Дельфины плавают в шторм

Отвага не означает бесстрашно бросаться на хищных зверей. Отвага совершить это в то время, когда тебе страшно.

Хюррем Султан, «Великолепный век»

4 сезон 1 серия

      Пронзительный, полный неимоверного ужаса крик, несметным ураганом прокатившийся по содрогнувшимся стенам, беспардонно врезался в неприступный купол чужого бестрепетного сна, вынудив его покрыться широкими трещина, и в следующее мгновение призрачная пелена желанного отторжения безвозвратно разорвалась в мелкие клочья, окончательно размывая бренную грань между безмятежными фантазиями и жестокой реальностью. Резко открыв глаза, безвременно пробудившийся Сулейман наткнулся блуждающим взглядом на сплошную непроглядную темноту, что хищно скалилась ему в лицо, извиваясь перед ним самыми извращёнными, необъяснимыми фигурами, грозно порыкивая, наседала на него со всех сторон, беспрепятственно лаская властными прикосновениями неподвижное тело, пугливо убегала в глубь маленькой комнаты, чтобы тихо затаиться среди деревянного каркаса и потом снова двинуться в атаку, навстречу беспомощно застывшему, скованному непреодолимым измождением существу. Ещё совсем недавно такая неприступная, убедительно нерушимая тишина вдруг вмиг заволновалась, сбрасывая с себя ненужную маску обманчивого умиротворения, свободный от усыпляющего наваждения чуткий слух своевольно ловил раздражающий звон где-то за пределами уютной, напоённой терпким теплом обители, внутрь навострившего все свои прежде приспнувшие чувства воина с непривычным напором проникали посторонние шумы, устрашающие шорохи и вороватые звуки, ясно указывающие на чьё-то непрошеное присутствие, всеми упущенное и оттого ещё более опасное. Там, в непроглядно сумрачном коридоре, оставленном на попечение лучших матросов и опытных бойцов, в неведении от спящего экипажа происходил некий роковой переполох, там проворачивал свои грязные интриги непойманный предатель, уже вкусивший опьяняющую сладость пролитой крови, а он, Сулейман, в это время продолжал безмятежно нежиться в удобной постели, тщетно пытаясь поймать ускользнувшее от него зыбкое сновидение. Замершее в груди благородное сердце неприкаянно сбилось с нужного ритма, мгновенно приводя в тонус скованные ледяным ступором расслабленные мышцы, неотвратимый дух забрезжущей на горизонте тайной угрозы выдернул из неугодного оцепенения притуплённую решительность и расчётливое хладнокровие, и окончательно сбросивший с себя мнимую усталость Сулейман стремительно обратился из потенциальной жертвы в неумолимого охотника, невольно осознавшего всю серьёзность неизвестной ему ситуации. Как он мог позволить себе заснуть, зная, что по кораблю безнаказанно разгуливает жестокий убийца? Как он мог поддаться этому обманчивому спокойствию, когда в глубине тенистых коридоров в уязвимом одиночестве блуждал Ибрагим, наверняка одержимый рискованной идеей собственноручно разоблачить преступника? Нешуточный страх на пару ничтожно коротких мгновений посетил смущённую душу Сулеймана, неожиданно подумавшего о своём друге, оставленном наедине со смертельной опасностью, и взметнувшаяся внутри него неугомонная тревога порывисто вздёрнула его с примятых простыней, заставив рывком подняться с постели: неуравновешенное дыхание заполонило его стеснённую ожесточённым смятением грудь, выбираясь наружу с непозволительным шумом, перед привыкшими к беспросветной тьме глазами молниеносно замелькали кроваво-красные пятна, и в приступе досадливого недоумения он встряхнул головой, прогоняя нависший над ним топкий туман. Однако, обречённо потонув в собственных расстроенных чувствах, он совсем забыл о том, что находился в чужой каюте, и притом отнюдь не один: рядом с тихим шорохом зашевелилось чьё-то маленькое, изящное тело, неаккуратно ткнувшись острым плечом ему в бок, и остывшую было кожу, всю покрытую заиндевелой корочкой, обворожительно обожгло постороннее, близкое тепло, неизбежно одаривающее толикой целительного смирения.       — Сулейман? — раздался подле восседающего на узкой кровати султана приглушённый недавним сном, до дрожи знакомый голос, приправленный бездумным непониманием, и, поспешно опустив глаза вниз, падишах ожидаемо отыскал ими обращённое к нему точёное лицо, обласканное ребристой тенью лёгкого замешательства. Заботливо накрытая белым покрывалом до самых своих оголённых плечей, запрокинувшая голову Дельбар изучала османского воина долгим, немного стеклянным взором, постепенно обретающим осознанность и осмысленную ясность. — Что с тобой? Что-то случилось?       — Я кое-что слышал, — не стал лукавить Сулейман, посмотрев на подругу потаённо мрачным взглядом и едва различая в глухой темноте её бездонно чёрные глаза, полыхнувшие взвинченным беспокойством. Тут же взбодрившись после этого настораживающего признания, Фурия резко приподнялась на локте и уже с долей суровой расчётливости воззрилась на султана, немного оробевшего при виде её неподавляемой уверенности. — Крик. Он донёсся из коридора.       — Чей… — безотказно напряжённая девушка предательски запнулась, не сумев выдавить из себя столь роковой вопрос, но её тронутый нещадным волнением взгляд остался твёрд и решителен, никак не сочетаясь с её дрогнувшим голосом. — Чей крик? Ты понял?       — Нет, но это не столь важно, — торопливо бросил Сулейман, всеми силами стараясь подавить остудившее его кровь жуткое предчувствие, и затем в спешке вскочил с кровати, почти сразу отыскав в ворохе сброшенной на пол за ненадобностью одежды свою небрежно скомканную рубашку. — Идём, нужно всё выяснить. Иншалла, ещё не слишком поздно.       