную дорогу к заветной цели, а потом вдруг холодные волны неконтролируемой паники захлестнули её, заставив прирасти к месту: она только что упустила из виду исчезнувшего где-то в толпе Стервятника, безвозвратно потеряв его. Судорожно обследуя окутанное похотливым сумасшествием помещение, стараясь не придавать значение тому, что её внимательный взгляд постоянно цеплялся за похожие потрёпанные одежды, выдержанные в серо-бурой гамме, сбивая её с мысли, едва не лишившаяся рассудка от безотчётного отчаяния девушка пристально воззрилась прямо в жуткое столпотворение пиратов, безостановочно хохочущих и кричащих что-то друг другу на грубо повышенных тонах, и тут же чуть не рухнула на пол, как подкошенная, от прострельнувшего её возвышенного облегчения. Вот высокая, мускулистая фигура главаря волшебным образом возникла в поле её замыленного зрения, выбиваясь из одинаково мрачной толпы своим сплошь чёрным дорожным плащом, под краями надвинутого на голову широкого капюшона подозрительно мелькнуло плохо различимое, отнюдь не привлекательное лицо, но прилипшая непослушными ногами к полу Михримах сразу узнала его вызывающе враждебный облик, от которого так и веяло необъяснимой угрозой и отталкивающей замкнутостью, уже знакомая тихая ненависть влилась в её оскорблённую душу, наделяя преисполненную беспощадной жажды госпожу неустрашимой уверенностью. Приковав к хитрому объекту своего настойчивого внимания непреклонный взгляд, Михримах юркой змеёй проскользнула мимо занятых другими шумными посетителями простеньких деревянных столиков, стремительной стрелой шмыгнув к стене, прямо в щедро расставленные по углам прочные сети затаившегося в засаде хищного полумрака, и, тщательно продумывая наперёд каждое своё мелочное действие, с деланной невозмутимостью приблизилась к очередному круглому столу, который, на её удачу, как раз пустовал и находился неподалёку от того места, куда направилась суровая крылатая тень — Стервятник.       С трудом подгибающиеся ноги почему-то отказывались повиноваться, в горле нестерпимо пересохло, так что впору было промочить его даже тем же горьким вином, однако Михримах, продолжая вести внутреннюю, никому незримую борьбу с собственным непрошеным страхом, всё-таки опустилась на шаткий деревянный табурет, правда, слегка неаккуратно, будто тоже поддалась запретному искушению и притупила все свои чувства пьянящим напитком, и склонилась над пустым столом, оперевшись на него предплечьями и делая вид, что погрязла в неких хмельных раздумьях. Выбранный стул она заняла неспроста: с открывшегося перед ней удобного ракурса отлично просматривался подверженный её дерзкой слежке пират, так что засевшей в своём воображаемом укрытии девушке не приходилось как-то немыслимо изворачиваться или крутить головой, чтобы видеть всё и сразу, поскольку такими предубеждающими действиями она скорее только привлекла бы к себе лишнее внимание, пусть даже особо ни о чём не задумывающиеся морские разбойники до сих пор реагировали на её тайное присутствие весьма равнодушно. Тем временем Стервятник, резким движением взметнув полы своего длинного плаща, тоже уселся на один из стульев за другим столом, но лишь потом Михримах смекнула, что там его кто-то явно целенаправленно поджидал: напротив расположившегося к ней полубоком пирата, под густым пологом закоченевших теней, расположился некто, предусмотрительно облачённый в такую же маскировочную накидку, и всё лицо его пряталось в утробной темноте, как и другие части его на прикид достаточно стройного тела. Пойманное в крепкие тиски разгорячённого волнения сердце застучало с пятикратной силой, так что забывшая как дышать Михримах не на шутку испугалась, что сейчас его бешеную дробь услышат абсолютно все окружающие её кровожадные пираты, но вокруг неё блудливые забавы шли своим чередом, охальный смех не утихал, оглушительный звон наполненных до краёв бокалов не прекращался, а её пойманные с поличным враги по-прежнему не чуяли подвоха, доверительно сблизив головы и начиная о чём-то заговорщически переговариваться под надёжным прикрытием всеобщего безутешного хаоса. К счастью, молодая госпожа сидела достаточно близко, чтобы ловить краем чуткого уха драгоценные обрывки многозначительного диалога, всё её встрепенувшееся каждой упругой мышцей тело мгновенно взмокло под тёплой тканью плаща, покрывшись ледяной испариной, увлажнённые волосы под капюшоном облепили прошибленную беспощадным жаром шею, но, вопреки всем возникшим внезапно неудобствам, еле сдерживающая себя девушка постаралась сосредоточиться на разговоре, ибо другой такой превосходной возможности хоть немного приблизиться к разгадке непонятного послания ей могло больше и не представиться.       — Получил? — требовательно, с непререкаемой твёрдостью произнёс одно-единственное отрывистое слово голос скрытного незнакомца, судя по всему, назначившего встречу пирату, и беспомощное оцепенение жгучим пламенем окутало навострившую слух Михримах, когда она поняла, что голос этот, стальной и непоколебимый, принадлежал женщине.       — Получил, моя госпожа, — подобострастно пробасил Стервятник, чуть склонив перед неожиданной посетительницей свою сокрытую капюшоном голову. Судорожно сглотнув, сидевшая поодаль Михримах нарочно отвернулась в сторону, напустив на себя самый беспечный вид, но при этом продолжала внимать каждому приглушённому слову двух загадочных союзников, причём её не покидало незыблемое убеждение, будто нечто похожее она уже слышала, когда находилась здесь в первый раз. — Всё оказалось гораздо проще, чем мы предполагали. Можете сами взглянуть.       «Госпожа… Почему мне кажется, будто я её знаю?»       