Дельфины плавают в шторм

Высокомерие и гордыня — это слуги дьявола.

Султан Сулейман I, «Великолепный век»

4 сезон 24 серия

      Время давно перевалило за полночь, и неприступная, холодная тьма обрела больше густоты и потаённой грозности, всё обширнее разрастаясь и ожесточённее вторгаясь в беззащитный, скованный глубинным сном мир, целиком и полностью состоящий из взъерошенных теней и ледяной колкости, норовящей свирепо вонзиться в самое нутро ослеплённого взгляда. Неясные пепельно-чёрные тучи лениво наползали на беспросветное небо цвета отполированного до блеска обсидиана, безжалостно поглощая равнодушное мерцание далёких звёзд, жадно заглатывая своей зубастой пастью зародившийся на вершине однотонного горизонта бледный диск яснобокой луны, так что малейшие несмелые поползновения тусклого серебристого света безвозвратно истлевали прежде, чем успевали добраться до стылой земли, дабы заботливо присыпать её драгоценной пылью жемчужного мрамора. Одинокими, воодушевлённо-яркими огнями сиял распростёртый на спящем побережье великолепный город, застенчиво подмигивающий низкими домами и более высокими зданиями, незримыми куполами сумрачных мечетей и минаретов, и казалось, будто даже в столь удручающую пору в роскошной столице по-прежнему теплилась возбуждающая жизнь, ни на миг не прекращая своего неутомимого движения, разве что только стремительный темп её ощутимо замедлился, уподобляясь равномерному течению усыпляющей смерти. Причудливая, но завораживающе гармоничная смесь пронзительных жёлтых огоньков и янтарных фонарей приносила желанное утешение уставшим от постоянной темени глазам, приковывая к себе всё их расплывчатое внимание, вдалеке виднелись лишь призрачные очертания ночного Стамбула, погружённого в мнимый сон, да вставшие на рейд за границей пролива новоприбывшие суда, чьи вытянутые к пасмурному небу мачты приветливо сигналили притихшему берегу из глубин открытого моря, возвещая о своём появлении и желании занять бесценное место в бухте османского города. Погода неотвратимо менялась: несмотря на заполонивший тёмную небесную пустошь суровый гарнизон безмолвных туч, ветер неожиданно присмирел, лишь изредка проникая сквозь распахнутое настежь окно внутрь просторной богато отделанной комнаты и неся с собой студёную прохладу, полупрозрачные занавески безмятежно колыхались, подхваченные воздушными колебаниями, с непредвзятым изяществом изгибались в позолоченных канделябрах точёные свечи, скромно освещающие тихие покои лишь малой долей зажжённого в восковой оправе пламени. Едва уловимый, почти несущественный терпкий аромат невидимого моря заглушали другие окрестные запахи, более назойливые и дерзкие, среди которых различались влажная лесная хвоя, горьковатые, полусгнившие листья, щекочущие струйки чьих-то сладостных духов, состоящих из густого мускуса и нежных лепестков розы, головокружительные, усыпляющие благовония на основе целебных трав, наверняка обволакивающие стены каждых господских покоев. И всё же, вопреки столь позднему часу и настойчивому стремлению окружающей умиротворённой атмосферы во что бы то ни стало сморить непокорное существо беспробудным сном, чересчур встревоженная, явно чем-то отягочённая душа и не помышляла о необходимом отдыхе, донельзя поглощённая некими внутренними терзаниями, от которых никак не находилось долгожданного спасения. Вероятно, она единственная во всём огромном, тенистом дворце до сих пор бодрствовала, не в силах предаться искушающей власти крайне настырного наваждения, ей единственной так и не удалось отыскать заветного успокоения под родными сводами, не таящими в себе никакой смертоносной опасности, и слишком тяжело, слишком горестно становилось сносить неотступные совестливые муки, что подобно вездесущему пожару беспощадно сжигали опечаленное сердце дотла, присыпая его горсткой смольного пепла, беспрестанно пульсировали в опустошённой голове безутешными мыслями, навевающими горькую истому, и уже смирившееся со своей нелёгкой судьбой разбитое создание давно прекратило бесполезную борьбу с собственным чувством вины, просто позволив ему постепенно подтачивать изнутри его расшатанный стержень.       Незаметно пробраться под своды полусонного дворца, сиротливо пустующего в преддверии очередной безрадостной ночи, для порядком истощённой своими поздними похождениями Михримах стоило немалых стараний: хотя хлопотливые евнухи и ответственные калфы изредка пересекали витиеватые мраморные коридоры, торопясь завершить последние дела перед отходом ко сну, стражников, наоборот, стало только больше, так что почти у каждого поворота дворцового сада госпожа рисковала столкнуться с ними и нарваться на нежелательный допрос. После неизвестного исчезновения повелителя и Великого визиря обитатели Топкапы, ужасно обеспокоенные сложившейся ситуацией, продолжали увеличивать охрану, ужесточая правила и меры дисциплины, и с растущим волнением наблюдающая за всеми этими мрачными переменами Михримах начинала небезосновательно опасаться, что скоро у неё окончательно пропадёт какая-либо возможность тайком покидать дворец в угоду собственным неразглашённым соображениям, представляющим ценность лишь для неё одной. Но из-за постигнувшей её огорчающей неудачи опечаленная девушка во власти охвативших её горестных чувств больше даже не помышляла о том, чтобы совершить ещё хоть одну вылазку: узнав, к каким необратимым последствиями привело её бескорыстное желание всем помочь, она глубоко разочаровалась не только в надуманных ею грандиозных планах, но и в самой себе. Разве может она кого-то спасти, когда её действия приводят к таким трагедиям? Особо не заботясь о том, что её поймают как раз за пересечением границы дворцового парка, прошмыгнувшая внутрь через свою излюбленную лазейку Михримах с непререкаемым равнодушием двигалась по знакомым аккуратным аллеям, на ощупь определяя в темноте исхоженную ею тропу, и, к великой удаче, по пути ей никто не встретился, поэтому она беспрепятственно и без лишних осложнений добралась до своих покоев, едва отреагировав на приветствия заждавшихся её служанок. Разумеется, несмотря на лёгкое недоумение добрых наложниц и их бессвязные причитания, никто из них не посмел прямо расспрашивать госпожу о её столь позднем возвращении, готовые к любой работе девушки, видя расстроенное состояние дочери султана, крайне осторожно и робко предлагали ей свои услуги, однако как никогда желающая для себя нерушимого одиночества Михримах резче, чем хотелось бы, отослала их прочь и смогла по-настоящему расслабиться только тогда, когда осталась, наконец, наедине с собой, среди узорчатых стен просторных покоев, именно теперь почему-то представляющихся ей такими заброшенными и чужими. О сне она и не вспомнила, просто небрежно сбросила с себя дорожный плащ, весь запылённый и пропитанный смачным солёным ароматом, насилу заставила себя переодеться в ночную сорочку, но так и не потушила предусмотрительно зажжённые кем-то свечи, не желая снова погружаться в угнетающую обитель неискоренимой тьмы. И вот теперь, избавившись от неугодного постороннего общества, молодая госпожа на протяжении уже нескольких бесконечно длинных минут неподвижно восседала на упругой тахте, расположившись около распахнутого решётчатого окна, и бесцеремонно прорывающийся внутрь безжизненной комнаты присмиревший ветер ласкал плавными, освежающими потоками её расслабленное, искажённое неведомой грустью лицо, на котором отныне застыло неизгладимое выражение томной потерянности.       