Дельфины плавают в шторм

От смерти не убежишь. Где бы ты ни прятался, она найдёт тебя.

Михриниса хатун, «Великолепный век»

4 сезон 11 серия

      Ничтожно малое количество терпкого, перемешанного воздуха невыносимо быстро скрадывалось и уничтожалось обуянными неукротимой тревогой напряжёнными существами, что в порыве нешуточных опасений держались рядом друг с другом, словно ища защиты, или, напротив, стремились расположиться порознь, скованные предательским недоверием и убеждённые в необходимости быть начеку. Как бы они ни старались соблюдать собственные внутренние притязания, сохранять достаточно допустимую дистанцию становилось почти невозможно в просторном, но неимоверно тесном для них для всех помещении, где каждый, тем не менее, смог найти себе определённое, выбранное в соответствии с какими-то неосознанными принципами место и отыскать приемлемого соседа, с которым хотелось разделить всеобщее неуёмное волнение. Устроившись плечо к плечу, бок о бок, загнанные в непреодолимую ловушку благоговейного страха бравые моряки поминутно сверлили друг друга одинаково обескураженными взглядами, в объятиях безудержного трепета льнули к чужим, напоённым суматошным теплом телам, безуспешно силясь подавить постыдную дрожь, и невыносимая, удушающая атмосфера ожесточённой угрозы витала вокруг них, отравляя бесстрашные сердца смертельным ядом неумолимого ужаса. Немеркнущее сияние множества запалённых свечей интенсивно распространялось по искусно обставленному пространству, искореняя непрошеное вторжение в неприкосновенную обитель леденящей душу тьмы, насыщенный изжелта-янтарный оттенок невозмутимо трепетал по низким стенам, придавая гладкому дереву светло-бронзовый оттенок, и бесплотные огненные блики, словно живые, плясали на твёрдой поверхности и ошеломлённо-мрачных лицах собравшихся. За широким окном, раскинувшимся во всю длину дальней стены, виднелась сплошная темень, усугубляющая и без того тяжёлое состояние обеспокоенной команды, зато внутри, вопреки воцарению неисправимого смятения, ощущались согревающее тепло и ублажающий уют, который смог бы подарить желанную безмятежность, если бы спёртый воздух не потрескивал от растущего в его невесомых утробах жалящего напряжения. Уже на протяжении нескольких томных минут храня суровое молчание, Ибрагим пристально наблюдал за реакцией экипажа «Свободного» на его жуткий рассказ о найденном в море бездыханном трупе дельфина и ничуть не удивился тому, что предстало перед ним: беспомощное потрясение охватило не находящих слов матросов, поражённых до глубины души, и на неопределённое количество мгновений они все поголовно впали в ступор, так что какое-то время слышалось, как за бортом скорбно завывает оскорблённое море, осквернённое кровью своего обитателя, зверски убитого прямо под носом странников. Болезненно бледное лицо Халима исказила беспросветная печаль, крепкие плечи его удручённо поникли, и он ни на кого не смотрел, устремив блёклые лазуревые глаза в пол. Забившийся в дальний угол внимательный Тимьян то и дело обводил собравшихся в капитанской каюте моряков долгим пристальным взглядом, погрузившись в какие-то свои туманные раздумья, сложенные на груди руки и сгорбленная спина выдавали его замкнутость и крайнюю серьёзность: Ибрагим ещё никогда не замечал за сговорчивым, простодушным лекарем подобной мрачной отрешённости. Молчаливый Север, отрёкшись от всякого самообладания, иногда вдруг резко сходил со своего места рядом с входной дверью и начинал взвинченно мерить стеснённую комнату широкими шагами, угрюмо смотря себе под ноги, и рельефный каркас натуженных мышц на его покатых плечах угрожающе бугрился, будто мощный рулевой собирался немедленно на кого-то наброситься. Разноцветные глаза долговязого Шамиля возбуждённо сверкали, как у застигнувшего беззащитную добычу дикого кота, рассчётливый блеск в их зеркальной радужке искрился умело скрытой тревогой, смешанной с непреклонной решимостью, и за одно лишь это неунывающее выражение в его рассудительном взоре Ибрагим был готов от души поблагодарить мудрого штурмана, не смеющего поддаваться панике. Неразлучный со своим старшим другом Грач, незаметно прижимаясь своим худым плечом к его поджарому боку, с томным недоумением наблюдал за сложившейся обстановкой округлёнными глазами, похожими на два больших мятежных океана, и всеми силами старался выглядеть не менее собранным и уверенным, чем его приятель, однако огонёк предательской робости стыдливо проскакивал в его озабоченном взгляде, отражаясь на молодом лице безотчётным неверием. Казалось, больше всех остальных жестокой расправе над дельфином ужаснулась Дельбар: не находя себе места в просторной комнате брата, она взбудораженно крутилась из стороны в сторону, загнанно дыша, как после долгого бега, её пылающие дикой яростью бездонные глаза так и метали разящие молнии, тщетно ища желанную цель, а подёрнутый слепой жаждой неминуемого возмездия взгляд неосознанно блуждал, резал по знакомым лицам, но словно не узнавал их, отягчённый туманом закоренелого возмущения. И лишь не испытывающий ни капли смущения Сулейман, к великому замешательству Ибрагима, неизменно держался поблизости от бушующей девушки, не сводя с неё странно-сочувствующего взгляда, но само лицо его при этом оставалось непроницаемым и каким-то задумчивым, так что не представлялось возможным достоверно распознать его потаённые эмоции. Позади своего рабочего стола, расчищенного от всяких бумаг, что лежали сложенными аккуратными стопками на краю, в мертвенной неподвижности замер Кинай: сильные руки, обнажённые по локоть закатанными рукавами льняной рубахи, упирались в твёрдую поверхность и мелко дрожали от напряжения, голова оставалась опущенной к широкой груди, что чаще обычного вздымалась и опадала в такт прерывистому дыханию, и его хищных глаз, как ни старался Ибрагим, он поймать не мог, и оттого сердце османского воина только сильнее сжималось от нехорошего предчувствия. Глубокое молчание ошарашенного случившимся капитана не сулило ничего доброго, обративший на его неуравновешенное состояние всё своё предельное внимание визирь каждой клеточкой собственного тела ощущал копошившийся внутри Зверя испепеляющий гнев, что в исступлении искал способ высвободиться из бренной оболочки, подвергнуть заслуженной каре незримого врага, посмевшего столь дерзко и безнаказанно покуситься на жизнь