Торжествующе прошептав эти выразительные слова, коварный пират потянул руку к глубокому карману своего плаща, запустив внутрь грязные пальцы, и выудил оттуда что-то стеклянное, собирающее в себе любые редкостные поползновения естественного жидкого света, и в этом таинственном предмете, привлёкшем внимание молодой госпожи ещё на роковом берегу городской пристани, до упора напрягшая глаза Михримах в приливе непобедимого изумления распознала самую обычную прозрачную бутылку из-под какого-то спиртного, немного поцарапанную, но безукоризненно целую. Раздосадованно закатив глаза, неподдельно разочарованная открывшейся ей правдой девушка с силой сцепила переплетённые вместе пальцы сложенных на столе рук, еле сдерживаясь, чтобы не зарычать в голос от испытанного унизительного отчаяния, но стоило ей только случайно покоситься в сторону делящих один стол заговорщиков, как её спрятанные под тёмным краем капюшона глаза возбуждённо засверкали, словно у изнурённого исследователя, вдруг наткнувшегося на целый клад высокопробного золота. Ей удалось схватить зорким взором тот щекотливый момент, когда Стервятник, запустив руку под стол, ловко передал ценную находку своей «госпоже», а та, в свою очередь, с той же завидной проворностью приняла бутылку в свои цепкие пальцы, и, после того как мимо увлечённой незаконным наблюдением девушки словно нарочно прошёл какой-то изрядно опьяневший посетитель, на миг скрыв от неё весь обзор, ей предстала уже совершенно другая картина: жадно отвернувшись от своего подопечного, незнакомая женщина судорожным движением откупорила бутылку и с остервенением вытрясла из суженного горлышка свёрнутый лист потрёпанного пергамента. Силясь обуздать атаковавшее её замешательство, Михримах невольно подалась вперёд, чтобы получше разглядеть неожиданную находку, и вожделённо скрадывала немигающим взглядом последующие дёрганые действия «госпожи», с какими она поспешно развернула пожелтевшую бумагу, сжимая её мелко дрожащими от возбуждения пальцами, и погрузилась в прерывистое чтение, стремительно пробегаясь одержимыми глазами по начертанным там строкам. Очевидно, она получила какое-то долгожданное послание, вот только от кого? И о чём в нём говорилось? Холодея от нехорошего предчувствия, Михримах следила за дальнейшим развитием событий с вовлечённостью стерегущего желанную добычу хищника, на её глазах женщина изучила неизвестное ей письмо от корки до корки, после чего вскинула на своего терпеливого соглядатая преисполненный зловещего воодушевления взгляд, от которого девушку тотчас бросило в холод.       — Отличная работа, Стервятник, — понизив голос до вкрадчивого шёпота, одобрила жутким тоном «госпожа», с притворной бережностью сворачивая свиток, и Михримах мгновенно представила, как губы её изогнула коварная улыбка, а в глазах поселился озлобленный блеск. Только теперь она поняла, что только что получила неопровержимое подтверждение своим догадкам насчёт личности этого разбойника, но желание возликовать в ней перекрывал удушающий страх. — Не напрасно мы решились на такой риск. Теперь нам известно всё, что нужно, чтобы напасть на след беглецов. Не медли, капитан. Возвращайся к своим матросам и действуй.       — Как прикажете, Ясемин хатун, — не скрывая обуревающей его жестокой радости, с невиданным наслаждением отозвался главарь разбойников, и немедленное узнавание яркой молнией пронзило застопорившуюся память Михримах, возвращая её в тот злополучный день, когда она впервые увидела пиратов Стервятника и услышала имя таинственной «госпожи». Это была она! Та самая Ясемин хатун сейчас сидела в нескольких шагах от неё и вовсю строила свои злобные планы! — На этот раз мы их точно не упустим. Они ещё пожалеют, что осмелились бросить Вам вызов.       «Кто “они”? Отец и Ибрагим? Почему она преследует их? Что хочет с ними сделать? И, что самое главное, как я могу помешать её планам?»       Пребывая в липком плену какого-то туманного наваждения, ошеломлённая всем услышанным Михримах чувствовала, что слишком растеряна и напугана, чтобы здраво размышлять над полученными знаниями: её беглые думы боязливо прятались на подкорке оглушённого сознания, превращая её в лёгкую добычу для панического безумия. Потому она не помнила, как в спешке покинула осточертевший ей бордель, оставляя безнаказанными своих врагов, как шатким от потрясения бегом, едва не падая на ровном месте и ничего не видя перед собой, пересекла безлюдную пристань, ловко огибая случайных редких прохожих и держась в прохладной тени пришвартованных бригов, как слабеющие после каждого сделанного через силу шага ноги сами вынесли её на пустынный край прибрежной косы, где воображаемая граница великого города плавно перетекала в открытое море. Беспристрастная, как обычно, шумно дышащая лазурная вода поражала огорчённую госпожу своей мертвенной пустотой, отрезвляющий шум морского прибоя словно вывел её из нежеланного ступора, безжалостно закинув в услужливо распростёртые объятия неизменной реальности, но никакого облегчения ей это резкое пробуждение не принесло. Оставаясь глухими к её безмолвным мольбам, верные дельфины почему-то не показывались на поверхности, никак не возвещая о своём скрытном присутствии, но не теряющая последней надежды Михримах остановилась у самой кромки воды, так что мерно накатывающие на каменистый берег волны почти лизали её башмаки, и самозабвенно прикрыла глаза, обращая немой призыв к своим друзьям — тем, кто мог ей помочь. Она совсем не была уверена, что морские животные услышат её, но, возможно, если они способны связываться с ней через её сны, значит, и у неё может получиться обратиться к ним мысленно, пусть даже шансы невелики. Она должна попытаться — ради отца и Ибрагима.       «Дорогие мои, милые, прошу, послушайте меня! Те, кого я люблю, в опасности. Предупредите их, пока не поздно! Помогите!»