Будто подгоняемая изнутри собственным безжалостным ошеломлением, немедленно встрепенувшаяся после слов султана Дельбар с невиданной скоростью выбралась из постели, бесстыдно сбрасывая со своего обнажённого тела льняную простынь, и Сулейман счёл за благо отвернуться, дабы сосредоточиться на самом себе и не впасть в неуместный ступор при виде доступной ему обольстительной откровенности. С некоторой суетливостью он набросил на плечи рубашку, отточенным движением застегнув все пуговицы, за исключением нескольких в районе груди, и затем, не дождавшись, пока Фурия разберётся с собственной одеждой, решительно двинулся в сторону двери, нацелив на неё испепеляющий взгляд. Даже не оборачиваясь, он ощутил, что бесстрашная воительница неотступно следует за ним, преисполненная непоколебимого стремления всё выяснить, и её молчаливое, преданное присутствие рядом приятно согрело сжатое сердце султана, немного ослабив мёртвую хватку вцепившихся в него острых когтей глубинной тревоги. Одним резким движением Сулейман распахнул податливую деревянную дверь, смело ныряя в бескрайний океан слепящего мрака выискивающим взглядом, и бегло, но вместе с тем предельно внимательно осмотрел представший перед ним неосвещённый коридор, почти сразу обнаружив неподалёку первую постороннюю фигуру, тускло подсвеченную единственным источником спасительного сияния, что словно обнадёживающий огненный маяк мерцало в смутном ворохе потревоженных теней, распространяя вокруг блёклые оранжевые всполохи. И в стройном подмигивании этих танцующих бликов впавший в непреодолимое оцепенение Сулейман с щемящим облегчением различил знакомый подтянутый силуэт Ибрагима, вот только поведение Великого визиря показалось ему необъяснимо странным: будто охваченный неудержимым онемением, османский воин просто стоял на одном месте, не подавая признаков жизни, его голова поникла к груди, склонённая какой-то невыразимой скорбью, а непривычно расслабленное тело рассеянно покачивалось из стороны в сторону, точно ноги не держали его и он был готов рухнуть на пол. В руке он судорожно, так что побелели костяшки пальцев, сжимал укороченный кинжал, в другой же покоилась померкшая лампада, разгоняющая скопившуюся в узком коридоре глухую темноту, и снова в пленённом смутным подозрением существе оторопевшего Сулеймана возродился насилу укрощённый потаённый страх: при одном лишь взгляде на лишённого былого самообладания друга его прошила насквозь леденящая жуть, но, как выяснилось, вовсе не это должно было внушить ему праведный ужас. Всю необратимость таинственного происшествия султан осознал только тогда, когда слух ему прорезал исступлённый визг застывшей подле него Дельбар, и в её невыносимо горьком крике удалось распознать и слепое отчаяние, и непобедимую ненависть, и горькое потрясение, такое сокрушительное и свирепое, что внутри похолодевшего падишаха что-то безвозвратно оборвалось. Безвольно его остекленевшие глаза упали вниз, туда, где в ногах не менее поражённого Ибрагима небрежно распростёрлось чьё-то бездыханное тело, которое Сулейман, к собственному нестерпимому сожалению, почти мгновенно узнал: мужественный штурман Шамиль, очевидно павший новой жертвой бесчестного убийцы, с нарочитой жестокостью растянулся на полу с умышленно перерезанным горлом, целая тёмно-вишнёвая лужа собралась вокруг его изуродованной шеи, но его навеки погасших разноцветных глаз султан так и не увидел, не осмелившись приблизиться к убитому моряку на более близкое расстояние. Не отдавая отчёта своим действиям, он крепко обхватил одной рукой тонкую талию остолбеневшей Дельбар, бережно прижимая её охваченное безудрежной дрожью сломленное тело к себе, его похолодевшая ладонь заботливо пригрела её учащённо прыгающий стройный бок, загнанный в неистовом темпе вместе с панически возбуждённым дыханием, и несносно болезненные импульсы чужой невосполнимой печали ожесточённо впивались в его опалённую жаром плоть, выжимая из груди непрошеное чувство безысходности. Больше ни звука не слетело с приоткрытых в немом вопле губ Фурии, словно у неё вдруг пропал голос, округлённые глаза её, хоть и оставались сухими, трепетали на мокром месте, ничего не видя перед собой, кроме остывшего тела верного друга, и она не предприняла ни малейшей попытки вырваться из утешающих объятий Сулеймана, точно и вовсе не замечала его действий. С трудом заставив себя отвести обескураженный взгляд от безжизненного трупа, падишах снова пристально посмотрел на связанного ледяной неподвижностью Ибрагима и едва не отпрянул в приступе мнимой растерянности, когда неожиданно столкнулся с ним взглядами: в потемневших, затуманенных горечью глазах воина стояла мучительная боль, но в них уже теплилась тихая, хладнокровная ярость, и в непостоянном свете танцующего в лампаде огня они горели беспощадной жаждой справедливой расправы, всё больше становясь похожими на алчные очи ненасытного зверя, опьянённого будоражащим запахом свежей крови. Быстрее, чем Сулейман успел опомниться и обратиться к разгневанному воину с вразумительной речью, Ибрагим внезапно сорвался с места, обогнув мёртвое тело Кошачьего Глаза, и стремглав бросился прямо к каюте Киная, унося с собой одинокое порождение трепещущего света и поднимая в воздух заточенный кинжал. Проводив ослеплённого какой-то новой безумной идеей друга непонимающим взглядом, Сулейман вынужденно отстранился от бездумно прильнувшей к нему оглушённой