священного животного, но каждый раз только беспомощно подавлялся, чтобы потом через пару мгновений расцвести вновь и стать более беспощадным. Хотя расшатанное самообладание Киная вызывало у Ибрагима некоторые опасения, по-настоящему неусыпно и бдительно он наблюдал только за одним человеком, отныне превратившимся в единственный оплот всех его подспудных подозрений: расположившись прямо около капитанского стола, хмурый Кит внешне выглядел таким же, как все — растерянным, озлобленным и негодующим, — его немигающий взгляд бесцеремонно буравил спину Киная, подневольно вынуждая Ибрагима выжидающе прищуриваться, ядрёные глаза цвета мутной болотной воды сияли необычайно ярко и выразительно, преисполненные некой сокровенной уверенности, но в них неисправимо настороженный воин втайне замечал ту самую первобытную жажду, ту самую взлелеянную ненависть, от которой ослеплённого непобедимой неприязнью визиря бросало в цепенящий озноб. Роковая правда уже давно была известна ему, непрошеные вмешательства наивных сомнений искоренялись мгновенно и без каких-либо сожалений, и безусловная решимость крепла с каждой безвозвратно утраченной минутой, всё настойчивее убеждая предъявить первые обвинения. Кому, как не Абану, совершить такое подлое преступление? У кого ещё могла подняться рука, чтобы так варварски изувечить ни в чём неповинное существо?       «Но ведь Кит один из них, член Морского братства, — назойливо нашёптывал в разгорячённом сознании надоедливый внутренний голос, снова и снова пресекая смелые попытки Ибрагима улучить мускулистого моряка в осуществлённом злодеянии. — Для них дельфины священны и неприкосновенны, они почитают их. Так неужели Абан может оказаться настолько жестоким и коварным? Или ты просто хочешь, чтобы он был таким?»       — Мы так и будем сидеть сложа руки и делать вид, будто ничего не случилось?! — резко и неожиданно выпалила порывисто крутанувшаяся на месте Фурия, неистово сверкнув обезумевшими от бешенства глазами, так что все присутствующие так или иначе испуганно вздрогнули, неприятно поражённые надтреснутым хрипом её срывающегося голоса. — Около нашего судна нашли труп дельфина! Дельфина, морского ежа мне в глотку! А вы расселись тут и воды в рот набрали!       — Успокойся, Фурия, — изумительно холодно для своего раззадоренного настроя бросил сестре Кинай, впервые за минувшее время взметнув на собравшихся затянутый ледяным озлоблением тяжёлый взгляд, и в упор уставился на вспылившего старпома, предупреждающе блеснув одержимыми глазами. Прекрасно видя, каких неимоверных усилий стоило капитану сохранять должное хладнокровие, Ибрагим весь подобрался, готовый к тому, что в каюте вот-вот вспыхнет ожесточённая ссора. — Мы все потрясены и огорчены произошедшим, но не нужно предаваться панике. Тот, кто это сделал, наверняка только и ждёт того, чтобы мы потеряли контроль и устроили грызню между собой. Давайте все возьмём себя в руки и обсудим всё на холодную голову.       — А что тут обсуждать? — дёргано повёл поникшими плечами удручённо нахмурившийся Халим, сведя к переносице свои пушистые седые брови, и обратил на Киная зловеще сумрачный взгляд, изборождённый смиренной обречённостью. — Ибрагим уже всё сказал: кто-то намеренно убил этого дельфина, чтобы объявить нам войну. Он специально подбросил труп к нашему судну, чтобы лишить нас поддержки этих животных. Вы знаете, они не прощают пролитой крови своих собратьев. Так что, какую бы цель ни преследовал убийца, одного он точно добился: теперь мы остались без защиты и покровительства.       — Но кто мог осмелиться на такое? — чуть выступив вперёд из скопления рассеянных теней, подал затравленный голос обеспокоенный Тимьян, зябко поёжившись, и бегло оглянулся вокруг себя, словно подозревал, что таинственный преступник тотчас набросится на него из засады. — Неужели пираты? Но… За прошедшие несколько недель мы ни разу не увидели их корабль! Каким образом они провернули такое злодейство у нас под носом, оставшись незамеченными?       — Я наблюдал за горизонтом и днём и ночью! — запальчиво воскликнул в своё оправдание встрепенувшийся Грач, явно почуяв задребезжащее в воздухе невысказанное обвинение, и резко обернулся на притихшего лекаря, напряжённо задрожав всем своим стройным станом. В его округлённых от неподдельного замешательства глазах Ибрагим в приступе щадящего сожаления различил похороненную в неведении ото всех жгучую обиду. — Клянусь, никаких пиратов не было и в помине! Я бы никогда не смолчал о таком!       — Тише, мой юный друг, никто тебя не винит, — как можно мягче рокотнул молодому дозорному проницательный Шамиль, успокаивающе дотронувшись до затвердевшего плеча Бахтияра, и затем, провожаемый бесконечно признательным взором своего присмиревшего приятеля, выпрямился во весь свой рост и твёрдо посмотрел прямо в ледяные глаза Киная, с достоинством выдержав его прожигающий насквозь взгляд. — Однако, в словах каждого из нас есть доля правды. Реис, мы должны что-то предпринять. Вполне возможно, что пираты здесь и ни при чём. Возможно, этот кровожадный убийца скрывается среди нас.       Если раньше Ибрагим пребывал в устойчивом убеждении, что после внезапного убийства одного из дельфинов ничего впредь не обескуражит экипаж «Свободного» ещё больше, то теперь он осознал, что недооценил предел их смятения: все, как один, ошеломлённые подобным заявлением моряки обернулись на оставшегося пугающе невозмутимым штурмана и вперили в него одинаково потерянные взгляды, полные беспомощного недоумения и назревающго страха. Вопреки тому, что Ибрагим действительно восхищался природным умом и неподкупной бдительностью Кошачьего Глаза и полностью разделял его болезненные предположения, всё же он придерживался мнения, что не стоило во всеуслышание объявлять о затаившемся на корабле беспощадном убийце, по крайней мере, до тех пор пока не схлынет первая волна мучительных противоречий. Теперь же, помимо окрепшего смятения и возросшей паники, члены единой команды, собравшиеся в одном помещении, метали друг на друга беглые взгляды, окутанные зыбким подозрением, пристыженно сторонились друг друга, избегая встречаться потемневшими глазами, и треснутый воздух вокруг них затянулся удушливым дымом убийственного недоверия, затрудняя каждый и без того боязливый вздох. Немыслимое отчаяние захлестнуло бессильно наблюдающего за этой разительной переменой Ибрагима: нерушимая сплочённость отважной команды начинала распадаться у него на глазах, а ведь именно этого они не могли допустить, находясь на пороге кровопролитной войны. В приступе мерзкой безнадёжности остолбеневший воин в ужасе переглянулся с застывшей рядом с ним Пегах, молчаливо ища у неё поддержки, однако седовласая девушка была встревожена не меньше него и с всепоглощающим страхом следила за ходом жарких обсуждений, не считая правильным и необходимым вмешиваться.       — Ч-что ты такое говоришь, Кошачий Глаз? — уже не пытаясь замаскировать обуревавший его невольный испуг, пролепетал сражённый в самое сердце Тимьян, во все глаза уставившись на пугающе непроницаемого штурмана, и заторможенно переглянулся с Севером, который непонимающе нахмурился, всем своим видом выражая решительное несогласие. — Разве кто-нибудь из нас способен на такое бесчестие? Нет, это уму непостижимо… Я не верю…       — Я тоже, — без доли постыдных колебаний заявила Дельбар, дерзко вскинув голову, и смерила Шамиля откровенно враждебным взглядом, надменно отвернувшись. — Пираты хитры и проворны, они могут учинить всё, что угодно. Наверняка это их рук дело. Ни к чему забивать себе голову беспочвенными догадками.       — Я всего лишь хочу выяснить правду, — настолько взвешенно и размеренно, насколько позволяло ему атаковавшее его тайное возбуждение, ответил Фурии Шамиль, скользнув по ней посуровевшим взглядом, и мышцы его челюстей ритмично напряглись, когда он с силой сцепил зубы, будто сдерживая себя. — Мы должны разоблачить врага, кем бы он ни был, пока он не убил кого-нибудь ещё. Если у кого-нибудь есть что нам рассказать, пусть он сделает это прямо сейчас.       «Это твой шанс! Расскажи им всё, что видел! Давай, не медли!»       — Зачем же утруждать себя лишними заботами? — внезапно прозвучал откуда-то из глубины каюты вкрадчиво-медовый голос, глубокий и притворно невозмутимый, и в груди у собравшегося с мыслями Ибрагима всё в ужасе похолодело, так что на несколько мгновений он лишился дара речи. Захлопнув открывшийся было рот, он медленно повернулся к стоящему около стола Киту, чьи горящие непримиримой неприязнью коварные глаза беззастенчиво впились прямо в обречённо искажённое лицо оторопевшего воина, полыхнув мстительным торжеством. — Среди нас есть чужаки, которые плевать хотели на наши обычаи и традиции. Или вы всё ещё готовы слепо доверять этим наглым османам?       Праведное возмущение застряло в горле вознегодовавшего Ибрагима невысказанным осуждением, заставив его в неверии отшатнуться, как при сокрушительном ударе, и в порыве нешуточного замешательства он воззрился на явно удовлетворённого его неподдельной реакцией Кита уязвлённым взглядом, не находя слов в опровержение столь грязной клевете, а тот между тем втайне наслаждался его предательским смятением, пряча от посторонних глаз наглую ухмылку. Нестерпимая ярость ненасытным пожаром заполыхала в воспрянувшем сердце оскорблённого визиря, окрепшая ненависть понемногу затуманивала ему светлый рассудок, толкая на совершение непоправимой оплошности, но теперь ему было всё равно на то, что правдивые обвинения так и остались при нём, не достигнув ушей капитана. Сейчас ему отчаянно хотелось любой ценой отстоять неприкосновенную честь Османской Династии, во что бы то ни стало оспорить ничем не подкреплённые упрёки его негласного противника, и, судя по всему, такое желание возникло не только у визиря. Решительно расправив широкие плечи и бесстрашно шагнув вперёд, прямо под несбиваемый прицел чужого испепеляющего взгляда, охваченный тихим недовольством Сулейман с не меньшим напором атаковал надменного моряка зловеще свирепым взором, с безукоризненным мастерством влившись в незримое противостояние, заранее обречённое на неравную борьбу. В неприступном безмолвии наблюдая за равзернувшейся перед ними невербальной схваткой, застигнутые врасплох моряки только начинали осознавать всю непостижимую глубину высказанных обличений, силясь тщательно обдумать все за и против, однако потерявший всякое терпение Ибрагим уже не мог ждать, когда кто-нибудь из них заявит о своём мнении. Измотанный бессонной ночью, сбитый с толку внезапным убийством, придавленный к земле тяжким грузом невыразимых подозрений, он больше не находил в себе достаточно хвалёной выдержки, чтобы с достоинством ответить на несправедливые нападки Кита, и, когда искрящиеся напротив него самоуверенные глаза насмешливо прищурились, он, наконец, дал волю взрощённому внутри него отсвервенению.       — Да как ты можешь обвинять нас в таком бесчинстве?! — забыв о всяких приличиях и напускной вежливости, повысил дрожащий от умопомрачительного гнева голос Ибрагим, с досадой сбрасывая со своего плеча изящную ладонь Пегах, попытавшейся привлечь его внимание предупреждающим прикосновением. — Османы не разбойники и не варвары, чтобы опускаться до подобной низости! Или всё, что мы сделали за эти дни, для вас совсем ничего не значит?! Где же ваше доверие?       — Лично я никогда не стану доверять тебе, салага, — с неприкрытым презрением фыркнул ничуть не смущённый Кит, высокомерно вздёрнув подбородок, и вконец рассвирепевший воин едва сдержался, чтобы не отвесить хорошую пощёчину по его изрытому уродливыми шрамами грубому лицу. — Ведь именно ты принёс нам ужасную весть об убийстве дельфина, ты первым увидел его труп. Так, может, ты и сотворил всё это? Кстати, за всю эту ночь никто ни разу не увидел ни тебя, ни твоего султана. Где вы оба пропадали, скажите на милость?       — Ибрагим всё время был со мной, — неожиданно вмешалась в разгорячённые разборки Пегах, с некоторым трудом выдавив из себя трепещущий голос, и на удивление твёрдо посмотрела на пышущего неукротимой злобой моряка, демонстративно занимая место по левое плечо от османского воина. — Вы же все слышали его рассказ. Мы вместе нашли бездыханное тело дельфина и сразу поспешили доложить капитану.       — Ну а мы с Сулейманом с самого заката занимались заточкой оружия, — с намёком на вызов заявила Дельбар, стрельнув в сторону явно раздосадованного Абана возмущённый взгляд, и поравнялась с застывшим на одном месте Сулейманом, преданно покосившись на него. Значение этого мимолётного взора почудилось Ибрагиму чересчур проникновенным и таинственным, и снова он с неотвратимой ясностью понял, что в словах старпома не было ни капли правды. — Ни он, ни Ибрагим не имеют к этому убийству никакого отношения, за это я могу поручиться.       — Это правда, Кинай реис, — усмирив захлестнувшее его исступлённое бешенство, гораздо более спокойно обратился Сулейман к молчавшему до сих пор капитану, с усилием расслабив приведённые в тонус мышцы плечевого пояса, и в привычной властной манере спрятал руки за спиной, одновременно в этим демонстрируя не только неотчуждаемость собственного авторитета, но и отсутствие какой-либо угрозы. — Мы никогда бы не позволили себе опуститься до такой дикости. Мы глубоко уважаем и почитаем ваш образ жизни, хотя поначалу относились к нему враждебно. Я, как султан Османской империи и повелитель всего подлунного мира, даю тебе слово, что мы не причастны к убийству.       — Я верю вам, султан Хазретлери, — без какого-либо недозволенного промедления отозвался Кинай, с неподдельным почтением кивнув Сулейману, и затем выпрямился, по очереди окинув всех своих матросов пристальным взглядом. — Мы не станем никого обвинять, пока не получим доказательства чьей-либо вины. А пока что мы усилим охрану судна, будем патрулировать его денно и нощно. Кошачий Глаз, Добряк, Ибрагим, вы заступаете в первый дозор сегодня же ночью. Всем остальным вернуться в свои комнаты и не выходить до утра. Завтра мы ещё раз всё обсудим.       Находясь под не самым приятным впечатлением от всего происходящего, не посмевшие выступить против железной воли своего лидера моряки послушно начали стягиваться к выходу из каюты, на прощание склоняя головы перед капитаном, и ещё до того как все они один за другим покинули комнату, Ибрагим расслышал их заговорщические перешёптывания, что подобно неотступному призрачному рою преследовали его даже тогда, когда он, распрощавшись с Кинаем, нырнул под сень сумрачного коридора, с невиданным наслаждением стряхивая с себя порочное клеймо гнусного предателя. Приходилось признать, что в неумелых оговорах Кита звучала ничтожная доля недостойной правды, однако Кинай явно не поверил в его обвинительные речи, что лишний раз доказал, решив отправить османского визиря в первый ночной патруль наравне с другими своими товарищами. Пока что время и возможности играли на руку не отказавшемуся от собственных подозрений воину: бессонная ночь, во время которой ему будет дозволено безнаказанно рыскать по судну в поисках неизвестной угрозы, станет идеальным прикрытием для очередной слежки за Китом, а это означало, что совсем скоро, не без помощи всемогущего Аллаха, Ибрагим разоблачит бессовестного матроса, решившегося на позорное предательство. С огромным трудом заставив себя отпустить Пегах в её комнату, преисполненный неискоренимого мужества воин с готовностью приосанился, мгновенно взбодрившись с предчувствием долгожданной охоты на трусливого убийцу, и в сопровождении самых надёжных друзей, которым беззаветно доверял, углубился в матовую черноту быстро опустевшего коридора, потонувшего в непроглядном ворохе смутных теней.

***

      По обоюдному согласию заступившие в ночной дозор патрульные поделили между собой главные отсеки корабля: Шамиль, дабы обезопасить капитана и его старпома, вызвался сторожить коридор, ведущий к их комнатам; на совести Халима осталась верхняя палуба, где, за исключением бдительного охранника, находился также рулевой Эсин, не желающий допускать того, чтобы «Свободный» сбился с курса; Ибрагим же занял пост около трюма, хорошо знакомого ему ещё по той поре, когда он сам на пару с Сулейманом коротал дни в заточении, будучи пленником. Не то чтобы выбранное место ему особо понравилось: именно в самой нижней части судна ночной мрак сгущался до рези в глазах, напоминая сплошное непроходимое марево, что значительно затрудняло наблюдения, так что даже прихваченный с собой масляный фонарь не спасал положение, расчищая пространство только рядом с воином, но не там, куда был нацелен его зоркий взгляд. Вдобавок к прочим неудобствам, около пустующего трюма неизменно прогуливался адский холод, самым беспринципным образом проникающий в заледеневшие недра неподвижного тела сквозь непродуваемую одежду, и достаточно быстро Ибрагим замёрз до ноющей боли в окоченевших мышцах и жуткого хруста в застуженных костях, не удовлетворившись ничтожной толикой пылкого тепла, безвозмездно предоставленного ему маленьким огоньком пылающей лампады. На протяжении нескольких безвременно пролетевших мимо минут игнорирующий сонливую усталость воин мужественно терпел бесцеремонное давление неизгонимой промозглости, не поддаваясь снедающему его вездесущему ознобу, но не обращать внимания на пробившую всё его оцепеневшее тело предательскую дрожь ему удавалось до тех пор, пока его не посетило непристойное осознание, что дрожит он не только от холода. Сдавливающая тяжесть плохого предчувствия ощущалась слишком явственно и настойчиво, словно некая божественная сила, осведомлённая о ближайшем будущем, беспрестанно толкала его куда-то прочь из трюма, то ли подальше от скрытого прибежища коварного убийцы, то ли, наоборот, на роковую встречу с ним, туда, где он вот-вот собирался нанести свой следующий непоправимый удар. Самые разные болезненные фантазии, подкреплённые леденящими кровь представлениями о какой-то особо зверской расправе, бушующим океаном плескались в опустошённой голове Ибрагима, сломленной нещадным недомоганием, и чем ярче становились его воображаемые видения, с пугающей точностью воплощающие все его глубинные страхи, тем труднее он удерживал себя на одном месте, так и норовя добровольно перешагнуть эту почти стёртую грань между ополчившейся против него реальностью и невыносимо правдоподобным вымыслом. Горькая, вместе с тем неоспоримая правда притаилась совсем близко, беззастенчиво караулила за каждым углом, выжидая удобного момента, чтобы заявить о себе, безотчётные сомнения постепенно отравляли благородное сердце, вынуждая его биться в удвоенном темпе, и медленно, но верно беззвучно вопящая откуда-то изнутри бесконтрольная тревога поселялась в не поддающейся смущению душе, поднимая со дна бестрепетные импульсы крепнувшего хладнокровия. Внезапно бесследно померкли досаждающие притязания дьявольского холода, разом отступив подальше от напоённого непоколебимым бесстрашием существа, маячившие впереди хитрые тени растеряли былую напористость и пугливо разбежались, подобострастно преклоняясь перед отбросившим всякую неугодную робость обывателем, смело прокладывающим себе свободный от несуществующих препятствий путь, ведущий его на свидание с самой смертью. Будто зарядившись незатухающей яркостью, распалившийся огарок миниатюрной застеклённой свечи воссиял среди всепоглощающей тьмы, преданно указывая воспрянувшему духом стражу единственно верную дорогу, и вот бесприютный трюм остался далеко позади, сиротливо заброшенный и всеми забытый.       