***

      Усмирённое тихим ночным штилем, сплошь чёрное море, напоминающее одну беспросветно чернильную кипящую массу, расслабленно колыхалось при полном отсутствии какого-либо ветра, неподвижные воздушные потоки, сберегая внутри себя горячие поползновения пронизывающего холода, непритязательно молчали и лишь иногда лениво ползли вдоль незримой сумрачной воды, поднимая на её зудящей поверхности безмятежную рябь. Кромешная даль окутанного непроглядной тьмой горизонта полностью скрывала от людских глаз всё, что происходило в его необитаемый чертогах, отчего создавалось обманчиво приятное, немного настораживающее убеждение, будто напитанная ранней промозглостью осенняя ночь таила в себе лишь нерушимое спокойствие и беспечное безмолвие, искусно переплетённое с вкрадчивым пением приспнувшей обширной стихии. На вершине беззвёздного, словно накрытого зловещей мглой небесного купола одиноким тусклым огоньком мерцала половинчатая луна, искупанная в вязкой молочной жидкости, белёсый рассеянный ореол божественно окольцовывал её по краям, ярко выделяя на сплошном тёмном фоне, и на обсидиановой воде, непривычно мягкой и непринуждённой, разлеглась широкая бликующая полоса пролитого на неё серебристого лунного света, что подобно спасительному маяку прокладывал неизведанный путь морским странникам, рассекающим морские просторы совсем рядом с заветной границей Османской империии. Протекающая без всяких задерживающих трудностей, дорога длилась уже несколько дней подряд, и за это время солнце успело несчитанное количество раз прогнать по небу свой извечный цикл, а сезон Тёплого Моря окончательно вступил в свои права, создавая определённые неудобства для бравой команды «Свободного»: набирающие силу холода, что особенно остро ощущались в окружении бескрайней воды, заставили неутомимых моряков сменить лёгкую летнюю одежду на более утеплённую, сократить время пребывания на верхней палубе во избежание переохлаждения и готовиться к скорому вторжению с севера долгих ожесточённых штормов. Никакого намёка на появление в ближайших водах пиратов никто из экипажа до сих пор не заметил, но неунывающие моряки не теряли приподнятого боевого духа и не сворачивали с выбранного маршрута, подбадриваемые непреклонной решимостью довести начатое дело до конца. Рано или поздно они должны были столкнуться на роковом перепутье, чтобы раз и навсегда отвоевать себе место под солнцем и свободное плавание в водах Чёрного моря, и перед этой неизбежной встречей бесстрашные странники основательно настраивались, натачивая оружие и начищая до блеска свинцовые пушки. Прошедший день, выхваченный из непрерывной череды таких же хлопотливых и непредсказуемых, не стал исключением: вплоть до самого позднего вечера воодушевлённые матросы добросовестно работали под мудрым руководством своего капитана, и теперь в одну линию с ними вкладывались в общее дело новоиспечённые члены экипажа, османские воины, достойно прошедшие начальное обучение азам морского ремесла и заручившиеся непререкаемым уважением всех своих новых товарищей. Казалось, ничто впредь не могло разрушить крепкое единство сплочённой команды, делящей друг с другом общую беду, на судне царила незыблемая атмосфера взаимного доверия и обоюдного согласия, вот только никто на корабле не знал того, что знал Ибрагим, поневоле ставший свидетелем свершения под боком у Киная какого-то тайного действа. Без малого около недели минуло с той странной ночи, когда визирь случайно заметил на палубе Абана, самого неприступного, недоверчивого и своенравного члена экипажа, который бросил что-то подозрительное в море под покровом темноты, наверняка преследуя корыстную цель остаться незамеченным. Настораживающее поведение надменного моряка, с самой первой встречи невзлюбившего бывших османских пленников, вызывало у Ибрагима одни лишь пугающие вопросы, подпитанные невыносимыми противоречиями, все его мысли с недавних пор занимал только этот необъяснимый инцидент, нещадно мучая его въедливыми сомнениями, порой порождающими внутри него противное отчаяние. Несмотря на снедающие его предубеждения, воин так и не признался в своих непреднамеренных наблюдениях Кинаю по той ужасно глупой причине, что не хотел выглядеть в его глазах разрушителем всеобщего объединения, как никогда ценного для готовящихся к войне моряков, и поселять в гордой душе капитана опасные сомнения в верности собственных матросов. Услышав столь обличительные утверждения в адрес одного из своих подопечных, Кинай мог как внять заверениям османского визиря, так и обвинить его в намеренной лжи: в самом деле, откуда Зверю знать, что именно видел Ибрагим той ночью, оставшись наедине с Китом посреди пустынной палубы? Да и Абан наверняка примется всё отрицать, как только капитан попробует вывести его на чистую воду своими расспросами, и тогда Ибрагим точно предстанет перед лидером странников не в самом лучшем свете, ведь Кинай скорее поверит своему товарищу, которого знает много лет, чем османскому воину, совсем недавно заручившемуся его хрупким доверием. Пока что Ибрагим не был готов рисковать безукоризненным расположением капитана в угоду тому, чтобы разоблачить неподтверждённые интриги Кита, которых, может быть, и вовсе не существовало, однако со своей стороны он делал всё возможное, чтобы не допустить свершения непоправимого: втайне ото всех, мастерски не вызывая ни малейших подозрений, он бдительно наблюдал за Абаном издалека, ревностно отслеживая любые его действия, но ничего столь же враждебного или странного в его обычном сварливом поведении визирь больше не замечал, и это немного притупляло его напряжённое внимание. Понемногу он начинал тешить себя вполне убедительными увещеваниями, что напрасно придаёт этому такое большое значение, что все его беспочвенные подозрения основаны всего лишь на его глубинной заклятой ненависти к надменному мускулистому моряку, и вскоре ему стало казаться, что гораздо проще сделать вид, будто ничего не случилось.       Пожалуй, существовал единственный человек на всём корабле, которому Ибрагим мог в любое время доверить все свои переживания и сомнения, полностью уверенный, что его выслушают и постараются понять, а бесхитростной мудростью этого человека воин всегда восхищался и неизменно полагался на неё, с особым упоением проникаясь его советами. После того как между ними пролегла незримая пропасть, а предательские недопонимания вынудили их затаить друг на друга беспринципную обиду, они по негласному совпадению избегали встречаться, даже лишний раз обмениваться взглядами, благо, полная озабоченной суеты и кропотливого труда жизнь на «Свободном» беспрепятственно позволяла им подолгу оставаться порознь и не бередить старые раны. Сейчас, однако, Ибрагим хотел забыть о своей уязвлённой гордости и, как в прежние безоблачные времена, уединиться со своим лучшим другом, невзирая на все недосказанности и неразрешённые споры, чтобы просто откровенно поговорить с ним, и не только о подозрениях насчёт Кита, но и обо всём, что успело произойти за последние месяцы. Тщательно взвесив все за и против и собрав сосредоточенные мысли в цельную кучу, Ибрагим взвешенным шагом приблизился к персональной каюте Сулеймана накануне после заката, как только на горизонте забрезжили лиловым