С отстранённым наслаждением прикрыв отяжелевшие веки, Михримах в нерушимом оцепенении впитывала в себя безвозмездно льющиеся на неё непритязательные ласки скромных воздушных потоков, отчуждённо прислушиваясь к постепенно затихающим окрестным ночным звукам, наводняющим весь сморённый беспробудной дрёмой дворец, и ущемляющая её томительная скорбь понемногу ослабляла сжатые на сердце холодные когти, позволяя снова свободно дышать. Миновал первый приступ испытанных ею сокрушительных эмоций, непредвзятая ясность вернулась в затуманенное сознание, возобновляя все преждевременно прерванные мыслительные процессы, однако последующие раздумья насчёт полученных от дельфинов новостей не приносили отчаявшейся госпоже ничего, кроме боли. Никак не связанные между собой мысли сами собой рождались и так же тихо умирали у неё в голове, просто мимолётно проплывали, бесследно исчезая, а она, не предпринимая попыток зацепиться за них, смиренно отпускала их и всё равно при этом блуждала где-то очень далеко от дворца, за пределами Босфора, за роковой чертой морской османской границы, на бескрайних просторах непокорённого моря, вечного пристанища вольнолюбивых странников и заядлых путешественников с поистине бесстрашными сердцами. И где-то там, за гранью доступных Михримах рубежей, всё ещё бороздил чужие края Ибрагим: гонимый жестокими северными ветрами куда-то навстречу неизвестным опасностям и непостижимому риску, он всё больше отдалялся от неё, теряясь в бунтующих водах Чёрного моря, неимоверно хрупкая, совсем недавно сотканная между ними незримая связь словно истончалась, норовя в один момент оборваться совсем, и каждый раз, стоило погрязшей в блаженных воспоминаниях госпоже представить себе безупречный образ Великого визиря, ей всё чудилось, будто он неуловимо растворялся прямо перед ней подобно зыбкому видению, неисправимо таял у неё на глазах, лишаясь обворожительных подробностей и сменяясь одним лишь складным, полюбовно звучащим именем. Такой же далёкий и холодный, как белобокий диск серебристой луны, и в то же время столь же обжигающий, хранящий безвозмездное тепло, возвращающий к жизни, как неугасимое искромётное солнце, такой же неизведанный, чистый, таинственный, как гладкие небесные своды, и такой же нечитаемый, неуловимый, как жемчужная россыпь тусклых звёзд на ночном горизонте… Когда наступит конец этой мучительной разлуке? Когда молодое, беззаветно покорённое сердце воссоединится с неповторимым объектом своей нежной страсти, когда возобновятся совместные прогулки верхом, беспечные походы в город, сокровенные беседы в самых затаённых уголках дворцового сада, под сенью молчаливых деревьев? Когда ещё он посмотрит на неё своими глубокими, как будто вечно печальными глазами, тронутыми жидкой бронзой, когда его мелодичный, раскатистый голос с придыханием произнесёт вновь её необычное имя с особенной, тёплой интонацией, присущей только ему?       «Ваши желания всегда будут важны мне, госпожа…»       «Я готов на всё, чтобы сделать Вас счастливой, госпожа…»       Она помнила его, помнила всё, что случилось между ними до того как государственный долг призвал его покинуть родные края, и всё, что осталось ей в качестве заветного утешения, — это его бесценный, согревающий сердце подарок, с которым с тех самых пор она никогда не расставалась. Перед отходом ко сну Михримах избавлялась ото всех украшений, но дорогой ей изумрудный браслет она не снимала даже на время сна, привыкнув засыпать с приятным ощущением, что холодные драгоценные камни застенчиво льнут к её запястью, мягко обнимая его, точно чьи-то ласкающие пальцы. И теперь он тоже был при ней: бережно, словно некую уникальную ношу, госпожа рассеянно, почти не задумываясь над этими степенными действиями, сжимала его в своих пальцах, расположив руки на узком мраморном подоконнике, и неторопливо, будто играя, перебирала маленькие, аккуратное вырезанные камушки, с незабвенным упоением прислушиваясь к тому, как они с тихим стуком сталкивались друг с другом, напоминая ритмичную капель. Когда ей надоело лицезреть неизменный, заворошенный муторными тенями пейзаж за окном, она опустила на милое сердцу украшение томный взгляд, представляя, что в его до блеска начищенных драгоценных камнях вот-вот отразятся желанные проникновенные глаза, с особым вниманием скользнула чувствительными подушечками пальцев по серебряной оправе, смакуя гладкую текстуру благородного материала, чуть провернула, неприкрыто любуясь тонкой работой и гармоничным сочетанием огранённых до идеала элементов. Тесно оплетающие тёмное небо мятежные тучи снисходительно расступились, разогнанные не в меру шальным ветром, и на свободу из кратковременного туманного плена во всей своей безупречной, естественной красе выбралась проницательная луна, немой стражницей восставшая на бездонном горизонте и озарившая сплошной сгусток подобострастной тьмы переливчатым белым сиянием. Её ясный лик, не выражающий ни малейшей низкой прихоти, непринуждённо заглянул в распахнутое настежь окно молодой госпожи, вырисовывая на крапчатом мраморе подоконника ровную полосу блёклого света, отливающие бледной желтизной лучи безмятежно, словно невзначай коснулись её застывших рук и зажатого в них браслета, так что резные изумруды тотчас ослепительно вспыхнули ледяным огнём подобно сморённым рассветным солнцем каплям утренней росы. Искрясь и обмываясь чистейшим небесным мерцанием, изумрудные камни причудливо блестели, покрываясь серебристыми бликами, и неожиданно глубинное, до сих пор неизвестное осознание тихим щелчком зажглось в уставшей голове Михримах, прогоняя и неугодную полудрёму, и щадящий мор, и прежнее безотчётное равнодушие. На то, чтобы полноценно удивиться, у неё уже не осталось сил, но сама непререкаемая важность открывшейся ей внезапно подспудной сути пробудила её готовое заснуть сердце, подняв его с тенистых низов похолодевшей груди, и неожиданно для самой себя она поняла всё: не только поистине сакральный, так долго сокрытый от неё смысл неразгаданного послания, но и то, что ей предстояло сделать теперь, когда все тайны прояснились и на горизонте забрезжил первый воскрешающий луч почти погасшей надежды. Надежды, которую она держала в это мгновение в собственных руках.       «Серебро луны — надежда на спасение».

