Дельфины плавают в шторм

Преданность не всесильна.

Шехзаде Мустафа, «Великолепный век»

1 сезон 22 серия

      Справедливая, но оттого не менее жуткая казнь Кита не могла надолго отвлечь опечаленную команду от других важных дел, которые предстояло завершить непременно до начала нового дня, ибо, как объяснил эту спешку Кинай, почившие моряки должны предаваться погребению до наступления следующего рассвета, пока их души ещё не слились с внешним миром и были способны услышать последние излияния скорбящих товарищей. Словно в зловещую насмешку над забывшими о всяком покое странниками, смурное небо над встревоженным морем неумолимо и как-то поспешно светлело, наливаясь насыщенной тёмной синевой, но застилающие всё его обширное пространство угрюмые тучи жадно скрадывали новорождённые проблески воскрешающего сияния, так что создавалось удручающее ощущение, будто страшная ночь, обогрённая кровью, вовсе не близилась к концу, а только продолжала наступать на спящий мир, замурованный в глухие цепи обманчивого отчуждения. Все без исключения матросы, сморённые бессонницей и непреодолимой усталостью, которая уже давала о себе знать, вопреки отчаянным попыткам воспротивиться её настойчивому влиянию, подпитывались неотступной решимостью провести погребальный обряд точно в срок, хотя за длительное время, проведённое ими на открытой северным ветрам палубе, все они продрогли и закоченели и теперь то и дело тряслись от подступившего к ним вплотную адского холода, не обращая тем не менее на него никакого внимания. Несмотря на вежливые, но вполне твёрдые требования доброго Халима спуститься в тёплый трюм и возобновить безвременно прерванный сон, нежная Пегах, больше всех страдающая от снедающего её озноба, уверенно настояла на том, что желает остаться и проводить мудрого штурмана в последний путь из солидарности к приютившим её морякам. Глубоко тронутый несгибаемой волей подруги и её искренней печалью, Ибрагим не стал убеждать её подчиниться просьбам Халима, напротив, ему даже больше хотелось, чтобы Пегах находилась рядом в эти трудные мгновения, когда ему в очередной раз предстояло безотчётно погрузиться в тёмную бездну собственного безутешного горя, надрывая сердце воспоминаниями об ушедшем друге. Ещё какое-то время вся команда, храня угнетающее, почтительное молчание, провела на палубе, терпеливо дожидаясь, пока Саттар, в соответствии со своими обязанностями лекаря, подготовит давно остывшее тело Шамиля к обряду, но эти кажущиеся невыносимо бесконечными минуты Ибрагим словно бы пропустил мимо себя, то ли предавшись неощутимой полудрёме под влиянием непреодолимого измождения, то ли погрязнув в столь сокровенных мыслях, что всякое понятие времени, реальности и жизни перестало для него существовать. Действительно, он думал, думал тщательно, глубоко и ревностно, придираясь к каждой возникающей у него в голове мысли, думал лишь об одной, самой важной для него идее, возможность которой он до этого допускал только в случайных порывах, а теперь хватался за неё, как за последний шанс искупить лежащий на нём тяжкий грех. Все преимущества и недостатки с особым притязанием взвешивались томящимся в нерешительности воином, любые вероятные и невероятные последствия он старался с дотошной живостью проиграть в собственном сознании, дабы подготовить себя к любого рода исходам, но с исключительным трепетом, с долей постыдного страха он спрашивал у самого себя — а стоит ли оно того? Окупится ли эта жертва или в ней не будет никакого смысла? Что она повлечёт: одобрение и понимание или осуждение и обиду? И должен ли он вообще думать и заботиться о судьбе этих людей, ещё совсем недавно бывших ему чужими, а отныне ставших для него надёжными и верными друзьями? Щекотливая ситуация чудилась Ибрагиму почти неразрешимой, но всем своим благородным существом, живущим преданностью и чувством долга, он прекрасно понимал, что никто не в силах помочь ему сделать этот сложный выбор: ничей совет не подскажет ему верный путь, ничьи убеждения не облегчат ему муки размышлений, никто не сможет определить за него его судьбу, как бы ему ни хотелось сбежать от этого ожесточённого спора с самим собой. В чём истина, в чём смирение? Не в том ли, чтобы быть самим собой?       «Твой путь у тебя под ногами — просто сделай первый шаг и взойди на свою тропу».       