занавесом девственные сумерки, однако каково же было его смятение, когда он обнаружил комнату повелителя абсолютно пустой — в ней царил идеальный порядок, всё выглядело нетронутым и позабытым, словно хозяин уже давно не возвращался в свою неприкосновенную обитель. В приступе непреодолимой растерянности немного смущённый воин какое-то время бесцельно топтался на пороге, не зная, как ему поступить, а потом, обескураженный и глубоко озадаченный, нехотя покинул заброшенную каюту и ушёл прочь, поглощённый невесёлыми раздумьями, не оставив после себя ни намёка на чужое присутствие. То, чем занимался султан на корабле странников, не должно было волновать Ибрагима, повелитель мог делать всё, что считал правильным, не спрашивая чьего-либо разрешения, но куда он запропастился в такой неранний час, сразу после заката, если Кинай уже официально разрешил поработавшим на славу матросам заслуженно отдохнуть? Путаясь в собственных смутных догадках, визирь решил поверхностно обойти всё судно, заглянуть на каждую палубу в поисках исчезнувшего Сулеймана, но все эти взволнованные похождения не дали никакого результата и не помогли отыскать место пребывания повелителя. В конце концов, он оставил свои бессмысленные попытки, всеми силами противясь теребившему его озабоченному огорчению, и ближе к ночи, после совместного ужина в тесном дружеском кругу матросов, где Сулейман тоже не объявился, нашёл желанное успокоение в тихой, располагающей к расслаблению компании своей верной подруги, рядом с которой одолевающие его тревожные раздумья о Ките и повелителе немного отступили.       Полуспящий безмолвный ветер нашёл уютное пристанище в удобных выемках натянутых белых тканей, безмятежно свернувшись клубочком в ворохе расправленных парусов, будто огромный невидимый кот, и над пустующей верхней палубой свистящим эхом раздавался его воркующий храп, а его размеренное дыхание ласкало волосы и края тёплой одежды двух застенчивых поздних обывателей, тесно прильнувших друг к другу, чтобы спастись от цепенящего озноба. Рассеянно приобняв за талию непринуждённо разместившуюся на рее Пегах, Ибрагим неизменно крепко прижимал её к своему подтянутому боку, поминутно перебирая пальцами по её стройному стану сквозь щедрый слой непродуваемого одеяния, и расслабленно прикрывшая глаза девушка, ублажённая его степенными ласками, устроила голову у него на плече, так что её распущенные шелковистые волосы щекотали чувствительную кожу шеи, а всё закоченевшее от долгой неподвижности тело согревало неиссякаемое, безвозмездно дарованное естественное тепло. Затянувшиеся проводы давно угасшего заката верхом на одной из средних реев постепенно сказывались на сведённых неприятным онемением мышцах, простреленной ноющей болью в сгорбленной пояснице и затёкших от длительного пребывания в одной позе ногах, однако ни безвозвратно покорённый завидной независимостью нахлынувшей на спящий мир тьмы воин, ни его преданная спутница и не думали о том, чтобы покидать облюбованное ими укромное местечко, где они могли побыть одни и без всякого стеснения насладиться обществом друг друга. Даже назойливо кусающий за редкие участки открытой кожи раздражающий холод не сумел вынудить их скрыться в надёжном погребении тёплого трюма, ибо взаимной беззаветной близости между ними оказалось достаточно, чтобы уберечься от стального напора самонадеянной осени, окончательно одержимой перешедшей в её полноправное распоряжение безграничной властью над всем увядающим миром. Обольстительная невинность сгустившейся над чёрной водой ночи, блаженное уединение с доброй Пегах, манящее ощущение незабвенной, никем не покорённой свободы невольно располагали ушедшего глубоко в себя Ибрагима решиться на роковые откровения, и вскоре он сам не заметил, как понемногу начал без утайки рассказывать подруге все овладевшие им постыдные сомнения, связанные с Китом и его на первый взгляд ничем не примечательного поведением. Не упуская ни единой значимой подробности, Ибрагим поведал внимающей каждому его слову Пегах о том, что случилось той загадочной ночью, и его неожиданное признание порядком взвинченная девушка восприняла крайне серьёзно, даже почти с паникой.       — А ты точно уверен, что Кит замышляет что-то недоброе? — словно никак не желая верить в услышанное, попыталась оправдать подозреваемого нежная Пегах, с возбуждённым блеском в потемневших глазах обернувшись на воина, и нешуточное беспокойство, вмиг накрывшее смольной тенью её бледное лицо, тотчас заставило визиря пожалеть о том, что он решил открыться именно ей. — Вдруг ты просто неправильно понял? В темноте многое может выглядеть подозрительным… Может, ты напрасно раздуваешь из этого такой переполох?       — Мне самому не очень хочется в это верить, — сглотнув вставший в горле ком, признался Ибрагим и со всей уверенностью в твёрдом взгляде воззрился на подругу, испытав внезапный прилив воодушевляющей решимости. — Но если я прав, то мы все находимся в большой опасности. Кит может быть как-то связан с нашими врагами, а от одной мысли об этом мне становится не по себе.       — Мне тоже, — дрогнувшим голосом согласилась Пегах, отворачиваясь и удручённо опуская голову, и пугливо поёжилась, точно от холода, но на самом деле, понял воин, от сковавшего всё её тщедушное тело праведного страха. Только недавно она с таким трудом вырвалась из плена кровожадных пиратов и ещё не успела полностью оправиться после перенесённых страданий, а теперь её снова караулят за углом невидимые угрозы, обещая очередные потрясения её ранимой и доброй душе. — Раз уж ты так уверен в своих подозрениях, расскажи всё Кинаю. Он найдёт способ обезопасить нас и разберётся с этим делом без лишнего шума.       — Кинай мне не поверит, — горько вздохнул Ибрагим, возвращаясь памятью к горделивому, статному образу бравого капитана, и от одного лишь мелочного представления о том, как его чёрно-карие звериные глаза загораются слепой яростью и подёргиваются пеленой разрушительного недоверия, его всего передёрнуло. — К тому же, не хочу, чтобы он плохо обо мне подумал. Рассказать ему всё сейчас — значит, поставить под угрозу единство команды, а мы не можем допустить разобщения внутри экипажа, когда за нами по пятам следуют наши заклятые враги. Лучше я сам послежу за Абаном. Я выясню, чего он добивается, и, если будет нужно, остановлю его.       — Тебе виднее, Ибрагим, — без особой уверенности в тихом тоне пролепетала Пегах, избегая смотреть на него, и вдруг неистово зажмурилась, так что утончённые мускулы её прелестного лица трепетно задрожали, выдавая её отчаянные попытки бороться с непрошенной тревогой. — Пусть Аллах убережёт нас… Надеюсь, ты ошибаешься.       — Ничего не бойся, дорогая, — мгновенно смягчившись, ласково изрёк воин и склонился над оробевшей девушкой, касаясь носом её уха и нежно целуя в открытую шею под ним. — Я тебя в обиду не дам. Какие бы трудности не встретились нам на пути, мы преодолеем их вместе. Верь мне.       