***

      Окутавшая беспокойное море грозная ночь казалась бесконечной, осевший в тяжёлом колком воздухе холод — непомерно жестоким и уничтожающим, неизгладимое смятение, поселившееся в бесстрашных душах бравых воинов, подобно слепящему наваждению захлёстывало их обречённо податливые умы, силясь смутить недоверчивые сердца и совратить чистоту возвышенных помыслов. Отрешённо молчал, забывшись болезненным сном, осквернённый братской изменой враждебный мир, равнодушна оставалась далёкая от приземлённых людских распрей свободная стихия, и ни одно напоённое бесценной жизнью существо в её неизведанных чертогах отныне не помышляло о желанном забвении, с досадой отмахиваясь от любых попыток какой-то манящей силы склонить его к всепоглощающему гипнозу. Неприятно кружил голову неизгладимый, пьянящий запах свежепролитой крови, устилая застывшие внутренности вязким туманом обманчивого оцепенения, чудилось немыслимым и неправильным закрывать привыкшие к сплошному сумраку глаза, узревшие непосильное коварство истинной трагедии, и исступлённое желание приблизить, наконец, наступление скорбного, скудного рассвета беспрестанно подпитывалось мнимым бодроствованием, при котором не ощущается ни следа даже малейшей усталости, но мыслительные процессы, будто замороженные, вращаются в отстранённом сознании, превращаясь в неразрывный порочный круг. Всеобщее потрясение, неимоверно похожее на ущемляющие поползновения самого настоящего животного страха, постепенно овладевало каждым членом отважного экипажа, беззастенчиво подчиняя себе его дрогнувшие чувства, и вскоре эта удушливая атмосфера взаимного сожаления и терзающей печали стала чем-то обыденным и до отвращения привычным, чем-то столь осязаемым и в то же время неуловимым, что в глубине души все они одинаково отказывались верить в то, что настигли их такие тёмные времена, когда преданность и многолетняя дружба теряют всякое значение. Даже самая крепкая цепь, отлитая из высокопробной стали, неизбежно разрывается, стоит одному из звеньев выпасть из единого строя: их несокрушимая вера в вечную сплочённость неисправимо рассыпалась в прах у них на глазах, и всё, что они могли теперь сделать, — это продолжать в бездумном упоении цепляться друг за друга, ибо больше радости и воодушевления от совместных побед сближает лишь общая утрата. Они тщетно пытались починить расспавшуюся цепь, до последнего отказывались признавать ошеломляющее вражеское вмешательство в их отдельную независимую жизнь, которого никто из них, к тайному стыду, не заметил, а между тем всех мучил только один безответный вопрос: что дальше? Что предпринять, чтобы смыть с себя позорное клеймо обманутых и побеждённых? Как забыть о свершившемся преступлении и нужно ли забывать? Как побороть ненависть, как укротить боль, как насытить убийственную жажду мести? Невыносимые воспоминания о невосполнимой потере выжигали душу дотла, отравляя благородные сердца смертельным ядом, рвался наружу полный сумасшедшего отчаяния крик, но тихи, сокровенны и мрачны оставались их немые мольбы, никто не мог услышать их неизлившихся рыданий, никто не мог увидеть их непролитых слёз, однако каждый чувствовал испепеляющую другого глубинную скорбь так же остро и тонко, как свою собственную. Они были обескуражены, но не сломлены, хотя для них война считалась проигранной тогда, когда возникает необходимость поднимать оружие против брата.       Пугающе пустынный горизонт с бесхитростной невозмутимостью смешивал самые причудливые оттенки густой черноты, скапливаясь где-то вдалеке нераспознанными мутными массами, и неизменное отсутствие в ночном поднебесье каких-либо источников света только усугубляло давящую атмосферу отягчающей безнадёжности, в один голос вторя безмолвным стенаниям замкнутых в самих себе существ, поминутно забывающих о всяком течении неуловимого времени. Нечто похожее ощущал глубоко погружённый в собственные скорбные мысли Ибрагим, находясь среди моряков «Свободного», на верхней палубе мерно покачивающегося на спящих волнах корабля, и преисполненный неизлечимой тоски взгляд его всё стремился улететь вдаль, за пределы бескрайних морских просторов, за борт окраплённого братской кровью судна, отныне окутанного призрачным туманом неподкупной смерти. До сих пор в горле у него вязким комом стоял этот гнилостный запах, отдающий ржавой сталью, до сих пор в ушах прощальным эхом звенел жуткий, молящий крик, ставший последним для отважного матроса, столь бесславно павшего от руки собственного товарища, до сих пор перед блуждающими глазами трепетало исковерканное стройное тело с перерезанной шеей, навеки застывшее в позе подло убитой жертвы. Эта ужасная ночь должна была когда-нибудь закончиться, Ибрагим понимал это какой-то ничтожно малой частью своего повреждённого сознания, но для него пережитые кошмары представлялись нескончаемыми, неизгонимыми, призванными преследовать его всю оставшуюся жизнь в качестве справедливого наказания за допущенную ошибку. И он действительно жестоко винил себя за произошедшее: будь он быстрее и решительнее, возможно, Шамиля удалось бы спасти и преждевременная, нестерпимо постыдная гибель обошла бы стороной этого мудрого воина, которому Аллах, несомненно, пророчил долгую жизнь, полную великих побед и счастливых свершений. В ужаленном мучительной болью сердце Ибрагима расцветал колючий терновый куст, щетинившиеся на него колючки бесцеремонно впивались в его оцепеневшее нутро, вгрызаясь в неподатливую плоть свирепее и алчнее царящего снаружи вырубающего холода, и оттого ничего, кроме невосполнимой внутренней пустоты, он не чувствовал и не замечал, словно пребывая под глухой завесой спасительного отторжения. Даже не смотря на окруживших его скорбящих друзей, османский воин отчётливо ощущал витающее над ними непостижимое горе, от которого ему, увы, негде было укрыться, и не утешало его ни обманчиво тёплое присутствие рядом знакомых ему товарищей, ни осторожное, боязливое прикосновение к его окаменевшему плечу утончённого плеча опечаленной Пегах, вконец перепуганной и столь же потрясённой случившимся. Хотя она, подобно другим членам команды, уже немного оправилась от испытанного шока, в приступе невысказанного сожаления Ибрагим продолжал впитывать в себя тихо пульсирующий вокруг неё непомерный страх, но никак не мог заставить себя пошевелиться, чтобы согреть утешающими объятиями, напомнить о том, что он всё ещё рядом и готов, как и прежде, защищать её. А она, будто поразительно точно угадывая сломившее его шаткое состояние, не осмеливалась заявлять о себе и требовать даже малейшей близости: она просто молча стояла подле него, ограничиваясь лишь таким ненавязчивым жестом, выражающим немую поддержку, но Ибрагим и за это пылал к ней щемящей благодарностью, на которую пока не находил ни сил, ни правильных слов. Впрочем, абсолютно все негласно условились хранить тяжёлое молчание, да и не о чем было говорить: никому не требовались лишние подтверждения минувшей трагедии, никто не нуждался в бессмысленных утешениях и пустых увещеваниях, но никто при этом не чувствовал себя отвергнутым или брошенным наедине с душевными муками. Сбившись в тесный круг, подавленные моряки уже несколько мгновений подряд неподвижно стояли под шквальными облавами чем-то возмущённого ветра, скорбно опустив головы, и избегали смотреть друг на друга, то ли из подспудного, неосмысленного страха, то ли из стыда, что подобно яростному пламени сжигал каждого из них.       