Не давая себе возможности передумать, Ибрагим стремительно преодолел первую крутую лестницу, выбравшись из пропитанного нестерпимой прохладой корабельного дна на следующую палубу, и тут же настороженно замер около решётчатой дверцы, тщательно прислушиваясь к окрестным звукам. Ответом на его вороватые проникновения послужила мёртвая тишина, ни шороха, ни шёпота не раздалось среди тёмных деревянных стен, окутанных сонным умиротворением, которое, впрочем, омрачалось непобеждённым волнением, грозящим в любой момент смениться настоящим разрушительным страхом. Перед собой пригнувшийся к полу Ибрагим видел лишь чернильное полотно непреодолимой темени, исполосованной тусклыми вкраплениями воспламенённого где-то под потолком огненного сияния, щедро преподнесённого жилой палубе несколькими намеренно не потушенными лампадами, смиренное отсутствие какого-либо постороннего движения порядком напрягало его, так что на какой-то устрашающий миг он подумал, будто остался совсем один на всём необитаемом корабле, навеки заколдованном магией беспокойного сна. Самозабвенно ловя непрекращаемый трепет собственного сдержанного дыхания, Ибрагим бесшумно выпрямился, посветив себе ближайший путь чуть померкнувшим фонарём, после чего с предельной осторожностью, ступая легко и беззвучно, словно заправский охотник в преддверии удачного улова, обогнул небольшое помещение лазарета, где находилось пристанище Тимьяна, и на пару ничтожно коротких мгновений задержался между одуховторённой обителью лекаря и просторной комнатой, служившей для проведения трапез. Здесь непрерывная цепь зарождённых по чьей-то чужой прихоти взбледнувшихся лампад почему-то резко обрывалась, а дальше, аккурат вдоль маленького коридорчика, где располагались каюты капитана, старпома и двух османских воинов, перед неприятно удивлённым визирем простиралась кромешная тьма, и от неё противно веяло чем-то неизвестным, неимоверно опасным, таящим внутри себя ту самую смертельную угрозу, что беспрепятственно блуждала по прежде защищённому судну, вселяя дикую панику в его обманутых обитателей. Мнительный холодок застенчиво проскользнул вдоль вытянутого позвоночника сосредоточенного воина, сковывая каждую жилу его подтянутого тела ледяными цепями, однако, прежде чем непрошеная оторопь завладела его неподатливым существом в попытке отобрать бесценное самообладание, визирь решительно подавил зябкую дрожь и смело, при этом вдумчиво взвешивая любое своё движение, двинулся в глубь сужающегося коридорчика, чувствуя, как едва заметно прогибаются старые доски под его выверенной поступью, не издавая ни единого скрипа. Неугомонное сердце чаще положенного отмеривало утраченные необратимо мгновения, то ли подгоняя затаившего дыхание воина, то ли уговаривая его повременить и отказаться от этой затеи, только Ибрагим, упрямо оставаясь безучастным к собственным внутренним ощущениям, продолжал идти навстречу жадно лижущему стены и пол ненасытному мраку, пока не ощутил, что сговорчивые тени безропотно сомкнулись у него за спиной, приветливо принимая в своё суровое царство нового посетителя, несущего им уничтожающий свет. Как бы сильно ни напрягал визирь все свои обострённые донельзя чуткие чувства, как бы ни убеждал себя, что всё находится под его строжайшим контролем, всё-таки даже ему не довелось уловить эти устрашающие колебания подозрительно неподвижного воздуха, различить оскверняющие жуткую тишину бесшумные поползновения постороннего звука — звука чьих-то чужих, умело поставленных шагов, звука похороненного в груди дыхания и режущего слух пронизывающего звона ещё не тронутого клинка.       А потом раздался крик.       Прозвучавший где-то впереди короткий пронзительный вопль, приправленный беспомощным изумлением и неподдельным страхом, резко оборвался, даже не успев достичь самой высокой ноты, но от услышанного Ибрагима уже бросило в цепенящий холод, так что на пару неимоверно ценных секунд он обескураженно замер — с заледеневшей в жилах кровью, с застрявшим в горле потрясённым вздохом, с немым недоумением в распахнувшихся от мимолётного испуга глазах, ничего не видящих и неисправимо бесполезных в обители слепящей темноты. Долгие годы воинской выучки, однако, наградили его молниеносной реакцией, поэтому прежде чем прожорливый страх окончательно подчинил себе его недопустимо смятённую душу, он стремительно, не разбирая дороги, бросился бежать в сторону бесцеремонно прерванного истошного крика, в приступе подкашивающей паники не узнавая до боли знакомого голоса, столь безуспешно попытавшегося позвать подмогу. В разбухших от несметного напряжения висках исступлённо пульсировала лишь бессмертная, до низости ничтожная надежда: хоть бы успеть, хоть бы не было слишком поздно, хоть бы настичь неприятеля до того как он бесследно скроется, в очередной раз избежав заслуженного наказания. Показалось ему, или из самого конца коридора доносилась какая-то возня, похожая на чьё-то суетливое бегство?.. Отбросив прочь беспочвенные предположения, Ибрагим изо всех сил рванул вперёд, распалённый прошившей его праведной яростью, бездумно прорываясь сквозь тенистую преграду, всего лишь какие-то несколько шагов отделяли его от таинственного беглеца, в порыве безумствующего возбуждения он выхватил из-за пояса смертоносный кинжал, готовясь при первом же признаке угрозы вонзить его в гнусную плоть предателя… И внезапно остановился.       