Проникновенно вглядываясь в бушующие неукротимым беспокойством золотистые глаза подруги, большие и круглые, как у перепуганного котёнка, бесконечно покорённый её неподдельной искренностью Ибрагим выдавил из себя утешающую улыбку, мысленно уповая, что его идущие от самого сердца слова действительно повлияли на неё и хоть немного успокоили. Вместо ожидаемого ответа растроганно улыбнувшаяся в ответ Пегах доверчиво потянулась к нему и спустя мгновение томно прильнула губами к его губам, выражая молчаливую признательность или просто ища у него защиты и смирения. На этот краткий, но такой волшебный и сладостный миг глубоко потонувший в пленившем его райском блаженстве Ибрагим отгородился от внешнего мира, вынырнув из удушливой, внушающей безнадёжность тьмы навстречу воскрешающему свету, и его оплетённое ядовитыми лозами безотчётной оторопи сердце в упоении запело на самых высоких вибрациях, распространяя по объятой исцеляющим жаром груди живительные импульсы новой энергии. Сейчас он с особой ясностью осознал, что сотворяла с ним всякий раз закоренелая сила этой глубокой, сокровенной привязанности и почему ему настолько важно было чувствовать рядом безмолвное, преданное присутствие подруги, принимающей совершенно все выпадающие на его долю испытания близко к сердцу, словно они затрагивали и её тоже. Да, Пегах невероятно боялась, возможно, даже больше, чем хотела показать воину, но она не собиралась трусливо прятаться от грозившей им опасности, а, напротив, выражала необычайно решительное стремление противостоять ей, хотя не являлась ни опытным бойцом, ни османским солдатом.       — А что повелитель? — внезапно выпалила очередной щекотливый вопрос осенённая новой мыслью Пегах, когда они отстранились друг от друга, по немому согласию обрывая недолгий вожделённый поцелуй. — Он знает о Ките? Ты говорил с ним об этом?       — Нет, — честно сознался Ибрагим, смущённо потупившись, и чуть отклонился от девушки, обречённо понимая, что уйти от этой болезненной темы ему уже не удастся. — Я хотел, но не застал его в каюте. Обычно повелитель не покидает свои покои после заката, только по очень важному делу. По крайней мере так было во дворце. На него это непохоже.       — Да, и за ужином я его не увидела, — задумчиво протянула Пегах, утвердительно кивнув, и потом вдруг встрепенулась, будто чем-то озарённая. — А ещё я не встретила Дельбар. Ты помнишь, чтобы она приходила на общую трапезу? Были все, кроме неё и… И повелителя.       «Ну и что? Это ничего не значит! Наверно, они заняты какой-то важной работой по поручению Киная и не хотят отвлекаться. И мне всё равно, что они проводят вместе так много времени. Это не моё дело».       — Какая разница, где они оба пропадали? — с нарочитой небрежностью фыркнул Ибрагим, огромным усилием воли стараясь не выдать расшатавшую его мятежную душу свирепую бурю, в неистовых вихрях которой ему чудились какие-то порочные, полные омерзительной пошлости отвратные видения, возбуждающие в нём неведомый животный инстинкт. — Повелителю никто не указ, а Дельбар… Может, ей просто нездоровится. В любом случае, сейчас точно не самое подходящее время, чтобы думать об этом. Мы должны всё время быть начеку на случай нападения пиратов.       Странный безжизненный огонь бледными, обжигающими языками взметнулся в потухших глазах Пегах, на краткий миг осветив её застывшее лицо утомлёнными всполохами, и снова она отвела объятый ребристыми тенями мутный взгляд, приправленный тягостными раздумьями, подозрительно тихими и вызывающими в Ибрагиме мучительное недоумение. Только что подруга вела себя достаточно вдумчиво и привычно, поддавалась на искушающие откровения и с неподдельным интересом слушала его рассказы, а теперь вдруг намертво замкнулась в себе, замерев в отчуждённой позе, неизгонимое напряжение затрепетало в её съёжившемся теле, что воин чётко ощутил сквозь забытое прикосновение к её худощавому боку. Что такого он сказал, что повлияло на Пегах настолько удручающе? И есть ли в этом его вина? Лишённые прежнего доверительного умиротворения тягучие мгновения капля по капле стекали с объёмного старого ствола ветхой вечности горьковатым мёдом, скапливаясь в липкие лужи на дне прошитой немыслимой растерянностью груди Ибрагима, во власти бездумного оцепенения он пристально наблюдал за сидящей рядом девушкой, больше не подающей признаков жизни, и всё это время в сосредоточенных мыслях его неустанно кипела трудоёмкая работа, поднимая со дна памяти желаемые подробности минувшего. Его дорогая, любимая подруга, когда-то столь скоропостижно исчезнувшая из его жизни, оказалась в грязных лапах беспощадных пиратов, пережила плен и жестокие издевательства, стойко вынесла все лишения, не позволив им сломить себя, чтобы потом, спустя много лет, вернуться к нему, никогда не перестававшему втайне преданно ждать её. Но за что Аллах так наказал это нежное, никому не причинившее зла существо? За что подвергло его таким суровым испытаниям?       — Пегах, — почти шёпотом позвал её Ибрагим, снова бережно обнимая её и протягивая к себе, и она покорно прижалась к нему, не попытавшись сопротивляться. — Помнишь, ты говорила мне, что когда-нибудь расскажешь мне, как попала к этим пиратам? Может, это время уже пришло? Расскажи мне всё, прошу. Вот увидишь, тебе сразу станет легче.       — Я… Хорошо, — согласно прикрыла глаза девушка, подавив непроизвольное желание возразить, и теснее прильнула к надёжно сильному боку Ибрагима, несколько мгновений помолчав. — После того, как… Ну, ты знаешь… Я правда пыталась начать новую жизнь. Я хотела стать счастливой. Так прошло около двадцати лет — двадцать лет кромешной тьмы и бесцельного существования. А потом… Он выставил меня на продажу, словно какую-то вещь, — сказал, что я надоела ему. И меня купили эти разбойники, чтобы и дальше развлекаться со мной. Я проклинала каждый ужасный день, проведённый на их корабле. Они до сих пор являются мне в кошмарах. Как бы я хотела всё это забыть…       — Моя милая Пегах, — горячо зашептал ей на ухо Ибрагим, нестерпимо потрясённый её леденящей душу историей, и с жарким пламенем мести в охладевшем сердце неистово обнял её, стараясь не выдать охватившего его свирепого пыла. — Обещаю, я заставлю этих извергов расплатиться за всё, что они с тобой сделали. Ты увидишь, как справедливая кара настигнет их, я обрушу им на головы штормовое небо, я стану для них ураганом и сокрушительной волной. Ради тебя я пойду войной хоть на целый мир.       — Я знаю, Ибрагим, — приглушённо усмехнулась Пегах, немного расслабившись под его покровительственной рукой, но туманный взгляд её остался необычайно задумчив, будто там, в дали исчерна-угольного горизонта, она видела нечто, недоступное зоркому глазу османского воина. — Но, честно сказать, я не жалею о том, что пережила всё это. Испытания делают нас сильнее. А ещё… Без этого я бы никогда не встретила тебя.       От переизбытка самых разных смешанных между собой чувств вздёрнутое дыхание прервалось в опалённой груди Ибрагима, так что он не сразу нашёлся с ответом, но о своих следующих словах он подумать так и не успел: усыпляющую тишину вокруг бесцеремонно разбил вдребезги незнакомый звук, едва различимый и глухой, но отчётливо выделяющийся на фоне беспристрастного безмолвия. Одновременно вздрогнув, воин и его подруга украдкой обменялись растерянными взглядами, сразу отвлёкшись от прежней болезненной темы, и неуверенно настороженный визирь медленно перегнулся через рей, чтобы посмотреть, что происходит внизу — по его предположениям, подозрительный шум донёсся со стороны моря. Упрямо борясь с нешуточным смятением, Пегах рядом неуловимо напряглась, всем своим подобравшимся видом демонстрируя предельную внимательность, оба они донельзя навострили слух, жаждая поймать нечто похожее ещё раз, и действительно, вскоре непонятный звук, напоминающий случайный стук, повторился, никак не поменявшись.       — Что это такое, Ибрагим? — боязливо пробормотала с усилием сглотнувшая Пегах, начиная заметно нервничать.       — Не знаю, — в тон ей отозвался выбитый из колеи воин, холодея от нехорошего предчувствия, и увесистое бремя потаённой тревоги камнем обрушилось ему на плечи, пригибая их к земле. — Иншалла, ничего серьёзного. Давай проверим.       Эта идея явно не пришлась оторопевшей девушке по душе, ей всё труднее удавалось бороться с ослепляющей паникой, однако она еле заметно кивнула в знак согласия и с готовностью приосанилась, пытаясь расхрабриться. Не смея винить её за проявление постыдного страха, Ибрагим первым схватился за висевший рядом с реем канат, судорожно стиснув его пальцами, и стремительно соскользнул по нему вниз, стирая ладони о ворсистую поверхность верёвки и с разгону окунаясь в стоячие воды уступчиво обволакивающего сырого воздуха, после чего с безукоризненной твёрдостью приземлился на твёрдый, чуть качающийся пол палубы, обведя её беглым сосредоточенным взглядом, точно в ожидании нападения из засады. Но вокруг всё оставалось пугающе тихим и неприступным, скованным манящими чарами беспробудного сна, но не спешивший доверять столь обманчивой безмятежности Ибрагим не стал расставаться с грозным напряжением в натянутых мышцах и, как только ловко словил слезшую вниз по канату Пегах, обхватив руками её талию и мягко опустив на скрипучие доски подле себя, сразу пустился во внеочередную разведку, держа нос по ветру, как почуявшая дичь неумолимая гончая. Зорко осматриваясь, он медленно, нарочито неспешно продвигался вдоль заброшенной палубы, смело шагая прямо в запутанный ворох раздражённо ощетинившихся теней, сквозь плотные бесформенные тела которых ничего нельзя было заметить, но после того как догадливая Пегах, не изменяя своей внимательности к мелочам, молча преподнесла ему один из зажжённых над кораблём фонарей, искать неизвестный источник привлекающего звука стало намного проще. Приторно-жёлтый вязкий свет застенчиво разгонял скопившуюся вокруг всепоглощающую тьму, услужливо указывая обратившимся в неусыпную бдительность наблюдателям путь до края борта, и, осторожно приблизившись к деревянным перилам, Ибрагим окончательно убедился, что странный шум раздавался откуда-то снизу, словно его издавало само разбуженное чьим-то беспринципным вмешательством море. На всякий случай нащупав пальцами рукоять спрятанного за поясом кинжала, воин бесстрашно перегнулся через борт, предусмотрительно оставив Пегах за своей спиной, и устремил вниз выискивающий взгляд, для удобства посветив себе лампадой. Внутренне он настраивал себя на любые неожиданности, был преисполнен непоколебимой решимости встретиться с любой угрозой и сразиться с ней в честном бою, но только к тому ужасающему зрелищу, которое предстало перед ним, он оказался совсем не готов, и беспомощный вопль отчаянного потрясения застрял у него в горле, выталкивая наружу прерывистый вздох. Обеспокоенная его непредвиденной реакцией Пегах робко выглянула из-за крепкого плеча визиря, хотя тот меньше всего хотел, чтобы она увидела нечто подобное собственными глазами, и тут же испуганно вздохнула в голос, судорожно зажав руками рот, чтобы не дать волю рвущемуся из груди душераздирающему крику.       Прямо около влажных покатых боков судна, в чёрной воде, безвольно переваливаясь на смиренных волнах, с извращённой откровенностью трепетало на поверхности серое, еле заметное в непроглядном ночном мраке тело: прежде гибкое и грациозное, созданное для свободного и резвого плавания, оно теперь бесстыдно распростёрлось на взволнованной водной глади в неестественно небрежной позе, с выставленным кверху белым животом и запрокинутой острой мордочкой, с проникновенными чёрными глазами, отныне навеки затянутыми безжизненной пеленой жуткой смерти. Равнодушные к безвременно почившему существу, беспечные волны с долей неодобрительной небрежности метали закоченевшую тушку из стороны в сторону, то отдаляя её от корабля и захлёстывая белой пеной, то вновь толкая в судну, отчего бездыханное тело с глухим стуком врезалось в деревянный борт, издавая тот самый выстужающий кровь звук. Дрожащей от закипающего гнева рукой Ибрагим направил фонарь чуть ниже, чтобы получше рассмотреть неприятную находку: изжелта-бронзовые блики безучастно замерцали на мокром боку мёртвого дельфина, таинственно отразившись в его остекленевших, широко распахнутых от предсмертного ужаса глазах, вкрадчивые поползновения огненного сияния выхватили из неприютной темноты участок чернильно-синей воды, где широкой, бледно сверкающей алой лужей растекалась свежепролитая кровь, заторможенно хлеставшая из рваной раны на вспоротом горле. Уродливый, словно нарочно выведенный с особой жестокостью порез зиял насыщенным красным цветом, кровавые ручьи смешивались с морской водой, кое-где приобретая зловещий чёрный оттенок, и при детальном изучении этой отвратительной трагедии к горлу Ибрагима подкатила горькая тошнота, а сердце с неистовой силой заколотилось в сдавленных висках, распространяя по лихорадочно трясущемуся телу парализующий яд первобытной ярости. Не в силах отвести бессильно свирепого взгляда от мёртвой туши дельфина, воин из последнего хладнокровия боролся с подступающей безнадёжностью, в голове у него зияла слепая пустота, заледеневшие пальцы до боли стиснули рельефный эфес кинжала, одержимые одной-единственной животной жаждой — собственноручно вонзить это оружие прямо в сердце бездушного убийцы.       — И-Ибрагим… — ошеломлённо заикаясь, выдавила из себя поражённая до глубины души Пегах, и в следующее мгновение визирь почувствовал, как к нему судорожно прижалось её мелко дрожащее тело. Её неподвижный, полный бескрайнего сожаления взгляд нацелился на брошенного в море дельфина и влажно поблёскивал, словно девушка еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. — Что… Что случилось с этим беднягой?       — Его кто-то убил, — не испытывая ни доли сомнений, мрачно процедил Ибрагим и поспешно отвёл впечатлительную девушку подальше от борта, успокаивающе поглаживая её по затвердевшим плечам. — Причём, убил зверски и явно с расчётом на то, что мы должны были его найти.       — Но кому могло понадобиться совершать такое злодейство? — в отчаянии воскликнула высоким голосом Пегах, обернувшись на друга с встревоженным блеском в потемневших глазах.       — Пока не знаю, — хрипло выдохнул воин, превозмогая застывшее на языке отвращение, и ответил подруге непреклонным взглядом. — Нужно рассказать Кинаю. Кто-то хотел бросить нам вызов, и, кем бы он ни был, он выбрал самый действенный способ разозлить этих моряков.       «О душа, ты вечная странница в обоих мирах. Ты рождаешься в морской пучине и уходишь туда умирать. Ты всегда возвращаешься к небу, которое принимает тебя, как давнего друга. Ты становишься безымянной, но имя твоё остаётся в шёпоте ветра — мы слышим его, мы повторяем его. Мы помним его».