Непредвиденная гибель всеми уважаемого и любимого штурмана ожидаемо нанесла непосильный удар по юному Грачу, крепко привязанному к своему старшему другу и считавшемуся его ближайшим приятелем: при одном лишь беглом взгляде на обезумевшего от горя дозорного Ибрагим ощущал новый всплеск невыразимого сожаления, настолько пустыми, опечаленными и безжизненными стали его некогда говорящие синие глаза, пылающие воскрешающей молодостью и неутолимой жаждой приключений. Ни на кого не глядя, ушедший глубоко в себя Бахтияр замер в окружении своих товарищей, но словно не замечал их преданного присутствия, не снимая своей замкнутой позы, беспризорный ветер немилосердно трепал его смольные волосы, небрежно выбившиеся из низко завязанного хвоста, но он не обращал внимания на эти мелочные неудобства, оставаясь безучастным к капризам Великой стихии. Рядом с безмолвно скорбящим юношей с неизменным почтением держался верный Халим, под влиянием прошедших событий будто разом постаревший на несколько лет, и ненавязчиво, но с истинной теплотой обнимал мелко дрожащего от холода Грача за ссутуленные плечи, бережно прижимая его к своему крепкому боку. Белые брови его сдвинулись к переносице, на искажённом тайными терзаниями лице выступили новые морщины, придавая ему больше немощности и тщедушности, добрые карие глаза оставались прикрыты, так что не представлялось возможным распознать тлеющие в них горькие чувства. По другую сторону, рядом с Пегах и Ибрагимом, держались Тимьян и Север: и без того неразговорчивый рулевой, отличающийся непоколебимой серьёзностью, помрачнел ещё больше, а щуплый лекарь, поражённый в самое сердце внезапной смертью товарища, мелко трясся, несмотря на ворох висевшей на нём тёплой одежды, и каменное лицо его неестественно побледнело, отчего особенно ярко выделялись на нём травянистого цвета глаза, обременённые томным страданием. Невообразимое горе вперемешку с ненасытной яростью беспрепятственно читалось в одержимом взгляде потерявшей всякое самообладание Дельбар, свежие дорожки только что пролитых невольных слёз прочертили влажными следами её острые скулы, но болезненно покрасневшие мокрые глаза выражали пугающе стойкое стремление к желанной мести и неотрывно смотрели лишь в одну сторону — туда, где, надёжно привязанный к мачте, сидел Кит, с растрёпанными после недавней потасовки волосами и кровоточащей царапиной на предплечье мускулистой руки. Казалось, ещё немного, и ослеплённая удручающей ненавистью Фурия набросится на разоблачённого преступника, чтобы на месте задушить его голыми руками, однако сдерживало её преданное присутствие рядом Сулеймана, не меньше других огорчённого жестоким убийством, но мастерски умеющего не только скрывать всю глубину одолевающих его скорбных чувств, но и искусно повелевать ими, не позволяя им искоренить внутреннее хладнокровие. Находясь в подозрительной близости от вышедшей из себя девушки, османский султан поминутно прикасался ладонью к её напряжённому плечу, как бы молчаливо призывая её вести себя более вдумчиво и осмотрительно, и тогда реагирующая на его невысказанные просьбы Дельбар немного успокаивалась и нехотя смиряла безутешную бурю в своей уязвлённой душе, украдкой награждая внимательного Сулеймана потаённо признательными взглядами. Поистине завидным самообладанием отличался не изменяющий собственному авторитету Кинай: хотя совсем недавно сам он оказался на волосок от смерти, непререкаемое мужество ни на миг не покидало его, а его горящий устрашающей решительностью томный взгляд излучал неоспоримую властность, не пытаясь, однако, подавить зреющую внутри него невосполнимую печаль. Весть о гибели Шамиля капитан воспринял с болью и отчаянием, никогда прежде Ибрагиму не доводилось наблюдать за ним столь горестных переживаний, но, как и положено достойному лидеру, он быстро справился с собой и остался верен своей горделивой неуязвимости ради охваченной жутким смятением команды, остро нуждающейся в его мудром покровительстве. Своё место в тесном кругу Кинай занимал таким образом, что оказывался аккурат напротив обездвиженного Кита, чьи внаглую смелые, почти безумные ожесточённые глаза хищно сверкали откровенной насмешкой, словно его ничуть не тревожила его собственная судьба, над которой в эти мучительно долгие мгновения тщательно размышлял капитан, прекрасно осознающий всю тяжесть предстоящего ему решения. Два враждебных взора — холодно спокойный и исступлённо злобный — с нарастающим напором сверлили друг друга с выдержанного между ними расстояния, точно стремились испепелить своего оппонента, и незримый туман витающего между ними незавершённого противостояния становился всё более осязаемым, по мере того как укоренялась эта не положенная им заклятая ненависть, превращаясь в нечто обыденное и неопровержимое. Несмотря на всю показную браваду, Кит сдался первым: вскоре он отвёл взгляд, не выдержав натиска сурово глядящего на него сверху вниз капитана, и не дрогнувший ни единым мускулом Кинай по-своему истолковал этот жест, порядком изведённый беспочвенными ожиданиями.       — У меня к тебе только один вопрос, — размеренно заговорил он в беспристрастной тишине, ставшей настолько привычной приспнувшему уху Ибрагима, что для него ледяной голос Зверя прозвучал подобно внезапному грому в преддверии собирающейся на горизонте грозы. — Почему, Абан? Почему ты так поступил с нами? Что толкнуло тебя на столь подлое предательство? Что заставило тебя забыть всякое понятие чести и достоинства и решиться на эту измену?       — Видишь ли, в этом мире всё решают золото и власть, — ничуть не пытаясь смягчить прозвучавшую в его развязном тоне насмешку, протянул Кит, исподлобья воззрившись на своего бывшего капитана одержимым взглядом. — Тот, кто сильнее и влиятельнее, управляет всем. Достопочтенная госпожа Ясемин хатун предлагает намного больше привилегий, а за ваши с Фурией головы назначена весьма солидная награда. Всё очень просто, реис.       — То есть ты просто-напросто продал нас! — внезапно взвилась Дельбар, прежде чем Кинай успел ответить, и наверняка кинулась бы к ничем не смущённому предателю, если бы предусмотрительный Сулейман не удержал её за руку. Ослеплённые праведной яростью глаза воинственной девушки метали обжигающие молнии. — Лживая тварь! Мы доверяли тебе, были тебе опорой все эти годы, а ты так отплатил нам! Решил снова стать рабом и прислуживать этой подлой женщине, которая разрушила нашу судьбу!       — Рабство и поиск выгоды — это не одно и то же, — с намёком на презрение хмыкнул Кит, небрежно поведя мощными плечами, но крепко связанные за спиной руки не позволили ему полноценно пошевелиться. — Что мне давало членство в вашей команде так называемых спасителей? Я уже давно понял, что пора что-то менять. Я бы убил вас обоих, получил своё золото и зажил бы припеваючи, не зная лишений. Но эти выскочки османы опять всё испортили.       — Ты убил своего товарища в угоду каких-то мелочных прихотей, — с нескрываемым пренебрежением бросил в лицо Абана Кинай, смерив его ледяным взглядом, полным сокрушительного разочарования, и отвернулся, с омерзением поморщившись. — Как низко ты пал, Абан. Твоё предательство невозможно простить или оправдать, и за него ты понесёшь заслуженное наказание.       — Можешь сделать со мной всё, что хочешь, реис, — с удивительным бесстрашием заявил Кит, прожигая стоящего перед ним капитана враждебным взглядом, и на его туманном дне Ибрагиму почудилось такое странное многозначительное выражение, что его всего передёрнуло от закравшегося в душу нехорошего предчувствия. — Только ни тебя, ни твоих драгоценных матросов это не спасёт. Ясемин хатун знает, где вы, и вот-вот настигнет вас. Вы все умрёте, вы все пойдёте ко дну и станете добычей акул. Когда пираты сядут вам на хвост, вы вспомните мои слова.       Скорее против воли, чем осознанно, окружившие своего лидера моряки растерянно переглянулись, и Ибрагиму не требовалось встречаться взорами с каждым из них, чтобы понять, что они разделяют его устрашающее осознание: в своих дерзких речах Кит с поразительной точностью описывал то, что с недавних пор занимало все мысли загнанного в ловушку экипажа. Чтобы оторваться от надоедливых пиратов и отвадить непристойную гибель от своей немногочисленной команды, Кинай уже и без того решился пойти на хитрость, а теперь выяснялось, что даже такой рискованный шаг оказался бесполезным и морские разбойники по-прежнему преследуют «Свободный», если не следят за ним прямо сейчас, выбирая удачный момент для коварного нападения. В потухших взглядах, обращённых на хитрого убийцу, сквозило непримиримое осуждение вперемешку с закоренелой печалью, никто больше не проронил ни слова, точно не знал, как реагировать на открывшуюся постыдную правду, но с онемевших губ продрогшего насквозь от непонятного озноба Ибрагима всё-таки слетел тяжёлый вздох, с которым рвалась на свободу сжигающая его неразрешимая боль. Ему никогда не нравился Кит со своим извечно надменным видом и настораживающей манерой общения, но теперь, когда этот подлый изменник получил по заслугам, изнутри визиря подтачивало нечто, похожее на острое сожаление: несмотря на все свои очевидные недостатки, Абан слыл прекрасным воином, смелым и сильным, и без него команда «Свободного» теряла часть преимущества в виде неумолимого бойца. Безусловно, Кинай не мог не понимать этого, но, единожды взглянув на его мрачное лицо, пленённое мучительными раздумьями, Ибрагим с щемящей обречённостью осознал, что капитан на самом деле уже всё решил, просто медлил с тем, чтобы посвятить своих товарищей в одолевающие его ужасные мысли.       — Решение за Вами, капитан, — неожиданно вмешался в разговор молчавший до сих пор Халим, обратив на притихшего Киная опустошённый взгляд, и его старческий голос прозвучал так хрипло и надтреснуто, что у Ибрагима предательски защемило сердце. — Кит заслужил справедливую кару за своё предательство. Мы примем Ваш выбор, каким бы он ни был.       Один за другим терпеливо наблюдающие за Кинаем матросы коротко кивнули, выражая своё согласие; последним это сделал Грач, всё ещё избегая открытого зрительного контакта со своими товарищами, и Ибрагим испытал уже знакомый укол тихой вины, будучи бессильным хоть как-то облегчить ему страдания. По очереди окинув опечаленных друзей пристальным взглядом, отенённым неизбывным горем, и не наткнувшись на какие-либо возражения, Кинай, наконец, напоследок выразительно переглянулся с сестрой и, заручившись её немой решительностью, снова сурово посмотрел на Кита, в властной манере пряча руки за спиной и вскинув увенчанную широкополой шляпой голову. Сверлящий его надменно выжидающим взором Кит не дрогнул, ничем не выдавая истинные чувства, охватившие его в эти роковые мгновения, и его как никогда жуткое лицо, исполосованное старыми шрамами, осталось непроницаемым, покрывшись мертвенной бледностью.       — Ты совершил тяжкое преступление, Кит, — негромко заговорил Кинай, взвешивая каждое своё слово, и с особенным напором вгляделся прямо в его непокорно сверкающие глаза, осквернённые какой-то ненасытной кровавой жаждой. — Исходя из этого, я могу вынести только одно решение относительно твоей судьбы. Властью капитана, доверенной мне, и правами реиса я приговариваю тебя к смерти. Да покарают тебя Великие Силы, если есть за тобой грех. Да осудят они меня, если я поступаю несправедливо       Снова нестерпимо тяжёлое молчание в ответ распространилось по всей обдуваемой нещадными осенними ураганамии палубе, зачарованной терпкой ночной тьмой, снова никто из присутствующих, какие бы сугубо личные мысли ни одолевали его, не издал ни звука, не высказал ни протеста, ни однозначного одобрения, словно вынесенный предателю смертный приговор не считался для них до смешного очевидным. И всё же Ибрагим, немало удивлённый столь радикальным решением Киная, допускал тайные предположения, что объединённой общей утратой команде неимоверно больно будет сразу же терять ещё одного члена, с которым они провели бок о бок много лет, на которого привыкли полагаться и которого по-своему ценили, вопреки всем его нескрываемым недостаткам. Против воли османский воин, неожиданно глубоко задумавшийся над предстоящим