Появление мрачного Киная, облачённого в утеплённый короткий кафтан чёрного цвета, с надвинутой на хмурое лицо широкой шляпой, как нельзя кстати вывело забывшегося Ибрагима из запутанного лабиринта собственного рассеянного разума, и он испытал немыслимое облегчение, получив хотя бы малую долю желанной возможности отстраниться от одолевающих его тягостных раздумий. Воспрянувшие от безучастного оцепенения моряки поприветствовали своего капитана почтительными поклонами, в глазах их тихо тлела всепоглощающая тоска, но смотрели они стойко и беспристрастно, выражая готовность принять участие в скорбном обряде, и верный своему непреркаемому авторитету реис ответил товарищам не меньшей выдержкой, из последнего самообладания борясь с охватившей его невосполнимой болью. Из трюма один за другим выбрались Тимьян и Халим, бережно удерживая в руках какую-то крупную ношу, заботливо завёрнутую в белую простынь, и замершее на мгновение сердце Ибрагима болезненно сжалось, когда он узнал бездыханное тело Шамиля: среди сплошных белых тканей проглядывалась лишь его златовласая голова с плотно закрытыми глазами и аккуратно, будто бы вполне естественно сомкнутыми тонкими губами, удлинённые светлые волосы, как и при жизни вольно распущенные, с трогательным изяществом обрамляли точёное расслабленное лицо, смертельно бледное, но по-прежнему одухотворённое некой божественной рассудительностью. В степенном темпе, стараясь проявлять как можно больше осторожности и учтивости, двое матросов вынесли убитого товарища на середину палубы и аккуратно устроили на полу перед Кинаем, что не сводил с безжизненного тела старого друга сожалеющего взгляда. Обратившись потухшими глазами к команде, он сделал плавный жест обеими руками, молчаливо призывая их собраться вокруг мёртвого товарища, и без всяких слов внявшие негласному приказу своего капитана моряки все как один двинулись к нему, сгрудившись около лидера. Только Саттар, войдя в центр общего круга, опустился на пол рядом с Шамилем, скрестив перед собой ноги, его худощавые плечи горестно поникли, а голова опустилась на грудь, так что тусклый взгляд потупился, скрывая всю глубину переживаемых им безотрадных чувств. Пленённый столь завораживающим зрелищем, Ибрагим не сразу смекнул, что рядом с ним не осталось никого, кроме Сулеймана и Пегах, однако ни повелитель, ни его подруга не предприняли попыток присоединиться к собранию моряков, словно чувствовали свою непричастность к происходящему среди них священному таинству. Разумеется, и Ибрагим нехотя осознавал, что им, выходцам из дворцовой среды, далёким от обычаев Морского братства, не пристало делить с его полноправными членами их замысловатые порядки, но что-то внутри одержимого подспудным желанием воина решительно восставало против того, чтобы находиться в стороне от этого действа. Будто ощутив некую ущемляющую неловкость, неуловимым напряжением повисшую в трескучем воздухе, Кинай внезапно поднял голову, безошибочно отыскав томным взглядом объятое горечью лицо Ибрагима, и посмотрел ему прямо в глаза, после чего едва заметно кивнул, безмолвно призывая визиря занять место в общем кругу. Немало озадаченный решением капитана, Ибрагим повернулся к Сулейману, намереваясь передать ему волю морского волка, однако повелитель, судя по всему, и сам успел заметить непринуждённый жест Киная, поскольку первым сошёл с места и приблизился к скоплению моряков, как бы невзначай устроившись подле Дельбар, которая учтиво посторонилась, пропуская его. Перед тем как последовать примеру султана, Ибрагим вопросительно покосился на сиротливо стоявшую в стороне Пегах, но девушка, проникновенно взглянув на него, лишь обречённо покачала головой, давая понять, что не намерена присоединяться к похоронному обряду. Понимающе кивнув подруге, Ибрагим занял место между Сулейманом и Грачом, с усилием сглатывая вставший поперёк горла ком, и обратил вежливо-выжидающий взгляд на Киная: скорбно опустив голову, подтачиваемый глубокой болью капитан несколько мучительных мгновений хранил призрачное молчание, точно в последний раз насыщался стремительно исчезающим в небытие присутствием друга, столь рано и неожиданно покинувшего его.       — Мы все знали Шамиля как верного и отважного товарища и мудрого воина, который всегда руководствовался разумом и чтил справедливость превыше всего, — словно через силу повысив зычный голос, заговорил Кинай, упрямо перекрывая своим чётким тембром тоскливые завывания равнодушного ветра, и все моряки, а вместе с ними султан и его визирь, замерли в почтительном молчании, самозабвенно вслушиваясь в проникновенную речь капитана. — Всем нам он был хорошим другом, которого мы никогда не забудем. Итальянец по крови, он был рождён в прекрасной Венеции под именем Вито. Как-то Шамиль и его семья отправились в путешествие по Средиземному морю, и там на них напали пираты. Маленький Вито был единственным, кто остался в живых, и коварные разбойники продали его в рабство в Османскую империю. После принятия ислама его нарекли Шамилем. Лишь спустя много лет порабощённый скиталец спасся от своих угнетателей благодаря нам и был принят в нашу команду. В Морском братстве он известен под именем Кошачий Глаз — обладатель прекрасного, зоркого и вдумчивого взгляда, способного видеть больше, чем дано узреть другим. Я отдаю должное нашему старому другу: мы никогда не забудем того, что он сделал для нас, а его имя станет частью сказаний о наших странствиях. Его кровь не останется неотомщённой.       Отдавшись на волю бурливших внутри него мучительных чувств, Ибрагим, словно заколдованный, упоённо внимал складному рассказу Киная: до сих пор он ни разу не задумывался, что никогда не слышал историю жизни рассудительного штурмана, которая оказалась не менее трагической, чем у других членов команды, в своё время освобождённых от жестокого гнёта алчных аристократов. Невольно ожидая ещё каких-нибудь памятных слов в адрес Шамиля от его приятелей, Ибрагим украдкой скользнул выискивающим взглядом по застывшим в едином круге плечо к плечу морякам, но все они неотрывно смотрели лишь на бездыханное тело, скованные возвышенным трансом, и остекленевшие глаза их были влажными от горьких слёз, рвущихся наружу вместе с сокрушительным осознанием необратимой потери. Крупная дрожь прошла по щуплому стану стоящего рядом с османским воином Грача: запрокинув голову, молодой матрос издал душераздирающий вопль беспомощного отчаяния и скорби по внезапной утрате, но проявивший неожиданную для него самого стойкость к чужим немыслимым стенаниям Ибрагим не посмел броситься к разбитому другу с ненужными утешениями. Стремясь выразить свою искреннюю поддержку, он только мягко взял его холодную, судорожно напряжённую руку в свои закоченевшие пальцы и тут же сообразил, что вся команда сделала то же самое: живая цепь из сомкнутых между собой рук связала тесный круг в единое целое. Бережно пригрев в своей широкой ладони хрупкую кисть Дельбар, Сулейман протянул другую руку Ибрагиму, обратив на него проникновенный взгляд, и с невыносимыми терзаниями в пронзённом насквозь сердце воин сплёл свои пальцы с тёплыми пальцами повелителя, крепко сжимая их так, как не сжимал уже очень давно. Серые тучи накатывали на медленно светлеющее на сумрачном востоке небо, обещая пролиться первым осенним дождём, где-то очень далеко, будто за гранью другого мира, пророкотал вкрадчивый гром, предвестник дерзновенной грозы. Медленно подняв голову к пасмурному горизонту, Кинай с немым благоговением вгляделся в витающую над одиноким кораблём туманную завесу, точно стремился что-то отыскать в её незримых чертогах, и затем снял с головы увенчанную разноцветными перьями шляпу, подставляя удлинённые чёрные волосы резким воздушным порывам. Занявшие места справа и слева от своего капитана Эсин и Халим взяли его протянутые в стороны руки в свои, замыкая неразрывный цикл текущей по их венам единой жизни, разделённой на множество судеб. А потом пребывающее в каком-то безответном смятении воображение Ибрагима подверглось очередной волне трогательного недоумения: все как один, не сговариваясь и не подавая друг другу никаких знаков, безупречно подстраиваясь друг под друга, словно связанные между собой струны одной скрипки, странники задушевно запели на чистейшем турецком наречии. Их совершенно разные, но точно слившиеся воедино проницательные голоса плавным эхом зазвучали в пустынных окрестностях дикого моря, выдаваемая ими гармоничная мелодия поселяла приятный трепет в уставшем сердце, заставляя его биться чаще от невиданного прежде восхищения, так что вскоре полностью погружённый в исцеляющие чары этого возвышенного песнопения Ибрагим перестал различать отдельные голоса: для него стройный хор превратился в неделимый напев, такой же непорочный, искренний и священный, как совершаемая втайне молитва. И он позволил этому хору втянуть себя в свои девственные истоки, позволил ему проникнуть в его воспрянувшее сердце подобно неоспоримым учениям неопровержимой истины:       «Ruh, ebedi gezgin.       