***

Воспоминание, в котором

заканчивается детство.

Сентябрь 1517 года, Маниса.       Прощальные пылающие лучи заходящего солнца утончённо расчерчивали причудливыми тенистыми узорами позолоченный корпус господской кареты, слепящие блики завораживающе отражались от роскошно отделанной деревянной основы конного экипажа, заливая его нежно-пурпурным сиянием. Запряжённые в кожаную подпругу белые лошади нетерпеливо взрыхляли быстрыми копытами сухую лесную почву, иногда издавая требовательное ржание, их гладко прилизанные волосок к волоску серые хвосты возбуждённо хлестали поджарые бархатные бока, на серебристой шерсти оседали кровавые капли расплавленного закатного мерцания, окрашивая вычищенные шкуры в розоватый цвет. Мелкая галька, усыпавшая широкую парковую дорогу, рокотливо шуршала под неспешными, но целеустремлёнными шагами, податливо приминаясь под давлением коротких кожаных сапог и тонких босоножек, отбрасываемые ровными столами стройных деревьев длинные тени жадно скрадывали ничем не смущённое постороннее присутствие в прохладных недрах желтеющей рощи нескольких молчаливых существ, что в нетронутой тишине пересекали один за другим засыпающий дворцовый сад, держа путь к окраине сумрачного редколесья. Заманчивый аромат тысяч ещё по-прежнему пёстрых примул и красочных петуний постепенно сменялся терпким, сладостным запахом молодого ельника, напоённых липкой смолой дубов и едким душком спелых каштанов, последние прямые тени, косо исполосовавшие пустынную тропу, неуловимо истлевали, по мере того как догорал на западе ядрёный закат, и вскоре мягкий морок спустился на притихший парк, предвещая наступление кратковременных сумерек. Неторопливо ступая по хрустящему каменистому покрытию, овеянный бессознательной истомой Сулейман лениво прочёсывал знакомые с юности окрестности безучастным взглядом, погрузившись в какие-то свои невесёлые мысли: затянувшееся на целый день свадебное торжество наконец завершилось, последние гости отбыли из санджака, и теперь оставалось только проводить в добрый путь двух молодожёнов, которым предстояло провести первую брачную ночь в их собственном дворце. Испробованные за праздничным столом традиционные восточные блюда давали о себе знать усыпляющей тяжестью в желудке, после нескольких опорожнённых до дна стаканов кисло-сладкого ягодного щербета во рту поселилось сухое послевкусие, а нарядный кафтан уже начинал неприятно сдавливать грудь и горло, стесняя и без того застопорённое дыхание, и в глубине души порядком изнурённый обширным пиршеством шехзаде мечтал поскорее вернуться в свои покои, уединившись от внешней суеты, и забыться нерушимым сном вплоть до самого рассвета. Краем уха он слышал тихую поступь идущей рядом Хатидже, всё ещё облачённой в белое свадебное платье, полупрозрачная фата скрывала её непроницаемое лицо, так что распознать его истинное выражение становилось ещё труднее, чем раньше, когда переживающий за сестру наследник на протяжении всего торжества украдкой наблюдал за ней, силясь разгадать причину её расшатанного состояния. Казалось, Хатидже пребывала в неком непреодолимом трансе: не замечая никого и ничего, она не реагировала на чужие слова или действия, не смотрела по сторонам, устремив остекленевший взгляд в землю, и не пыталась завязать непринуждённый разговор с братом, точно воспринимала его как пустое место. Несмотря на демонстративное отторжение молодой госпожи, Сулейман преданно находился рядом на случай, если ей вдруг приспичит выговориться, и ненавязчиво держался с ней за руки, переплетя вместе их пальцы, но и к этому робкому знаку безмолвной поддержки Хатидже относилась с ледяным равнодушием. Так они и продолжали свою последнюю совместную прогулку в полном молчании, ведомые горделиво идущим впереди Селимом в сопровождении пожилого Искандера паши, что шагал подле султана чуть позади него, соблюдая должную дистанцию, и о чём-то неслышно общался с ним, ужасно медленно ковыляя своей надломленной походкой. Замыкала скромную процессию, помимо вечно бодрствующих стражей, подточенная светлой печалью Хафса Султан, невозмутимо идущая за спинами своих детей, и, когда Сулейман единожды коротко обернулся на неё, чтобы убедиться, что она не отстала, в полных потаённой щемящей тоски глазах матери ему почудилась нежная гордость.       Добросовестно подготовленный исполнительными слугами экипаж уже ждал новобрачных на окраине рощи, и провожаемые султанской семьёй супруги ещё на какое-то время задержались около кареты, чтобы достойно проститься и обменяться последними напутствиями. В отдалении от всех остальных Селим всё так же приглушённо беседовал с Искандером пашой, что-то с серьёзным видом втолковывая ему, а Хатидже осталась наедине с матерью и братом, которые несколько мгновений изучали замкнутую невесту одинаково смешанными взглядами, точно не знали, что сказать ей перед отъездом, и хранили ущемляющее молчание в преддверии неопределённого расставания. Сносить преднамеренное отторжение сестры становилось тяжелее с каждой минутой бесцельно проведённого рядом с ней времени, опьянённое немыслимой грустью раненое сердце обливалось кровью при воспоминании о том, что юная госпожа на самом деле уезжала со своим мужем в новый дом как на свидание с преждевременной смертью, и вскоре Сулейман решительно открыл рот, намереваясь произнести роковые слова прощания, но его опередила мать. Приблизившись к Хатидже, Хафса Султан взяла тонкие руки дочери в свои жилистые ладони, проникновенно заглядывая в её скрытое фатой лицо, и несколько раз растроганно моргнула, будто не могла поверить в то, что её маленькая госпожа стала взрослой.       — Моя милая Хатидже, — ласково заворковала Валиде, тепло сжимая пальцы девушки, и мягко улыбнулась. — Пусть Аллах пошлёт тебе счастье. Береги себя, моя девочка, и помни, что в этом дворце ты всегда желанный гость.       — Спасибо, мама, — очень тихо пролепетала в ответ Хатидже, вопреки тому что Сулейман не ожидал от неё никаких слов, и обречённо прикрыла глаза.       