Невыразимая боль ожесточённо сдавила грудь вместе с беззастенчиво оборвавшимся дыханием, скрученное в тугой узел от захватившего его бесполезного сожаления сердце с явным трудом продолжило зациклено биться, перед этим бесповоротно пропустив назначенный ему удар, из-за чего внутри поселилась такая выжигающая пустота, что из оплетённой зыбким туманом головы разом выпорхнули все приземлённые мысли, кроме одной: он опоздал. Застеленные дымчатой пеленой остекленевшие глаза в бессильном неверии изучали распростёртое перед ними неподвижное тело, застывшее в какой-то немыслимо небрежной позе, ослеплённый смутным ошеломлением взгляд заторможенно полз по знакомой поджарой фигуре, бесстыдно растянувшейся под ногами османского воина, выхватывал из разбавленной жидким огненным сиянием тьмы разбросанные в спутанном беспорядке золотистые волосы, чьи растрёпанные пряди с нарочитым изяществом ложились на точёное, мертвенно бледное лицо, ещё совсем недавно такое живое и выразительное. С оттенком безутешного испуга, смешанного с крайним замешательством, бессмысленно и опустошённо смотрели куда-то в потолок распахнутые разноцветные глаза с поблёкшими радужками, в безвременно пресечённом вопле замерли приоткрытые губы, и от этого пугающего зрелища ноги Ибрагима ослабленно подогнулись, так что он едва не рухнул на колени рядом со своим другом, ставшим очередной безвинной жертвой беспощадного убийцы. Сдавленный стон бесполезного отчаяния застопорился в опалённой ледяным жаром груди, отравленного едким запахом смерти воздуха стало катастрофически не хватать, перед отрешёнными глазами всё поплыло, и глубоко поражённого воина мучительно затошнило от забившегося ему в нос стального аромата только что пролитой крови. Где-то в глубине сломленной невосполнимой потерей души ему всё ещё хотелось верить в невозможное чудо: пусть это просто потеря сознания от пережитого шока, пусть всему виной окажется серьёзная, но вполне излечимая рана, пусть этот навеки обездвиженный взгляд, раньше излучающий светлую мудрость и безоговорочное понимание, вдруг каким-то волшебным образом вновь оживёт и посмотрит на Ибрагима с безмолвным облегчением, а легко узнаваемый раскатистый голос позовёт его по имени, чтобы предупредить о грозящей ему опасности. Но рваная, нанесённая с подлым умыслом со спины ужасная рана, с откровенным бесчинством пересекающая чужую тонкую шею аккурат поперёк безжалостно перерезанной глотки, выглядела настолько извращённой, страшной и отвратительной, что горькая желчь подкатила в онемевшему горлу Ибрагима, а всё его подавленное немыслимым недомоганием тело вдруг разом обмякло, сокрушённое безудержной дрожью. Вязкая, в темноте тронутая насыщенным вишнёвым отливом кровь медленными, упругими толчками вытекала из изодранных краёв углублённого пореза, впитываясь в студёный пол и растекаясь по нему бесформенными лужами, червонные капли окропили одежду и побелевшую кожу, покрываясь угрожающими бликами под прицелом робко мигающего в лампаде пламени. Охраняющий капитанскую каюту Шамиль был мёртв, целенаправленно и жестоко убит кем-то из своих товарищей, а непойманный убийца, обогривший свои руки его кровью, по-прежнему плутал где-то рядом или, может быть, уже добрался до своей следующей жертвы, с неусыпным стражем которой только что столь кровожадно расправился. Скованный ледяным ужасом, Ибрагим с огромным усилием заставил себя оторвать обезумевший от горя взгляд от бездыханного трупа и в упор воззрился на плотно прикрытую, с виду нетронутую дверь комнаты Киная, безошибочно распознав на обшарпанной деревянной поверхности громкие следы искусного взлома, что могло означать только одно.       Враг уже внутри.

***

Воспоминание, в котором совершается

покушение.

Сентябрь 1517 года, окрестности Манисы.       Непроходимая тенистая роща, вся пропитанная терпким, умопомрачительным ароматом пожухлой, иссушенной листвы, демонстративно принарядилась роскошным убранством, набросив на себя расшитое яркой позолотой и алеющим багрянцем платье, утончённо разукрашенное редкими янтарными вкраплениями, точно выведенной чьей-то умелой рукой искусной вышивкой. То тут то там лучисто вспыхивали ослепительные огненные примеси, обольстительно подсвеченные зенитным, мирно отдыхающим в уютной поднебесной колыбели солнцем, так что создавалось завораживающее впечатление, будто разодетые в богатые, отделанные природным золотом наряды деревья полыхали пышным пожаром, что вздымался к самым их цветастым верхушкам и жадно лизал янтарными языками покатый склон лазурного горизонта, тронутого несмелой синевой. С некоторой поспешностью заявившись в прекрасные окрестности Сарухана, ранняя осень, поистине царственная и восхитительная, уже вовсю хозяйничала в щедрых охотничьих угодьях поместья, насылая на разомлевший в уютных ласках блаженного тепла лес первые ненавязчивые притязания ущемляющего холода, и заведомо предупреждённые о приближении щадящих, но оттого не менее неприятных морозов дикие обитатели поспешили попрятаться в свои утеплённые логова, дабы своевременно отыскать себе надёжное убежище, способное защитить их от зимних невзгод. Уже задули первые ледяные ветра, разгоняя по уставшей земле сонливое оцепенение, уже постепенно истлевало последнее, самое дорогое присутствие порой мучительного, но всё же ублажающего летнего зноя, уже печально и обречённо опадали постаревшие, умирающие листья, бесстыдно лишённые великолепной изумрудной окраски: жалко скукожившись, они плавно ложились на обнажённую почву, все изрытые извилистыми морщинами, и там готовились испустить свой предсмертный вздох под беспечными шагами целеустремлённых, слишком занятых собственными заботами существ, чьи ноги безжалостно топтали шуршащий лиственный ковёр, кромсая его и превращая в однородное месиво. Не столь притягательно и благодатно сверкало чуть спустившееся вниз по светлому небу померкшее солнце, за минувший тёплый сезон истратившее всё своё бескорыстно греющее тепло, но вездесущие лучи его продолжали бережно, словно извиняюще ласкать недовольную землю, как и прежде расчерчивая её полосатым узором из перемешанных между собой света и тени и преломляясь за могучими спинами мощных дубов и клёнов, чьи пожелтевшие кроны препятствовали им подобраться к затаённым лесным опушкам, сокрытым непроницаемым сумраком.       