Дельбар, огромным усилием воли уговорив себя оставить ненадолго в одиночестве раненную в самое сердце девушку, и поспешил метнуться к капитанской комнате вслед за своим визирем, который уже приложился плечом к запертой на замок двери, безжалостно налегая на неё всем весом, и, к немалому изумлению султана, единственная преграда на пути к чужой неприкосновенной обители легко поддалась, покорно распахнувшись под немилосердным давлением османского воина. На пороге утопающей в таком же ночном сумраке каюты озадаченный Сулейман немного помедлил, чтобы бегло изучить саму дверь, подозрительно просто прогнувшуюся под чужим напором, и, в подтверждение своим устрашающим догадкам, зацепился пытливым взглядом за изрезанные глубокими царапинами доски, как за явные следы целенаправленного взлома. Тут же мгновенное понимание озарило его спутанное сознание, заставив его содрогнуться, и уже без прежнего осуждающего недоумения он взглянул вслед углубившемуся в тенистое помещение Ибрагиму, исподволь восхитившись его предусмотрительной догадливостью.       «Кем бы ни был этот убийца, Шамиль ему не нужен. Он охотится за капитаном!»       Едва эта устрашающая мысль проскользнула в сосредоточенном разуме Сулеймана, выстудив все его скрученные тугим узлом внутренности, как чёткий план дальнейших шагов по обезвреживанию предателя сам собой сложился в его холодной голове безупречным пазлом, позволив ему взглянуть на столь опасную ситуацию под совершенно новым углом. Пока рассвирепевший после бесславной гибели приятеля Ибрагим стремился накинуться на убийцу напрямик, султан благоразумно решил зайти немного сбоку, чтобы перекрыть возможный путь к бегству. Стоило двум османским воинам беззастенчиво проникнуть в комнату капитана, как призрачная тишина вокруг них пренебрежительно разрушилась интенсивными звуками нешуточной борьбы: предельно навострённый слух различал чьи-то надсадные вздохи и прерывистые хрипы, хрустящий треск разрываемой ткани, глухие стуки и удары по человеческому телу, но без применения оружия, что уже немного усмирило волнение запоздавших защитников. Напряжённо прожигая колкую тьму зорким взглядом, Сулейман вскоре обнаружил и двух участников полночной потасовки, странным образом протекающей почти в полном безмолвии: ревностно скрытые наседающими со всех сторон зловещими тенями, два схлестнувшихся между собой силуэта беспощадно дрались друг с другом, запутываясь в ворохе простыней, один из них, крепкий и мускулистый, грубо прижимал другого, более стройного и поджарого, к упругому матрасу, не давая ему подняться и раз за разом пресекая все его запальчивые попытки освободиться. С неистовым рвением мчавшийся напролом впереди султана Ибрагим отбросил в сторону мешавшийся фонарь, так что тот со стеклянным звоном откатился в сторону по деревянному полу, чудом не разбившись, а потом яростно набросился на мощную фигуру нападающего, сокрушительным вихрем врезавшись в него всем телом и животной хваткой вцепившись в его бугристые плечи. Почувствовав постороннее вмешательство, подлый предатель начал рьяно сопротивляться, мгновенно позабыв про свою прошлую жертву, в сгустившемся полумраке белёсой сталью блеснул занесённый для рокового удара османский клинок, и мгновением позже разворошенную тишину прорезал дикий болезненный вопль, в помертвевшем воздухе запахло кровью, и сцепившиеся, будто озверевшие хищники, противники сумбурно скатились с кровати, грузно опрокинувшись на пол. Окончательно разъярённый убийца, чьё лицо Сулейману так и не довелось разглядеть в лихорадочной суматохе, с неукротимой злобой вырвался из крепкого захвата Ибрагима, воспользовавшись преимуществом в силе и мышечной массе, но в тот момент, когда он перетянул инициативу поединка на себя, принявшись теснить визиря к полу, Сулейман насел на него сверху, не позволив окровавленному кинжалу дотянуться до беззащитной плоти друга, и отточенным движением обвил рукой его крепкую шею, безжалостно надавив предплечьем прямо на горло. Булькающий хрип вырвался из стеснённой глотки обескураженного предателя, занесённое для смертоносного удара оружие застыло в воздухе на полпути к своей цели, и одним мощным рывком султан повалил яро сопротивляющегося врага наземь, прижав к доскам его плечи и расположив на оба колена у него на груди и бёдрах. Подоспевший Ибрагим, уже успевший оправиться после неудачной атаки, обездвижил вооружённую руку неизвестного убийцы, всю испещрённую упругими мускулами и выступающими венами, и вдвоём они, наконец, обуздали безумствующего предателя, вдавливая его в твёрдую поверхность до тех пор, пока он не затих, захлёбываясь загнанным дыханием. Но даже тогда прекрасно осведомлённый о подобных хитрых приёмах Сулейман не ослабил ожесточённого давления, с мрачным наслаждением вкладывая всё больше напряжения в натруженные мышцы, и, рискнув на краткий миг оторвать разгорячённый жаркой схваткой взгляд от обезвреженного неприятеля, выжидающе обратился в сторону кровати, где он в последний раз, пусть и мельком, видел застигнутого врасплох капитана.       — Кинай реис! — негромко, но отчётливо позвал он, упрямо подавляя обременяющий его непрошеный трепет, и внутренне похолодел, когда в ответ не услышал ни звука. — Реис, ты в порядке? Предатель здесь, мы схватили его!       