В этот момент Селим, уже закончивший общаться со своим новоиспечённым зятем, незаметно приблизился к прощающимся матери и дочери и сам занял место напротив молодой госпожи, заставив Валиде вынужденно потесниться. Против воли Сулейман напрягся: рядом с изящной, стройной Хатидже мощная, сильная фигура султана с развитой мускулатурой выглядела угрожающе и почти враждебно, однако в ледяных синих глазах повелителя, обращённых на притихшую дочь, светилась грубоватая отцовская нежность. Склонившись к девушке, Селим непривычно бережно сжал широкими ладонями её худые поникшие плечи и на миг соприкоснулся с ней лбами сквозь белую фату, после чего невесомо прильнул губами к полупрозрачной ткани, оставляя слабый поцелуй. Почтительно отступив, Валиде наблюдала за развернувшейся сценой с незнакомой теплотой, и даже Сулейман, почувствовав воцарившуюся вокруг них умиротворённую семейную атмосферу, постепенно расслабился, с редкостным глубинным уважением воззрившись на отца, умевшего, оказывается, быть любящим и заботливым по отношению к своим отпрыскам.       — Время пришло, дочь моя, — торжественно произнёс султан рокочущим голосом, окинув застывшую перед ним с опущенной головой в позе немой покорности Хатидже покровительственным взглядом. — Я отпускаю тебя со спокойной душой. Иншалла, твоя семейная жизнь будет счастливой и изобильной. Главное, никогда не забывай, что ты госпожа, Хатидже. В твоих жилах течёт кровь благородной Династии османов, ты — дитя нашей Империи и её будущее. Пообещай мне, что будешь помнить об этом. Аллах да благословит тебя. В добрый путь.       — Благодарю, повелитель, — в выражении сдержанного почтения склонила голову Хатидже, а потом бережно прижалась губами к протянутой ей ладони отца, мягко сжав её своими тонкими пальцами. — Я буду помнить Ваши слова, обещаю. Пусть Аллах пошлёт здоровья Вам и матушке.       — До свидания, сестра, — с некой неловкостью изрёк Сулейман, когда отец отступил к застывшей поодаль Хафсе Султан, великодушно предоставив брату и сестре попрощаться наедине. Они стояли друг напротив друга, открыто и доверительно смотря друг другу в глаза, и прежнее непостижимое напряжение между ними вдруг рассеялось, позволив им стать настоящими и отбросить прочь любые недопонимания. — Я буду очень скучать. Приезжай, если захочешь, я всегда жду тебя.       — Одному Аллаху известно, как я не хочу покидать тебя, — неожиданно дав волю своим чувствам, страдальчески простонала Хатидже так тихо, что её мог услышать только Сулейман, и подалась к нему, с непримиримой тоской встретив его опечаленный взгляд. — Я увяну в этом дворце, словно роза без солнца. Но иначе нельзя… Моя судьба предрешена. Прощай, брат.       — Мы увидимся скорее, чем ты думаешь, Хатидже, — попытался приободрить приунывшую девушку шехзаде, хотя у самого сердце не находило места, заливаясь мучительным беззвучным плачем. Мягко подавшись к ней, он едва ощутимо соприкоснулся с ней лбами, и она поверхностно вздохнула, точно невольно всхлипнула, не отстранившись. — Ты моё сокровище, моя жемчужина. А здесь твой дом и твоя семья. Не забывай нас.       По какой-то негласной договорённости они безжалостно расторгли эти краткие мгновения взаимной идиллической близости, почти такой же искренней и непорочной, как в пору беззаботного детства, после чего столь же слаженно сошлись в бархатных объятиях, безвозмездно пригревая чужие плечи и спины, бескорыстно обмениваясь породнившимися потоками одинаково взбудораженного дыхания, ибо обоим всё ещё не верилось, что остались позади отрадные времена безбашенной юности и тех безвозвратно потерянных лет, когда оба они ещё были доверчивыми, смешливыми детьми, мало что смыслящими в настоящей жизни. А теперь их пути понемногу расходились, у каждого из них появлялась своя собственная судьба, и приходилось мириться с тем, что встречи отныне станут неимоверно редки, а общим забавам и вовсе придёт конец, как происходит всегда при неизбежном взрослении. Хатидже уедет в свой собственный дворец вместе с мужем, чтобы создать семью и продолжить великий род османов, а он, Сулейман, останется в Манисе без единственной сестры, которая продолжала жить подле него, тогда как другие дочери Селима и Валиде уже давно нашли себе иное пристанище, и неизменно делила с ним и шалости, и смех, и слёзы, и неудачи, росла вместе с ним под одними сводами, гуляла с ним в одном саду, слушала одни и те же сказки их общей матери, не чаявшей души в них обоих. И что дальше? Не будет больше совместного вечернего чтения на летней террасе в преддверии заката, не будет совместных прогулок по парку и катания верхом, не будет ни задушевных разговоров, ни жарких споров, ни сокровенных тайн, разделённых на двоих. Всё это — их необратимо прошедшее детство, всё это — отголоски бездумной молодости, но как же не хотелось отпускать все эти несерьёзные мелочи, из которых по кусочку складывалось истинное счастье. Выполнив традиционный поклон сначала перед братом, а затем и перед родителями, стоявшими особняком бок о бок, отступившая к карете Хатидже незаметно наградила Сулеймана последним проницательным взглядом, полным отчаянной горечи, и с некоторой резкостью отвернулась к заждавшемуся своих хозяев экипажу, дверцы которого уже предусмотрительно приоткрылись, запуская внутрь пожилого визиря, опередившего свою супругу. После мужа в карету при помощи верных служанок забралась сама госпожа, подбирая подол ослепительно-белого платья, и вот дверца за ней с характерным звуком захлопнулась, окончательно скрывая её от пытливого взгляда шехзаде, с трудом удерживающего себя от каких-то опрометчивых действий, недостойных присутствия повелителя и Хафсы Султан. По одобрительному возгласу дотошно проверившего экипаж евнуха кучер требовательно хлестнул кожаной плетью изнемогающих от бездействия лошадей, побуждая их тронуться с места, и те с восторженным ржанием почти сразу перешли на уверенную рысь, твёрдо ступая копытами по галечному покрытию парковой тропы, а за ними потянулась господская карета, хрустя деревянными колёсами по мелкому гравию. Замерев у обочины со сложенными за спиной руками, Сулейман с безутешной тоской глядел вслед уезжающей процессии, сопровождаемой целым отрядом бдительных стражей, в его необузданной душе ожесточённо боролись неуёмное волнение и иссушающая печаль, постепенно надламывая внутренний стержень и разрушая незыблемую прочность драгоценного самообладания. Стремительно удаляясь, карета новобрачных вскоре исчезла за плотной стеной потемневших деревьев, растворившись в сгустившейся в глубине чащи тьме, но Сулейман всё продолжал с тайной надеждой смотреть ей вслед, самозабвенно прислушиваясь к затихающему шелесту потревоженного каменистого покрытия и равномерному топоту лошадиных копыт. Наконец наступила звенящая, неподкупная тишина: экипаж покинул территорию Сарухана, увозя сестру всё дальше и дальше и поселяя в несчастном сердце шехзаде мучительную боль.