Deniz seni özlüyor.       Cennet seni kabul etsin.       Rüzgar senin adını fısıldıyor».       Подхваченное вольными северными ветрами, четверостишие прозвучало дважды, и на третий раз, вместе со всеми сделав общий вздох, Ибрагим запел тоже, без единой запинки выговаривая незамысловатые, но такие чувственные слова, словно знал их всю свою жизнь. И пробудившиеся внутри него не до конца осмысленные намерения неожиданно обрели для него совершенно новое, более глубокое значение: они будто поднимались изнутри его охваченного возвышенным трепетом существа, превращались в чётко установленную цель, которой отныне хотелось достичь любой ценой, и цель эта чудилась поистине благородной, правильной и непреложной, словно стала одним из извечных моральных принципов, не подлежащих нарушению. Теперь он пребывал в полной и непоколебимой уверенности: он должен это сделать. Даже если его никто не поймёт, даже если это повлечёт череду откровенных разговоров, в которых придётся что-то объяснять и доказывать, возможно, даже оправдываться, чего Ибрагим никогда не любил и при возможности избегал: лучше уж сознаться в вине, чем положить к чужим ногам собственную гордость. Уже завершая волшебное песнопение в унисон с окружающими его печальными голосами, Ибрагим с всё большей ясностью осознавал, что никакие мысленные доводы отныне не способны помешать ему. Между тем моряки, закончив похоронную молитву, почтительно отступили от погребённого, нехотя разрывая крепкую цепь тёплых рукопожатий, и только Кинай на пару с Саттаром задержались около мёртвого тела, заняв положенные им места рядом с головой и ногами покойного. Медленно присев возле Шамиля, завёрнутого в белый саван, не сдерживающий посеребрившие его ресницы тихие слёзы капитан с особой бережностью запахнул единственный свободный край простыни, навеки скрывая мраморно-белое безжизненное лицо старого друга, более не способное одарить своих товарищей знакомой светлой улыбкой. Аккуратно взяв тело под плечи и ноги, Кинай и Саттар неторопливо подняли его с пола, будто им стоило огромных усилий справиться с этой ношей, и столь же неспешно понесли его куда-то к краю палубы, провожаемые безутешными взглядами матросов, и, несмотря на стрельнувшее в заторможенных мыслях горькое понимание, Ибрагим едва не рухнул на колени посреди опустевшей палубы, сломленный жестокой тоской. Он так и не заставил себя досмотреть скорбный похоронный обряд до конца и только отчётливо услышал, как раздался где-то внизу, за пределами борта «Свободного», сиротливый одинокий всплеск, с каким навсегда приютилось на морском дне умерщвлённое тело, а вместе с ним и изгнанная из земного мира душа, нашедшая вечный покой в вольных странствиях ветра и безграничных просторах загадочных небес. Лишь почувствовав чьё-то лёгкое прикосновение к своему закоченевшему плечу, воин осмелился поднять погрязший в каком-то мраке взгляд и, к собственному приятному, пусть и весьма слабому изумлению наткнулся на стоящего перед ним Сулеймана, с потухшими глазами и выражением глубокой боли на непроницаемом лице. На вопросительный взор своего визиря султан успокаивающе кивнул ему, прикрыв покрасневшие глаза.       — Отойдём, Кинай реис хочет поговорить с нами, — коротко сообщил он, после чего, не задерживаясь возле друга, первым развернулся в сторону капитана, одиноко замершего у дальнего края палубы в молчаливом ожидании. Другие члены команды отнюдь не спешили расходиться, все они стянулись к капитанскому мостику, снова сгрудившись в маленькую кучку, и испытавший невольное желание немедленно присоединиться к ним Ибрагим всё-таки послушно последовал за Сулейманом, вместе с ним приблизившись к лидеру странников.       — Султан Хазретлери, Великий визирь, — первым заговорил надтреснутым голосом Кинай, обернувшись на подошедших османских воинов, и столько непередаваемых душевных терзаний отразилось в его некогда горящих живым огнём глазах, что сердце Ибрагима сочувственно ёкнуло. Он уже открыл рот, собравшись выразить искренние соболезнования потерпевшему такую утрату капитану, как тот внезапно порывисто склонил голову перед султаном и его подчинённым, задержавшись в выражении глубочайшего уважения. — Я благодарен вам за то, что вы спасли мою жизнь. Я перед вами в долгу. Если бы не вы, Киту удалось бы завершить начатое. Как мне выразить вам свою признательность? Я готов сделать что угодно.       — Не оставляй своих людей, Кинай реис, — утробным тембром отозвался Сулейман, коротко покосившись на Ибрагима, и прикоснулся ладонью к сильному плечу морского волка, крепко сжав его в знак поддержки, а в его тёмных глазах визирю на миг почудилось нечто трогательное, напоминающее потаённую нежность. — Сейчас ты им очень нужен. Мы обещали тебе помочь одолеть этих подлых разбойников и сдержим своё слово. Шамиль должен быть отомщён. И я окажу тебе любую услугу, о какой попросишь, чтобы завершить эту войну.       — Я тоже, — ухватившись за предоставленный ему шанс, согласился Ибрагим, обратив на Киная решительный взгляд, и затем шагнул к нему и твёрдо вскинул голову, чтобы посмотреть прямо в его тусклые чёрно-карие глаза. Сердце вдруг бешено застучало в груди, выдавая охватившее его трепетное волнение, но отступать было поздно, да он и не собирался. — У меня всё же есть к тебе одна просьба, Кинай реис. Точнее, желание. Надеюсь, ты мне не откажешь.       — Я выполню всё, что попросите, — тотчас откликнулся Кинай, выжидающе подавшись вперёд и наблюдая за замолкнувшим внезапно визирем терпеливым взглядом. С другой стороны Ибрагим ясно ощущал, как буравит его тронутый холодным недоумением взор падишаха, но намеренный положить конец собственным духовным метаниям воин со стыдливым сожалением в сердце проигнорировал этот немой вопрос, хотя прекрасно знал, что не далёк тот миг, когда ему придётся на него ответить.       «В любви сияй, словно солнце; в дружбе и братстве будь чист, как горный ручей, и будь чернее ночи, когда скрываешь свои проступки; будь скромен, словно земля, и гневись, словно мёртвый. Ты можешь быть кем угодно, но либо же будь таким, каким выглядишь, либо выгляди таким, каков ты есть».       Негромко вздохнув, Ибрагим на мгновение опустил взгляд, собираясь с последними мыслями, и затем устремил на капитана преисполненный осмысленной уверенности взор, посмотрев ему прямо в глаза:       — Я хочу вступить в Морское братство.

***

      «В какой момент человек может начать сомневаться в своём выборе? Когда внезапно понимает, что хотел совсем не этого? Или когда видит, что его выбор послужил причиной разочарования кого-то, кто ему особенно дорог? Как сложно следовать желаниям собственного сердца и пытаться при этом не оскорбить своих близких! Что может быть тяжелее, чем видеть, как рушится на твоих глазах многолетняя, неоспоримая верность, как исчезают откровения и былая опора? И что ты способен изменить, когда видишь, что ваши пути вдруг начинают расходиться, хотя ты совсем того не желаешь? Возможно, проблема в тебе, Ибрагим? Быть может, ты никогда не был хорошим другом, быть может, привычное тебе одиночество породило в тебе гордыню и спесивость, и ты так и не научился ценить дружбу? Тебе больно, но ему ещё больнее. Ведь ты скрыл от него тайны своей души, ты нарушил вековую клятву, некогда данную вами обоими от чистого сердца. Ты сам отбираешь у себя своё счастье! Ты вступаешь под сень нового для тебя мира, который тем не менее всегда был той самой скрытой частью тебя самого. Но разве это не похоже на бегство?.. От кого ты бежишь, Ибрагим? Чего ты боишься? Судьбы, неизвестности, обречённости, будущего? Запомни, ты никогда не убежишь от себя самого и от собственной тени…»       Особенно холодная, обжигающая своим леденящим дыханием ранняя заря только-только лениво наползала на мнительно светлеющее на горизонте пустынное небо, причудливо окрашивая его в первые девственные оттенки, сочетающие в себе нежную позолоту, пастельную розоватость и мягкую сирень. Наконец завершилась эта долгая, полная горьких слёз, изнуряющих потрясений и душевных терзаний ночь, омарчённая жестоким убийством, карательной казнью и похоронным обрядом, но, как и в любой другой миг, неизбежно приходящий