Хотя с наступлением прохладной осенней поры поистине удачные уловы случались реже обычного, будто вымершая с исчезновением упоительного летнего процветания опустевшая роща по-прежнему встречала в своих осиротевших чертогах неумолимых, жаждущих отменного развлечения охотников, которых в вожделённом стремлении загнать пару осунувшихся оленей не могли остановить даже первые ночные заморозки. Именно таким заядлым звероловом издавна слыл султан Селим, предпочитающий заниматься своим излюбленным ремеслом круглый год, невзирая на возможные трудности и почти полное отсутствие в зимний период какой-либо приличной дичи: задержавшись в санджаке сына на лишние несколько дней после проведения свадьбы дочери, он не преминул воспользоваться отличным шансом отправиться на охоту в знакомые ему по молодости манисские леса, такие же тернистые и неисхоженные, как и во время засушливого лета. Только единожды Ибрагиму довелось сопровождать падишаха на охоте, правда произошло это очень давно, когда он ещё был несмышлённым юнцом, да ему и не особо хотелось возбуждать в памяти все подробности той постыдной ситуации, из-за которой его знакомство с отцом шехзаде оказалось безнадёжно испорчено, а его самого заслали на эту ловлю вместо предполагаемого наказания. Теперь же всё обстояло иначе, Селим изъявил вполне обдуманное желание взять с собой в лес Сулеймана и его близкого друга, не высказав при этом ни доли какого-то настораживающего пренебрежения или десонтративного снисхождения, кроме того, себе в сопровождающего, помимо неотлучной охраны, он выбрал молодого визиря Айяса пашу, знакомого Ибрагиму по прошедшему свадебному торжеству, где они впервые пересеклись. Такой доверительной компанией юный воин остался более чем доволен: пока Сулейман в соответствии с дворцовым этикетом следовал по пятам за своим отцом, не смея хотя бы на дюйм сократить выдержанное между ними расстояние, Ибрагим всю дорогу через осенний, запятнанный бледной желтизной лес непринуждённо общался со своим новым приятелем, беззастенчиво обсуждая с ним самые разные темы, беспечно посмеивался, когда тот делился какими-нибудь забавными историями, и на время этой дружеской беседы даже забыл, что разговаривает не с кем-нибудь, а с визирем султана, которому обязан оказывать должное почтение. Полностью проникнувшись открытой и честной натурой молодого воина, Айяс и не думал понукать его за проявление недозволенной смелости, напротив, всячески раззадоривал и веселил его, держась с ним просто и бесхитростно, на равных, словно не существовало той непреодолимой грани, что разделяла их социальное положение в строгой дворцовой иерархии. Пожалуй, впервые продолжительный, но ничуть не утомляющий путь до первой остановки небольшого отряда Ибрагиму понравился больше, чем предстоящая охота, однако ненасытное, приятно возбуждающее предвкушение разгорелось в нём с новой силой, когда возглавляющий маленькую группу Селим объявил, наконец, о начале отстрела.       Раздражённая необходимостью стоять на одном месте Венеция нетерпеливо взрыла острым копытом податливую сухую почву, зашуршав примятым покровом преждевременно опавших листьев, раскрашенных бледной позолотой, и явственно ощутивший её неподдельное воодушевление Ибрагим требовательно дёрнул на себя кожаный повод уздечки, призывая неугомонную кобылу к тишине, после чего успокаивающе похлопал её по жилистой шее, запуская пальцы в шелковистую белую гриву. Притаившись в густых зарослях разрежённого подлеска, под надёжной сенью тонких, причудливо переплетённых друг с другом ветвей, обременённый столь же неуёмным азартом молодой воин с недюжинной выдержкой ожидал соответствующего приказа от Сулеймана, что скрылся в хитросплетении лесных дебрей с другой стороны, так что из своего убежища Ибрагим никак не мог разглядеть его сплошь бурый кожаный кафтан, безупречно сливающийся с пёстрыми окрестностями. Запримеченная двумя неискушёнными охотниками беспечная лань невозмутимо паслась на небольшой опушке в нескольких шагах от того места, где спрятались друзья, неспешно пощипывая редкую, уже порядком засохшую и умертвлённую первыми холодами траву, её тонкие, стремительные ноги то и дело перетаптывались по бугристой земле, создавая едва уловимый шорох, а отчётливо проступающие под гладкой шкурой жилистые мышцы ритмично подрагивали, когда она переминалась с копыта на копыто или дёргала аккуратной, точёной головкой в поисках лучшего участка сочной зелени. Не сводя с намеченной жертвы исступлённо вожделённого взгляда, подстрекаемый собственным безрассудным волнением Ибрагим с трудом удерживал себя на месте, беспрестанно напоминая себе о приказе шехзаде: эту бесценную, с таким усердием найденную лань они должны были завалить вместе, дабы продемонстрировать Селиму отточенные ими навыки командной охоты, поэтому, следуя предложенной Сулейманом беспроигрышной стратегии, молодой воин из последних усилий воли ждал нужного указания, разрешающего начинать ложную атаку, а между тем ему всё казалось, что юная самка вот-вот сорвётся с места и молниеносным галопом умчится в глубь сумрачного леса, оставив слишком медлительных охотников с пустыми руками. Судорожно облизнув губы, Ибрагим пригнулся к шее насилу усмирённой Венеции, держа наготове лук с натянутой тетивой, и который раз за прошедшие пару минут с безмолвным упованием покосился в сторону кустов, где, незримый для его зоркого взгляда, выжидал подходящего момента Сулейман, будто нарочно изводя своего настроенного на добротную стрельбу напарника бессмысленными чаяниями. Несмотря на не самую тёплую погоду и нечастые проникновения в утробный зев укромной поляны ослабевших солнечных лучей, кожа под светло-бурым, отделанным мягким бархатом в области груди кафтаном Ибрагима вскоре покрылась обжигающей испариной, так что прочная ткань намертво прилипла к его предельно напряжённому телу, неприятно стесняя движения, а волосы под традиционной охотничьей шапкой, окантованной по краям чёрным мехом, взмокли, добавляя и без того изведённому томительным предвосхищением охотнику новые досадливые неудобства. Не чующая настигающей её близкой опасности, безмятежная лань подняла свою острую мордочку, выпрямляя грациозную гибкую шею, и в тот момент, когда её навострённые ушки трепетно дёрнулись в сторону далёкого подлеска, выдавая её мимолётное отвлечение, нашедший взглядом среди непроходимых зарослей сосредоточенное лицо Сулеймана Ибрагим ясно увидел, как тот неприметно кивнул ему, позволяя начать охоту. Сразу же смекнувший всё непостоянство столь щекотливого положения воин взметнул вверх заранее подготовленную стрелу, с силой натянув режущую пальцы тетиву, и, тщательно прицелившись, произвёл неуловимый выстрел, безукоризненно нашедший правильную цель: заострённый наконечник оружия с характерным хрустом вошёл в мягкую почву прямо под передними копытами зазевашейся лани, произведя мгновенный эффект. Испуганное животное, ошеломлённо пофыркивая, попятилось от странного