обрядом карательной казни, вспомнил так хорошо известные ему обычаи султанского двора, где за любое подозрение в измене и роковую ошибку провинившемуся также грозила неминуемая смерть, и неприятный холодок заворочился в его безжизненной груди, в которой будто бы перестало с явным усилием биться страждущее сонного забвения раненое сердце. Поспешно он отогнал от себя непрошеные видения, как нарочно воплощающие все самые пугающие и непредсказуемые периоды его долгой жизни подле повелителя, и постарался с невозмутимым равнодушием наблюдать за тем, как Халим и Эсин, повинуясь молчаливому приказу разъярённой Дельбар, скрываются в трюме, а затем спустя несколько мгновений возвращаются с непривычной ношей — заняв позиции с обеих сторон, оба несли в руках длинную деревянную доску, аккуратно обточенную, но уже порядком потрёпанную течением времени. Хотя порой странные и необычные обряды моряков вгоняли Ибрагима в решительный ступор, на этот раз он сразу смекнул, для чего понадобился этот брус, но внутри себя не ощутил ничего, кроме мрачного смирения и опустошающего осознания, что всё идёт именно так, как должно быть, пусть и с трудом удавалось представить, что Кит, этот крайне неприятный ему матрос, по каким-то неведомым причинам возненавидевший османского визиря с первого взгляда, вскоре поплатится жизнью за своё злодеяние и никогда больше не посмотрит на него с этим коварным презрением в вечно озлобленных глазах. Когда доску закрепили на краю борта, так что во всю длину она протянулась над плещущим внизу чёрным морем, указывая тупым концом куда-то в сторону куполообразного горизонта, подстёгиваемая непоколебимой решимостью Дельбар, предвкушающая заветный час справедливой расплаты, приблизилась к Киту и отвязала его от мачты, однако руки освобождать не стала и грубым рывком, необычайно мощным для её миниатюрного роста и щуплой фигуры, заставила его подняться на ноги, вцепившись в чёрную рубаху на его мускулистом плече. Под прицелом изучающего, изумительно спокойного взгляда Киная преступник, подталкиваемый старпомом, без какого-либо сопротивления двинулся к роковому месту своего последнего вздоха, однако потом, с досадой отмахнувшись от бесцеремонной Фурии, сам направился к краю доски, а сгрудившиеся вокруг бортовых перил моряки покладисто расступились, давая ему дорогу. Проходя мимо бывших товарищей, глубоко уявзлённых открывшейся им горькой правдой, он ни на кого не смотрел, его затаивший неразрешимую злобу взгляд не отрывался от пола, и, только собираясь миновать стоящего ближе к краю палубы Ибрагима, он вдруг помедлил и задержался напротив воина, взметнув на него пронизывающий взор, полный заклятой ненависти.       — Что, доволен, салага? — хрипло прогудел Кит в лицо не дрогнувшему под его напором визирю, обдав его невидимыми волнами убийственного огня. — Вышло, как ты хотел. Поздравляю, тебе удалось избавиться от меня.       — Ты сам виноват в своей гибели, Кит, — негромко, но твёрдо проронил Ибрагим, ответив высокомерному моряку непроницаемым взглядом, но гремучий, подпитанный праведной болью гнев стиснул ему грудь ледяными клыками, мешая вздохнуть. — Ты предал свою семью и теперь ответишь за это. А ведь всё могло бы сложиться иначе.       — О нет, — холодно усмехнулся Абан, многозначительно сверкнув потусторонними глазами, словно уже миновавшими рубеж необратимой смерти, и внезапно резко склонился к воину, обратившись к нему угрожающим шёпотом. — Это ещё не конец, салага, далеко не конец. Ты умрёшь не раньше, чем увидишь печальную смерть этих людей. И каждая капля их крови будет на твоей совести.       Острый ответ застрял у Ибрагима в горле, с запоздалым смятением он понял, что не находит подходящих слов, чтобы достойно отреагировать на этот необъяснимый выпад, но Кит в том и не нуждался: бросив последнюю леденящую душу фразу, он без всякого промедления ступил на повисшую в воздухе доску, так что старое дерево горестно застонало под его весом, и неторопливо, стараясь сохранить труднодоступное равновесие, прошествовал по брусу к самому его краю. Утончённый корпус фанеры опасно покачивался под его смелыми шагами, потревоженно поскрипывая, и тогда, когда дальше уже можно было ступить только в неуправляемую водную бездну, Абан остановился, в последний раз обернулся на бывших товарищей, чьи одинаково печальные, осуждающие взгляды терзали его с ненасытным томлением, с присущей им стойкостью ожидая самого страшного. Задушенное долгой кровавой ночью, опутанное сумрачным туманом небо подёрнулось первыми признаками назревающего просветления, но в душах у неисправимо страдающих моряков по-прежнему таилась непреодолимая тьма — её искажённое отражение отчётливо виднелось в тёмных глазах Кита, устремлённых на безутешных странников.       — Моя смерть ничего не изменит! — перекрикивая завывающий в беззвёздном поднебесье режущий ветер, воскликнул Абан всё тем же сильным грудным голосом, от звучания которого напряжённые жилы в неподвижном теле Ибрагима заворожённо закостенели. — Вас всех ждёт погибель! Я проклинаю всех вас, слышите?! Великие Силы пусть внемлют моим желаниям! Пусть они не оставят в живых никого из вас!       Доска с унылым треском прогнулась: оттолкнувшись от неё, Кит слетел с края и в одно мгновение скрылся с глаз Ибрагима, обрушившись в пенистые чертоги по-ночному взбудораженного моря, чьи обсидиановые студёные волны с вопрошающей жадностью набрасывались на крепкие бока «Свободного», слёзно умоляя его побаловать их тёплой человеческой жертвой. Ошеломлённо моргнув, Ибрагим замер на месте, до предела навостряя безупречный слух в попытке различить последний предсмертный крик, но до него донеслась лишь загробная тишина да смачный лепет насытившейся стихии, явно довольной сделанным ей преподношением, и, превозмогая осевшее в оцепеневшим сердце жуткое предчувствие, он медленно перегнулся через борт, заглянув в трепещущие внизу утомлённые воды. Взбаламученные чёрные круги расходились в том месте, где скрылся в морской пучине спрыгнувший Кит, но больше вокруг не виднелось никакого постороннего движения, никакого намёка на присутствие в опасной бездне живого существа, готового из последних сил бороться за свою тленную жизнь, отныне оказавшуюся во власти непокоримой природной силы. Щемящий спазм немного отпустил грудь Ибрагима, и сквозь губы его прошмыгнул тоскливый вздох: больше Абан так и не вынырнул, а вокруг неприятно поражённого воина, в чертогах своевольной морской стихии, на сколько хватало глаз, простиралась сиротливая, неестественная пустота.