Как оказалось, опасения Сулеймана были более чем напрасными: вопреки его нетерпеливому ожиданию, посторонний звук раздался вовсе не со стороны кровати, а откуда-то из глубины комнаты, привлекая раззадоренное внимание падишаха и вынуждая его настороженно подобраться в неосознанной готовности продолжить начатую борьбу. Неторопливые, будто слегка шаткие шаги приласкали чувствительный слух османского воина, отчего он ощутил немедленный прилив невиданного облегчения, а вместе с ними ставшую уже привычной и неотчуждаемой тьму властно пронзил пылающий поток огненного света, излучаемого поднятой с пола лампадой. Резко обернувшись, Сулейман неаккуратно врезался немного поплывшим взглядом в выросшую перед ним фигуру Киная, сломленную только что пережитым потрясением, но сохранившую в себе прежнюю незабвенную гордость: услужливые тени подобострастно ютились на его чуть сгорбленных плечах, томное выражение неизгладимого гнева отражалось на перекошенном лице, расчётливые глаза, напоминающие истлевшие в ненасытном пламени чёрные угли, горели суровой требовательностью, смешанной с неприкрытым презрением. Вооружившись брошенным в пылу драки фонарём, порядком измотанный гнусным нападением из засады капитан медленно приблизился к поверженному убийце, и внутри у Сулеймана всё беззвучно закричало от нетерпения, когда он понял, что они в шаге от того, чтобы раскрыть личность загадочного предателя.       — Кто ты такой, слуга морского дьявола? — угрожающе спокойно процедил сквозь стиснутые зубы Кинай и порывисто склонился над обездвиженным преступником, направив горящую лампаду прямо ему в лицо.       — А ты не узнаёшь меня, капитан? — прозвучал в ответ невыносимо знакомый грубый голос, приторно раскатистый и зловеще вкрадчивый, и неукротимые всполохи приручённого пламени во всех подробностях осветили испещрённое старыми шрамами лицо Кита, что при неожиданном вторжении ослепляющего сияния зажмурил свои ядрёно-зелёные глаза, до краёв заполненные заклятой ненавистью. — Я тот, кто должен был убить тебя!

***

      Нагретые за минувший день прибрежные камни, безвольно приминающиеся под посторонней осторожной поступью, неумолимо остывали с наступлением всепоглощающей, поистине мрачной ночи, несущей в своём тенистом утробе таинственное безмолвие и неизведанную угрозу, впитывали в свою сглаженную поверхность воцарившийся над потемневшим миром студёный холод, издавая вкрадчивое шуршание всякий раз, когда кто-то ненароком касался их округлых боков, беззастенчиво внедряясь в неприступную обитель дикого одиночества. Окантованное матовым обсидиановым полотном далёкое небо оставалось безлунно, зато ослепительно сверкало от щедрого обилия высыпавших на его разглаженную поверхность мелких звёзд, что напоминали разбросанные в умышленном беспорядке пятна на беспросветно чёрной шкуре какого-то огромного зверя, забывшегося нерушимым сном и мерно дышащего над огромной землёй, убаюканной его неторопливыми вздохами. Кругом, куда ни кинь взгляд, молчаливым, суровым стражем стояла непреодолимая темень, так что не представлялось возможным различить на невидимом горизонте растаявшие в тенях призрачные склоны низких гор, а заботливо омывающее безжизненный берег вечно шумное море становилось незримым и словно несуществующим, настолько глубокими и тёмными были его неспокойные воды в загадочную ночную пору. Только доносился со стороны широкого пролива неутихающий лепет пенистых волн, немного игривых и необычайно настойчивых, их давно привычный притуплённому слуху заливистый говор не внушал ни тревоги, ни страха, скорее успокаивал и привносил толику желанного смирения, неустанно нашёптывая некую причудливую мантру. На безграничном раздолье пустынного пляжа вовсю резвился проказник-ветер, беспринципно хвастаясь своей непокоримой свободой, его грубоватые порывы, порой внезапные и леденящие кожу даже сквозь одежду, в приступе ненасытной тоски безнаказанно носились по прибрежному пустырю, отчаянно ища, за что бы зацепиться, чтобы разнообразить свой скучный полёт, и, не находя ни единого постороннего существа, раздосадованно уносились прочь, исчезая где-то в дебрях пригородной рощи. Сухие камни под этими бесцеремонными ласками мертвели ещё быстрее, с большой неохотой отдавая стынущему воздуху драгоценное, ставшее таким редким тепло, и вскоре их покатые сколы уже не могли подарить вожделённого солнечного жара и обжигали неприятным ознобом, тихо и незаметно сгорая без спасительных небесных водопадов, ещё способных ублажить увядающую землю воскрешающей негой.       Хотя неподвижно восседать в твёрдом ворохе искусно обточенных морской водой камней было не особо удобно и ощутимо прохладно, избравшая для себя наиболее комфортную позу Михримах отнюдь не торопилась уходить, терпеливо предвкушая неминуемую встречу, такую важную и необходимую ей именно сейчас, когда минули ровно сутки с тех пор как дельфины получили её немой призыв о помощи. Сегодня, она чувствовала это всем своим бесконечно верующим сердцем, она узнает, наконец, получилось ли у её морских друзей уведомить отца и Ибрагима о грозящей им опасности, исполнила ли она хотя бы часть их необъяснимого вещего послания, или на самом деле её истинное предназначение заключалось в чём-то совсем другом и она даже на шаг не приблизилась к осуществлению собственной судьбы. Ещё с заката молодая госпожа, в очередной раз без особых затруднений улизнув из дворца, непрерывно пребывала у вольных берегов смиренной морской стихии, отыскав себе временное, чересчур бедное пристанище прямо на безлюдном пляже, куда доселе не заглянула ни одна живая душа и где значительно снижался нежелательный риск, что её кто-нибудь обнаружит, и во власти непреодолимого оцепенения ожидала