предмета, так неожиданно появившегося перед ним, а потом застигнутая врасплох лань дико вздыбилась, будто отгоняя от себя невидимую угрозу, и стремглав бросилась бежать прочь, прямо на притаившегося за соседними кустами шехзаде, уже настроенного на встречу с загнанной в ловушку добычей. Один точный выстрел — и поражённая в широкую грудь жертва безвольно повалилась на сухую траву, судорожно взбрыкнув подогнувшимися ногами в приступе предсмертной агонии, после чего навеки затихла, больше не пошевелившись: стройные бархатные бока в последний раз прерывисто взметнулись и опали, тонкая струйка светло-алой крови прыснула из пронзённой смертоносной стрелой плоти, пленительно тёплой и пахнущей сладостным мускусом, и опьянённый удачным уловом Ибрагим дал волю охватившему его ликованию при виде убитой лани, намертво сражённой мастерским выстрелом меткого наследника. Разгорячённые превосходно открытой охотой, объединённые общим торжеством друзья с неприкрытым самодовольством покосились на неотступно наблюдающих за ними султанских стражей, которым падишах поручил проследить за всей ловлей напарников, чтобы затем поведать ему обо всём в мельчайших подробностях. Теперь Ибрагим нисколько не сомневался, что Селим, как бы придирчиво и предвзято он ни отнёсся к совместной охоте двух молодых воинов, не сумеет найти повод укорить их в проваленном испытании.       — Отличная работа, Паргали, — восторженно похвалил друга Сулейман, когда оба они спустились со своих лошадей, сполна удовлетворённые первой добычей, и окинул опустевшую, овеянную неприступной тишиной поляну одобрительным взглядом, чуть щурясь от проникающего сквозь огненные кроны пятнистого солнца. — Давай немного передохнём здесь, а потом двинемся дальше. Что скажешь?       — Я согласен, шехзаде, — с нахлынувшим на него райским расслаблением кивнул Ибрагим, только что успев поймать в собственной голове такую же идею, и охотно пропустил наследника к своей кобыле, позволив ему взять её под узды.       Предоставив Рима бдительной страже, Сулейман отвёл покорно следующую за ним Венецию к одному из ближних деревьев и крепко привязал к тонкому стволу молодой осины, ласково погладив присмиревшую под его заботливыми руками лошадь по белой морде и лоснящейся гриве. Украдкой считывая его размеренные, непринуждённо бережные движения бесконечно признательным взором, Ибрагим с растущим умилением заметил, что шехзаде по какой-то неизвестной ему причине особенно сблизился с кобылой своего друга и при любом удобном случае заигрывал и нежился с ней, всячески оказывая ей знаки ненавязчивого внимания. Дружески похлопав окончательно разомлевшую от его лобзающих прикосновений Венецию по упругой шее, Сулейман отступил от неё, вернувшись на середину поляны к Ибрагиму, и тот с приливом тихого, неимоверно приятного ему восхищения проводил возмужавшего наследника откровенно тёплым взглядом, неожиданно обратив внимание на произошедшие с ним завораживающие перемены. Манящий обладатель натренированного поджарого стана, преступивший порог зрелой юности шехзаде держал раздавшиеся в ширине плечи, покрытые коротким лисьим мехом, гордо расправленными, а тронутый заметной щетиной подбородок — уверенно приподнятым, орлиный профиль его с изогнутым носом приобрёл новые, придающие ему властного мужества черты, и его всё такие же пронзительно-голубые глаза глядели более вдумчиво и сдержанно, не изменяя тщательно сберегаемой в их глубинах сокровенной хитринке. Негромко вздохнув, не подозревающий, что превратился в обворожительный объект чужого застенчивого внимания, Сулейман обернулся на Ибрагима и беспечно, с невинным весельем улыбнулся ему, показав ровный ряд белых зубов, на что согретый его искренним восторгом молодой воин не смог не улыбнуться в ответ, уже приготовившись поделиться с ним своими соображениями насчёт их следующей добычи. Однако слишком быстро и пугающе невосполнимо размягчённая, рассеянная атмосфера вокруг облюбованной охотниками поляны переменилась, едкий дух неотвратимого присутствия некой тайной угрозы воровато втиснулся в напоённое раскованным торжеством сердце Ибрагима, вынудив его настороженно скосить в сторону схватившие какое-то непрошеное движение глаза в попытке распознать неизведанный источник странного напряжения. Предчувствие не подвело его: в ворохе ломкого валежника, прямо за спиной усыпившего свою бдительность Сулеймана, возвышалась грозная фигура, облачённая в чёрную одежду, и скользнувший по ней испытующим взглядом Ибрагим задохнулся от захлестнувшего его безотчётного страха, когда заметил нацеленную точно в шехзаде неприятельскую стрелу.       — Шехзаде! — превозмогая одолевающий его панический трепет, что было сил крикнул Ибрагим, стремительно срываясь с места, и порывисто толкнул растерянно оцепеневшего наследника в грудь, так что оба они опрокинулись на землю как раз тогда, когда выпущенная неизвестным убийцей стрела пролетела над ними, тонко просвистев над ухом плохо осознающего происходящее воина.       Очутившись на земле над распростёртым на спине ошеломлённым Сулейманом, поспешно сбросивший с себя секундное потрясение Ибрагим немедленно взметнул в сторону подлого выстрела рассвирепевший взгляд, прижимая взмокшую от волнения ладонь к лихорадочно вздымающейся груди друга и с вырубающим облегчением ощущая, как неистово бьётся его потревоженное сердце, чуть было не остановленное чьим-то гнусным нападением. Смекнув, что его всё-таки обнаружили, незнакомец в чёрном порывисто метнулся в сторону, намереваясь неосязаемо скрыться в спутанном лабиринте поваленных ветвей и щетинившхся колючками кустов, но не теряющий ни мгновения Ибрагим оказался быстрее: неаккуратно отпрянув от застывшего под надёжным прикрытием его разгорячённого тела Сулеймана, преисполненный неутолимого гнева молодой воин торопливо вскочил на ноги и во весь дух припустил за удирающим трусом, на бегу выхватывая из-за кожаного пояса короткий кинжал. Пронзительный звон османского оружия, ведомого его твёрдой, страждущей справедливой расправы рукой, оглушил потонувшего в собственной неиссякаемой решимости Ибрагима, не видящего ничего, кроме ненавистного ему неприятеля, наивно стремящегося избежать заслуженной кары, и все прочие, едва ли доступные для его расплывчатого понимания мысли слились в одно неисчерпаемое, священное желание: во что бы то ни стало защитить своего шехзаде.