***

Воспоминание, в котором

рождаются подозрения.

Сентябрь 1517 года, Маниса.       Тяжёлые резные двери, ведущие в самое сердце сокровенной господской обители, подобострастно разверзлись перед впавшим в немое замешательство существом, чересчур медленно и торжественно отворяясь, и объятое непонятным трепетом молодое сердце всё-таки предательски дрогнуло, только теперь начиная осознавать всю непререкаемую важность происходящего. Прежде устланный благими знамениями заветный путь казался непостижимо далёким, почти несуществующим для него, обычного крестьянского юноши из бедной греческой деревни, и вот сейчас, вопреки всем прошлым предубеждениям, он сам стоял на пороге султанских покоев, со всем искусством, изяществом и величием обустроенных специально для прибывшего в Манису повелителя, и никак не мог поверить, что ему это не снится. В самом деле, с каких пор падишах стал проявлять столь повышенное внимание к его скромной персоне? Что заставило его сменить гнев на милость и посчитать друга своего сына достойным того, чтобы тот посетил его роскошные апартаменты? Значит ли это, что отныне всё будет по-другому? Все эти до невыносимости щекотливые вопросы беспрестанно одолевали находящееся под сомнительным впечатлением сознание Ибрагима, приятно удивлённого такой неожиданной переменой в отношении к нему султана Селима, но ответ на них тихо ворочался где-то на дне его охваченной тайным предвкушением груди, напоминая ему о минувшем покушении, во время которого он ценой собственной жизни спас Сулеймана от верной смерти, предупредив полёт неприятельской стрелы. Неужели повелитель оказался настолько тронут чудесным спасением своего сына, что решил забыть прежние нескладности в общении с Ибрагимом и выразить ему настоящую благодарность? Всеми фибрами своей немного наивной души молодой воин искренне хотел надеяться на благосклонность падишаха, более того, он почти не сомневался, что внутри этих расшитых причудливыми узорами стен его встретят с распростёртыми объятиями, и только некая чересчур назойливая часть его приспнувшего разума продолжала мельком подозревать, что кроется в этом нечто неизвестное, туманное, тревожное, что-то, о чём ему пока не дано узнать. С напускной беспечностью переступивший порог султанской обители Ибрагим поспешил прогнать прочь неуместные сомнения, способные посеять непрошеную смуту внутри него, и на изумление хорошее предчувствие беспечно овладело им, вынудив мысленно улыбнуться предстоящей встрече. Он не помышлял о награде, которую бесконечно признательный отец наверняка предложит ему за спасение священной жизни шехзаде, ему чудилось неестественным претендовать на что-то сверх простого тёплого выражения благодарности со стороны грозного султана, само осознание того, что Селим первым решился на шаг к затянувшемуся примирению, уже несказанно радовало юного воина, с незапамятных времён подспудно страждущего найти те самые точки соприкосновения, которые помогли бы ему выстроить прочную нить взаимопонимания со своим повелителем.       Позабыв о всяких неоправданных опасениях, Ибрагим, подталкиваемый и в то же время сдерживаемый необузданным внутренним возбуждением, смело переступил порог окутанных мягкой полутьмой господских покоев, предварительно опустив голову, дабы не поддаться сокрушительному соблазну взметнуть овеянный томным благоговением взгляд и в мельчайших подробностях изучить все утончённые прелести чужого временного жилища, разительно отличающегося от прочих апартаментов Манисы, в которых ему уже доводилось бывать. Представ перед падишахом один на один, он в упоении стремился угодить ему своими безупречными манерами и строжайшим соблюдением дворцовой дисциплины, лишний раз блеснуть перед ним природными навыками безоговорочного послушания, но как трудно оказалось следовать этим правилам, как хотелось хоть на миг оторвать глаза от разноцветных персидских ковров и даже мельком полюбоваться богатым убранством монаршей комнаты! Стоило молодому воину войти, погрузившись охотничьими сапогами в податливый ворс бархатного ковра, что ревностно заглушал его робкие шаги, как неизменно бдительные стражи отточенным движением замкнули двери у него за спиной, отрезая путь назад: теперь ему оставалось только идти в глубь тенистых покоев, странно пустынных и словно необитаемых. На всякий случай задержав не в меру шумное дыхание, немного растерянный Ибрагим замер посреди незримой ему комнаты и медленно согнулся в низком поясном поклоне, на несколько мгновений задержавшись в такой позе. Тут же он ощутил, как прямо в него с безукоризненной точностью вонзился посторонний глубокий взгляд, как всегда непроницаемый и холодно-суровый, не приправленный ни нимёком на какое-либо покровительственное расположение, и каждой предельно натянутой мышцей своего собранного тела Ибрагим почувствовал, как льдисто-синие бездонные глаза, запорошенные таинственной решимостью, с бесцеремонной предвзятостью скользнули по его скрупулёзно выполненному поклону, словно жаждая отыскать в нём хотя бы незначительный недочёт. Давно привыкший к подобной придирчивости со стороны султана, Ибрагим всё же испытал некую досадную неловкость, но не посмел раньше времени разогнуть затёкшую спину: ещё несколько томительно долгих мгновений Селим продолжал дотошно мерить властным взором представшего перед ним молодого воина из устрашающего полумрака просторной комнаты, словно это маленькое наблюдение доставляло ему ублажающее удовольствие.       — Выпрямись, — сдержанно повелел присмиревшему гостю густой отстранённый голос, лишённый какой-либо эмоциональной окраски, и настороженный Ибрагим безропотно повиновался, поднимая перед собой потаённо нетерпеливый взгляд.       