неминуемого явления подводных животных, ничуть не заботясь о том, сколько времени минуло с того часа, как её ноги перешагнули порог родного дворца, самовольно направляя её в глубь большого города по давно знакомой дороге. Незаметно для погрязшей в собственных запутанных мыслях Михримах пылающий на горизонте закат сменился густыми вечерними сумерками, которые плавно перетекли в ветреную ночь, но ни пронизывающие толчки взбешённого ветра, нападающего на неё из засады в самый неожиданный момент, ни расцветающий над чернеющим морем адский холод, беспощадно пленяющий стройное тело, не смогли заставить её бросить бесполезные наблюдения и просто уйти, под надёжные своды господской резиденции, где в избытке хватало и тепла, и уюта, и непреложной защиты. Нечто невыносимо настойчивое и упрямое держало её на одиноком побережье, бесстыдно открытом любому любопытному взору, что-то куда более сильное и беззаветное искореняло внутри неё даже неизбежный страх слепящей тьмы и возможной опасности, вынуждая до победного конца добровольно мёрзнуть и изводиться безутешными тревогами. Притянув согнутые колени к груди и оперевшись руками на каменистое покрытие позади себя, Михримах неотрывно, чуть ли не заворожённо наблюдала за беспрестанными движениями грациозных волн, постепенно впадая в глубокий транс от их причудливого танца: стягиваясь откуда-то с недосягаемой глубины, они одна за другой набрасывались на влажный берег, жадно заглатывая и перекатывая на бесплотных языках мокрые камни, а потом, ненадолго задерживаясь у песчаной кромки, обессиленно отчаливали прочь, норовя утянуть за собой мелкую горную крошку и закрученные узлом ракушки. Так безостановочно повторялось на протяжении целой вечности, и безвозвратно пленённая этим изящным, безмятежным зрелищем госпожа не обратила внимания, что её склонило в непрошеный сон: внезапно ослабев, тяжёлая голова накренилась к груди, налитые свинцом веки так и просились закрыться, сморённые усыпляющим мраком, под неустанными атаками знобящего ветра согнутое тело начинало покачиваться из стороны в сторону, точно собираясь повалиться на стылые камни, но в один миг Михримах вдруг резко сбросила с себя неугодное наваждение и с новым приливом сил встряхнулась, мысленно наказав себе не поддаваться вырубающей усталости. Поплотнее закутавшись в утеплённый дорожный плащ, едва ли спасающий от зреющего осеннего морозца, озябшая девушка надвинула на голову слетающий капюшон, пряча под его широкими краями распущенные локоны тёмных волос, и снова устремила упрямо выискивающий взгляд на распростёртое перед ней сговорчивое море, хоть и не могла увидеть ничего, кроме вырывающей глаз неприступной темноты. Порядком измученное несбыточными ожиданиями сердце тоскливо стонало в опустошённой груди, пойманной голубкой трепеща за обжигающими прутьями огненной клетки, щемящее волнение прорастало в недрах взвинченной души, обременяя и без того измученное жестокой неизвестностью существо неукротимой болью, но всеми покинутой Михримах оставалось только в нерушимом молчании сносить выпавшие на её долю стенания в надежде, что вот-вот им наступит долгожданный конец. Тяжёлый вздох, приправленный назревающим отчаянием, сорвался с её онемевших губ, мягко вливаясь в общий круговорот острого солёного воздуха, и, порядком изнурённая вынужденным бездействием, юная госпожа сомкнула зеледенелые пальцы на одном из напоённых ночной прохладой камней, медленно поднимая его с земли и принимаясь с безучастным интересом рассматривать его. Отливающий тусклой бронзой, исчерченный ветвистыми чёрными полосами, матовый камень безупречной овальной формы послушно ложился в ладонь, поглаживая чувствительную кожу шершавыми боками, и своей необычной расцветкой до боли напоминал чьи-то незабвенные, проницательные глаза, приправленные ореховым оттенком и словно выкованные из такого же редкого камня.       «Ибрагим… Где же ты? Почему так долго не возвращаешься? Суждено ли нам когда-нибудь увидеться вновь?..»       Едва невольно замечтавшаяся Михримах поймала себя на такой подозрительно сладостной мысли, как отчего-то ей почудилось, будто сиротливая пустота в её голове неожиданно улетучилась и сознание её заполонило чьё-то чужое, внезапно появившееся поблизости присутствие, которое она так долго жаждала ощутить снова. Мгновенно все приятные раздумья об Ибрагиме куда-то пропали, вытесненные прочь совершенно новым, обнадёживающим пониманием: её долгие, муторные ожидания вовсе не прошли напрасно. Крепко сжав в ладони прелестный камень, подброшенная с места неуёмным предвкушением госпожа порывисто вскочила на ноги, так что в глазах не несколько мгновений потемнело, и внимательно прислушалась к неясному гулу, что одновременно раздавался и на подкорке её сосредоточенного сознания, и где-то очень далеко от неё, за сумрачной лентой морского прибоя. Внутренне дрожа в приливе нещадного беспокойства, Михримах усилием воли настроилась на правильные частоты, самозабвенно прикрыв глаза, и в следующий миг в самом деле услышала именно то, что так страстно хотела услышать, — неуловимый, утончённый зов заплывших в бухту Босфора дельфинов, которые, несомненно, искали на берегу Стамбула именно её. Отдавшись на волю потустороннего призыва всем своим воодушевлённым существом, воспрянувшая было духом девушка почти сразу почувствовала, что что-то было не так: резкие импульсы затаённого негодования в исступлении разбивались о каменистые берега вместе с раззадоренными волнами, сокрушительно впиваясь в вытянутое тело госпожи сотнями разящих стрел, в пропитанном блаженной морской свежестью вечернем воздухе вдруг отчётливо запахло неукротимым страхом, далёкие водные глубины будто неистово колыхались из-за чужого смятения, навевающего незваную панику. Застигнутая врасплох Михримах обескураженно распахнула глаза, яро вглядевшись в чёрные воды бунтующего где-то на дне моря, но, как и ожидалось, не сумела различить хотя бы ничтожные признаки знакомого грациозного движения, и горькая желчь подкатила к её горлу, вместе с чем во рту поселился на беду известный ей омерзительный привкус — удушливый и тошнотворный.       «Кровь! Мой сон… Нет, нет! Скажите же что-нибудь!»       «Наш брат мёртв, — вкрадчиво забрался в уши остолбенелой девушки обречённый шёпот, превращая кровь в разгорячённых жилах в безжизненный лёд, и мощное потрясение ожесточённо огрело её разрядом смертоносной молнии, едва не свалив с ослабевших ног. — Мы опоздали. Враг близко, враг не медлит. Прольётся кровь. Мы не можем спасти наших братьев. Нам очень жаль…»       Она ничего не ответила, да они и не ждали ответа: в этот раз они исчезли так же незаметно и необъяснимо, как и появились, бесследно затерявшись в пучине беснующей стихии, отныне варварски осквернённой пролитой в её обширных владениях невинной кровью. Они ушли, напуганные и глубоко раненные безжалостностью и злобой людей, а вновь брошенная в глухом одиночестве Михримах, поражённая в самое сердце открывшейся ей непоправимой правдой, так и осталась неподвижно стоять на краю дикого побережья, устремив немигающий взгляд в беспросветное море, и на глазах у неё жемчужными бусинками забрезжили предательские слёзы, порождённые лютой беспомощностью и неисправимым замешательством. Значит ли это, что она собственноручно отправила одного из своих друзей на верную смерть? Есть ли в произошедшей трагедии её вина? И что теперь будет с отцом и Ибрагимом, если роковое предупреждение так и не добралось до них, сделав совершенно беззащитными перед грозным лицом тайного врага? До боли в побелевших пальцах Михримах стиснула в ладони полосатый камень, трепетно согретый её животворящим теплом, и бездушно отнятые испытанной болью бесценные силы непременно покинули бы её, если бы она не находилась в шаге от того, чтобы не удариться в постыдную панику. Это её вина! Дельфины отвернулись от неё, не стерпев нанесённого им оскорбления, османский правитель и его Великий визирь всё ещё бороздили морские просторы, не подозревая о грозящей им смертельной опасности, а единственная надежда на спасение оказалась необратимо упущена, как и последний шанс расшифровать вещее видение. Всепоглощающая безысходность окончательно сразила признавшую поражение госпожу, сломленную собственным потаённым стыдом и щемящей горечью, и впервые за последние пару месяцев она вдруг поняла, что не знает, как ей действовать дальше.       Что она наделала?

***

Воспоминание, в котором познаётся

истинная преданность.

Сентябрь 1517 года, окрестности Манисы.       Непреодолимое потрясение неистовым пламенем полыхало в насыщенной свежим студёным воздухом груди, вынуждая её непозволительно часто колыхаться в безумно быстром темпе вместе с неуёмным ритмом взбудораженного дыхания, и, несмотря на непрерывный цикл ненасытного поглощения прохладного кислорода, расширенные под надёжной решёткой дрожащих рёбер лёгкие никак не могли напитаться достаточным количеством исцеляющей сочности, что оседала на языке терпким послевкусием, беспрепятственно проникая внутрь через ошеломлённо приоткрытый рот. Немало обескураженное необъяснимым происшествием перепуганное сердце возбуждённо колотилось, так что его тревожная дробь оглушительным набатом раздавалась одновременно во всём поверженном теле, и всё ещё преданно, чуть ли не одержимо хранило в себе сокровенное тепло чужой твёрдой ладони, совсем недавно с забывчивой дерзостью коснувшейся его и столь же стремительно отстранившейся. До крайности ошеломлённое несостоявшейся трагедией оцепеневшее существо отказывалось шевелиться, только что весьма грубо и сокрушительно опрокинутый на землю напряжённый стан распростёрся в ворохе сухой соломы и опавшей листвы, нещадно скованный стальной неподвижностью, а бездумно распахнутые, растерянно блуждающие глаза исступлённо обратились вверх, на раскинувшийся над головой хмурый горизонт. Сплошь серое, без единого облачка, пасмурное небо вальяжно разлеглось в недосягаемой вышине, кривые еловые ветви с редкими пучками вечнозелёной ароматной хвои застилали его по краям, тихо подрагивая под порывами присмиревшего ветра, и росшие на них удлинённые шишки снизу казались причудливыми лесными жителями, в смятении застывшими на своих наблюдательных постах, подспудно взирая на разыгравшуюся на земле сцену. Несколько раз медленно моргнув, оглушённый неожиданным падением Сулейман сфокусировал, наконец, плавающий взор на обращённом к нему своим угрюмым ликом помрачневшем небе, с невиданным наслаждением делая каждый новый прерывистый вздох, и постепенно упущенные детали миновавшего происшествия отчётливо прояснились в его ушибленной голове, позволив более вдумчиво и осознанно вникнуть в подробности пресечённого покушения. В том, что это было именно покушение, чудом избежавший такой позорной смерти шехзаде нисколько не сомневался: в любой другой ситуации Ибрагим, проявивший куда больше бдительности и смекалки, чем все его хвалёные стражи, не посмел бы набрасываться на него с целью повалить наземь, не стал бы так истошно кричать