Ограждённые от всего остального дворца, будто какое-то священное место, обширные покои султана действительно поражали сокрытым внутри них завораживающим великолепием, столь же кричащим, броским и очевидным, какое Ибрагиму случалось наблюдать мимоходом в господском походном шатре, неизменно самом большом, пёстром и прекрасном, не идущем ни в какое сравнение с простыми палатками рядовых воинов. Обилие богатого, мастерски украшенного интерьера ослепляло неискушённые глаза, вынуждая их суетливо перебегать от одного предмета мебели к другому в попытке охватить всё сразу, тут и там оторопевшего молодого воина окружали отделанные резными рельефами тумбы, покрытые зеркальным золотом канделябры, возле зашторенного прозрачной занавеской мозаичного окна располагалась пышная тахта, а посреди необъятного помещения покоилось просторное ложе падишаха, аккуратно заправленное шёлковыми простынями и окантованное толстыми позолоченными балдахинами. Именно напротив роскошно убранной кровати, замерев в статной позе со спрятанными за спиной руками, возвышался величественный силуэт султана, облачённого в неброский тёмный кафтан, поверх которого сильные, гордо расправленные плечи прятал бурый соболиный мех. Не подавая признаков жизни, явно убеждённый в своём неоспоримом превосходстве Селим не спускал с оцепеневшего перед ним Ибрагима пронзительного взгляда, неусыпно отслеживая правильность каждого его движения, и внутренне напуганный таким повышенным вниманием к себе юноша с усилием сглотнул, чтобы голос его прозвучал достаточно твёрдо и спокойно и не посмел предательски дрогнуть.       — Повелитель, — превозмогая необузданное стеснение, непринуждённо обратился к падишаху Ибрагим, уважительно склоняя перед ним голову, и с вежливым ожиданием в глазах посмотрел на него, ничем не выдавая своего замешательства. — Шехзаде передал мне, что Вы пожелали видеть меня.       — Я слышал, в лесу ты спас моего сына от наёмника, — без обиняков произнёс Селим с некоторой поспешностью, очевидно ничуть не тронутый степенной почтительностью своего посетителя, но Ибрагим немного расслабился, когда понял, что речь всё-таки пойдёт именно об этом. — Рискованный поступок. Он говорит или о твоей смелости, или о глупости.       — Что? — невольно вырвалось у ошеломлённого такими окольными заявлениями молодого воина, однако, вовремя спохватившись, он потупил взгляд в пол, заставив себя не повышать тон. — Простите, повелитель, но я не совсем понимаю, о чём Вы говорите. Защищать шехзаде ценой своей жизни — это мой долг. Почему же я совершил глупость?       — Будь осторожен, Ибрагим из Парги, — неожиданно вкрадчиво и пугающе тихо проговорил Селим, пристально всматриваясь в округлённые от неприятного изумления глаза Ибрагима, и затем покинул своё место, неторопливо двинувшись прямо к нему. — Ни к чему тебе наживать здесь врагов. Остерегайся бросать вызов тем, кто сильнее и могущественнее тебя, особенно, если это твой повелитель.       Тёмная длинная тень легла на напряжённо застывшего Ибрагима, словно погрузив его в ледяной кокон всепоглощающей растерянности, и в приступе неясной досады он осознал, что не может пошевелиться, а между тем султан уже приблизился к нему вплотную, так что юноша отчётливо поймал витающие вокруг него утончённые струи каких-то мускусных благовоний. Опасаясь лишний раз вздохнуть, загнанный в ловушку воин с огромным трудом заставил себя поднять на падишаха непоколебимый взгляд, ненавязчиво приправленный первыми предупреждающими нотами зреющего вызова, но всё равно вездесущий взор Селима, хищный и плотоядный, как у голодного сокола, невольно внушал ему трепетную панику, превращая его в покладистого узника собственного глубинного страха. Окончательно запутавшийся, Ибрагим решительно не знал, что ему предпринять и как реагировать на двусмысленные слова султана, никак не похожие на восторженные благодарности отца, обрадованного спасением своего сына. О каких врагах он говорил, и почему при этом в его голосе слышалась умело скрытая угроза? Неужели ему известно гораздо больше, нежели он хочет показать в присутствии Сулеймана, окружённого сладостными заблуждениями?       — Я правитель величайшей империи в мире, — понизив басовитый голос до устрашающего шёпота, выдохнул Селим в лицо юноши, склонившись к нему, и тот усилием воли не дрогнул, стойко выдержав его испепеляющий взгляд, мерцающий ледяным огнём. — Я владыка семи континентов, сотен провинций и государств, я тень Аллаха на этой земле. А ты никто. Если продолжишь мешать мне, я тебя уничтожу. Запомни это и не смей впредь переходить мне дорогу, иначе сильно пожалеешь об этом. Свободен.       Ещё до того как вконец обескураженный услышанным Ибрагим успел осознать сказанные повелителем слова, тот порывисто отпрянул от него, больше не удостоив его взглядом, и повернулся к нему спиной, отступив в сторону окна, сквозь которое внутрь сумрачных покоев застенчиво пробивался белёсый дневной свет. Не горя желанием раззадоривать непонятный гнев падишаха, юноша поспешно поклонился, хотя предельно напряжённые мышцы всего тела очень несвоевременно отказывались повиноваться ему, и стремительным шагом направился к выходу, торопясь покинуть эти скованные удушливым воздухом апартаменты, что словно заживо пожирали его расцветающим под их сводами громким честолюбием подобно своему горделивому хозяину. Только оказавшись в пустом коридоре дворца, вдали от прожигающего насквозь взгляда Селима, Ибрагим позволил себе с облегчением перевести дух, однако желанного просветления в затуманенной запретными мыслями голове он не почувствовал: про себя он всё продолжал повторять последние враждебные фразы султана, пропитанные закоренелой яростью, природа которой имела весьма ужасное, немыслимое происхождение, и всё крепче сжимались у него на сердце чёрные когти плохого предчувствия, порождая обречённую тревогу. Что это — пустая угроза или тайное признание? Имел ли Селим отношение к тому, что произошло этим днём в лесу, или это лишь плод разыгравшегося воображения впечатлительного юноши? Находясь под неотступным влиянием прошедшего разговора и потому не имея при себе способности рассуждать здраво, Ибрагим для себя уже сделал единственно верный, как ему казалось, вывод, нашёл подлинное объяснение странному поведению султана, одержимого алчным желанием править всем миром и имеющего лишь одного потенциального соперника — последнего выжившего шехзаде.       «Он хочет убить своего сына».