ему, чтобы предупредить о нависшей над ним угрозе, и, в конце концов, не бросался бы в самые дебри пустынного леса с обнажённым оружием в руке, словно алчный хищник, почуявший удирающую жертву. Лишь слегка приспнувшего в роковой момент слуха Сулеймана коснулся пронзительный свист смертоносной стрелы, мельком ему даже удалось разглядеть, как подло выпущенный из засады снаряд молниеносно пролетает аккурат над ухом его самоотверженного друга, тогда как мог бы неотвратимо вонзиться прямо ему в спину, но всё равно пережитый ступор оказался слишком силён, чтобы ускользнувший из-под носа затаившейся смерти наследник сумел быстро оправиться и вернуться в реальность. Когда утраченные было неусыпные ощущения в отдающем лёгкой болью потрясённом теле постепенно вернулись к нему, вновь наделяя желанной чувствительностью застывшие конечности, с замиранием сердца шехзаде прислушался к собственному расшатанному состоянию, силясь распознать малейшие пугающие признаки какого-либо недомогания или, упаси Аллах, не замеченной в суматохе раны, однако, если не считать пульсирующего онемения в области контуженной спины, ничего странного он не различил и мгновенно испустил шумный вздох расслабляющего облегчения. Таинственный убийца, нагло направивший стрелу в самого наследника османского трона, так и не достиг своей коварной цели, и всё благодаря одному лишь простому воину, бывшему крестьянину, который единственный вовремя распознал наличие скрытой опасности и бесстрашно бросился на защиту своего шехзаде, не побоявшись за собственную жизнь.       — Шехзаде, с Вами всё в порядке? — от раздавшегося откуда-то сверху знакомого встревоженного голоса Сулейман растерянно моргнул, прогоняя поселившееся внутри него непреодолимое замешательство, и в следующий миг чья-то раскрытая ладонь, мелко подрагивающая от перенесённого возбуждения, потянулась к нему, выжидающе зависнув в воздухе. Чуть склонив голову набок, наследник наткнулся остекленевшим взором на окутанное неподдельным страхом бледное лицо Ибрагима, что низко склонился к нему с непобедимым смятением в тёмных глазах, протягивая ему руку. — Шехзаде…       Задержав на чужой руке по-прежнему неосознанный взгляд, Сулейман с некоторым промедлением схватился за неё, крепко сжимая онемевшими пальцами заледеневшую ладонь, и неторопливо, превозмогая секундное головокружение, поднялся с земли, поверхностно хватая ртом тягучий воздух. Хотя Ибрагим вознамерился сразу же разнять их тесно сплетённое рукопожатие, будто избегал проявлять недозволенную дерзость даже в такой суматошный момент, начинающий понимать всю серьёзность произошедшего шехзаде намеренно задержал их ладони вместе, судорожно сжимая одервенелые пальцы друга, и лишь спустя пару безмолвно напряжённых мгновений заставил себя расторгнуть эту мимолётную близость, которая странным образом мгновенно вернула его к жизни. Настороженно скосив глаза в сторону, откуда недавно прилетела предательская стрела, Сулейман в приступе немого замешательства разглядел среди поломанного валежника облачённую в чёрное одеяние фигуру обезвреженного убийцы с натянутой на лицо тёмной тканью: он лежал на сухой земле неподвижно, довольно аккуратно, будто просто заснул, а взбодрившиеся стражи неустанно карауили его, хотя вряд ли он теперь мог куда-то сбежать. Неужели мёртв? И кто его убил? Подоспевшие господские охранники или…       «Ибрагим?»       — Паргали, — обратился к стоящему перед ним молодому воину Сулейман, с некоторым трудом заставив себя отвести немигающий взгляд от бездыханного тела предателя, и тепло прикоснулся ладонью к плечу друга в знак искренней признательности, внутренне досадуя на себя оттого, что его надтреснутый голос теперь звучал хрипло и придушено. — Я обязан тебе жизнью. Проси у меня, что хочешь.       — Шехзаде, — тихо проронил явно смущённый неподдельной благодарностью наследника Ибрагим, на миг потупив в землю потерянный взор, и затем с непоколебимым блеском в глазах посмотрел на него. — Ради Вас и жизни не жалко.       Теплившееся в этом уверенном, бесконечно доверительном взгляде многозначительное выражение было слишком хорошо знакомо безмерно растроганному Сулейману — так горела истинная беззаветная преданность, навеки покорившая мужественное сердце, так пламенела бессмертная верность, неискоренимое пламя которой отныне будет мерцать до тех пор, пока её благородный обладатель не испустит свой последний вздох. Поэтому, когда неизменно робкий, неискушённый алчными желаниями Ибрагим с неоспоримым почтением склонил голову перед приятно удивлённым наследником, в очередной раз демонстрируя ему своё несокрушимое почтение, тронутый до глубины души Сулейман больше не смог сдерживаться: в порыве охвативших его возвышенных чувств он шагнул ближе к застывшему в лёгком поклоне молодому воину и без предупреждения заключил его в тёплые объятия, устроив руки на его безупречно ровной спине. Немного ошеломлённый столь раскрепощённым жестом со стороны шехзаде, Ибрагим сперва недоумённо оцепенел, точно не зная, как на это реагировать, но потом с приливом умилённой нежности Сулейман ощутил, как его потеплевшие ладони пригрели ему лопатки, а сам он бережно прижался своим стройным телом к поджарому стану наследника, с очаровательной застенчивостью отвечая на его объятия. Ободряюще скользнув ладонью по вытянутому позвоночнику друга, Сулейман устроил подбородок на его мягком плече, испустив глубокий вздох, и на несколько бесценных мгновений позволил себе насладиться этой непорочной близостью, с невиданным упоением прислушиваясь к размеренной дрожи чужого податливого тела, с какой трепетал совсем рядом непрестанный цикл кроткого дыхания, чьи ублажающие струи заботливо грели шею, услужливо щекоча открытую кожу. Никто из них двоих, безвозмездно растворившихся в обществе друг друга, не знал, сколько минуло времени, пока они стояли вот так посреди лесной поляны, не в силах добровольно разрушить драгоценные минуты заветного уединения, но вскоре с усилием сбросивший с себя завораживающее блаженство Сулейман нехотя отстранился от Ибрагима, выразительно заглядывая в его сияющие глаза.       — Давай вернёмся в лагерь, — вполголоса проговорил он, невольно покосившись в сторону пойманного с поличным наёмника, и внезапно посерьёзневший воин твёрдо кивнул, молчаливо соглашаясь. — Отец должен узнать об этом происшествии.       Леденящий душу доклад о появлении в манисских лесах тайных убийц Селим выслушал поразительно невозмутимо и спокойно, тщательно вникая в каждое слово своего сына, и его непроницаемое лицо никак не изменилось, разве что только ещё больше посуровело, став мрачным и неприступным. Вопреки обходительной, но достаточно настойчивой просьбе Сулеймана взглянуть на безжизненный труп предателя с целью опознать его и, может быть, отыскать какие-то зацепки, способные указать на стоящего за ним нанимателя, не на шутку озабоченный неудачным покушением султан наотрез отказался возвращаться в лес, чтобы своими глазами увидеть подлого преступника, и только приказал стражникам закопать где-нибудь в роще мёртвое тело, чей обладатель оказался ожесточённо задушен верёвкой по их же инициативе. После того как ужасающая весть о бесчестном нападении на шехзаде подобно неистовому урагану облетела весь потрясённый отряд, о незавершённой охоте тут же забыли: во временном лагере поднялась неугомонная суматоха, всполошённые воины дотошно и беспрестанно прочёсывали ближайшие окрестности тенистой чащи в поисках следов других наёмников, и окончательно пришедший в себя Сулейман на пару с угрюмо молчащим отцом пристально наблюдал за их смехотворной паникой мрачным взглядом, ощущая растущее в его уявзлённой душе праведное негодование. Где же были все эти бесстрашные бойцы, когда он очутился на грани жизни и смерти? Почему никто из них не защитил его, не спас от грозящей ему опасности, как того требует их непреложный долг?       — Я отправил с вами моих лучших стражей, — словно прочитав мысли сына, внезапно изрёк Селим, провожая исчезающих в сумрачных лесных дебрях охранников властным взглядом, и с долей вопрошающей требовательности покосился на молодого наследника, чуть нахмурив тронутые первой сединой изогнутые брови. — Неужели никто из них не заметил убийцу?       — Нет, повелитель, — покачал головой Сулейман, коротко воззрившись на отца исподлобья, и удручённо отвёл глаза, снова во всех устрашающих деталях вспомнив судьбоносный миг, когда смерть жадно дышала ему в затылок. — Если бы не Ибрагим, я бы сейчас не стоял перед Вами. Именно он спас меня от смерти, я перед ним в долгу.       — Ибрагим спас тебя? — с намёком на снисходительное любопытство переспросил падишах, устремив на шехзаде внимательный взор своих грозно прищуренных глаз, и неожиданно глубокие морщины на его постаревшем лице чуть разгладились, а из пронзительного взгляда исчезла былая настороженность. — Что ж, его самоотверженный поступок достоин самой высокой награды. Я хочу лично выразить ему свою благодарность за то, что он спас моего единственного сына. Передай ему, что по возвращении в поместье я буду ждать его в своих покоях.       — Разумеется, повелитель, я скажу ему, — скрывая одолевшее его приятное изумление, чуть кивнул Сулейман, с тайным недоумением изучая Селима немигающим взглядом. Слышать подобные благожелательные речи в адрес молодого воина от своего своенравного отца было более чем поразительно, но всё-таки несмелый восторг неисправимо завладел смягчившимся сердцем наследника, обрадованного такой приятной переменой. Неужели честолюбивый падишах готов принять Ибрагима и забыть обо всех случившихся между ними разногласиях? Неужели уроженец Парги наконец сумел завоевать его труднодостижимое доверие?       — Между вами действительно существует некая связь, — продолжил тем временем Селим, с незнакомой прежде смиренностью окинув шехзаде скромно потеплевшим взором, в котором зародилось томное понимание. — Должен признать, я весьма удивлён вашими отношениями. Это нечто большее, чем отношения господина и его подчинённого, не так ли?       — Это дружба, мой государь, — с намёком на безобидный укор усмехнулся Сулейман, с небывалой теплотой подумав об Ибрагиме, готовом рискнуть всем ради него, даже собственной жизнью, и сладостная истома щемяще стиснула ему сердце, окутанное незабвенным доверием. — Дружба, которая будет длиться веками. Мы предназначены друг другу судьбой, и никто никогда не сможет разлучить нас.       «Мой друг, мой брат, частичка моей души, осколок моего поделённого надвое сердца. Я вручаю его тебе, мой незаменимый товарищ, и уверен, что ты как никто другой достоин этого дара. Я отдам тебе всё, что пожелаешь, а взамен попрошу лишь одного: чтобы ты всегда был рядом со мной. Чтобы ты следовал за мной всюду, даже когда странствия отдалят нас друг от друга, даже когда мы потеряемся в бушующем море нашей непредсказуемой судьбы. Ведь это судьба свела нас вместе, верно? Мы связаны с тобой навсегда. Так было когда-то, так есть сейчас, и да будет так впредь».