на грешную землю светлый день должен был стать праведным началом некой новой жизни, рассветом после длительной тьмы, несущим избавление и покой. Существовал ли этот покой на самом деле, или то являлось лишь сладостной иллюзией, в которую хотелось бездумно поверить? Для окончательно разбитых, сломленных и уставших матросов «Свободного» очередная церемония, намеченная на поздние предрассветные сумерки, действительно означала какое-то искупление, способ хоть немного облегчить снедающую их острую боль, в их остекленевших глазах вновь загорелась бесценная надежда, пусть совсем ещё незрелая и чуть боязливая, но такая необходимая им всем, лелеемая ими, словно священное слово самого Аллаха. С трудом сдерживая лёгкую растерянность, неоправданные сомнения и грустную радость, они с упоением и особым предчувствием ждали этого момента — момента, когда в их поредевшие ряды вступит новоиспечённый странник, готовый разделить с ними тяготы непредсказуемых путешествий и принять на себя часть ноши по освобождению угнетённых и порабощённых. Неожиданное известие о том, что Великий визирь Османской империи изъявил вполне обдуманное желание стать полноправным членом Морского братства, вызвало целую бурю самых разных реакций: Кинай, хоть и оказался тронут таким смелым жестом со стороны приближённого султана, всё же не смог скрыть своё удивление; могучий Север, всегда тщательно следящий за своими эмоциями, отнёсся к этому с явной предосторожностью, словно чуял в этом какой-то подвох; Тимьян, больше других демонстрирующий искреннюю радость, при первом же удобном случае выразил благодарность османскому воину, решившему поддержать их в столь трудные времена; к робкому лекарю присоединился и Халим, однако его позиция выражала гораздо больше оправданных сомнений, о которых, безусловно, задумывался не только он; откровенно ошеломлённый Грач не находил слов от охвативших его разрозненных чувств, так что не представлялось возможным определить, что именно он испытывал в эти мгновения и о чём размышлял; и поистине говорящая реакция настигла воинственную Дельбар: в ней смешались и непостижимое изумление, и подозрительное недоумение, и глубокая задумчивость, что пульсировала в её оживших глазах подобно морю, охваченному сокрушительной бурей. Всё это Ибрагим не только видел, но и ощущал, и ко всему этому был готов, поэтому абсолютно все ответные проявления моряков оказались для него более чем предсказуемыми, а на их неумелые попытки выразить скупую благодарность или поздравить он сдержанно отзывался молчаливыми кивками, будучи не в силах произнести что-либо. Он сделал то, что хотел… Но не учёл одного. Того, что одну самую важную для него реакцию он всё-таки был бессилен предугадать, как бы ни старался сотни раз проиграть её у себя в голове, настроиться на справедливый и вполне понятный гнев, на практически невероятное понимание и ещё более невероятную, даже невозможную радость. Однако то, что ожидало Ибрагима на самом деле, превзошло все его предположения и фантазии и ранило куда больнее, чем само осознание того, что такой исход событий неминуем. И правда, на что он рассчитывал? На то, что повелитель будет на седьмом небе от счастья, когда узнает, что его верный паша решил связать свою жизнь с морскими странствиями?       Если бы только Сулейман сказал своему другу хоть слово, если бы при всех накричал на него в порыве заслуженной ярости, обвиняя в предательстве, если бы набросился на него с обнажённым кинжалом, чтобы собственноручно и немедленно наказать забывшегося раба, Ибрагим чувствовал бы себя гораздо лучше, чем теперь, пребывая в вынужденном одиночестве в ожидании церемонии посвящения. Он бы смирился с любым ранящим сердце грубым словом, сказанным в порыве гнева, он бы стерпел любые обвинения, но никогда, ни в прошлом, ни теперь, он не сумел бы вынести этого холодного, равнодушного молчания — Сулейман не произнёс ни единого звука, будто озвученное в его присутствии желание друга лишило его дара речи; он просто молчал. Молчал тяжело, глубоко и болезненно, как сломленный смертельным недугом страдалец, что никому не рассказывает о своих мучениях, предпочитая медленно угасать день за днём, и, лишь увидев, насколько огромным ударом стала для повелителя эта поразительная новость, Ибрагим по-настоящему понял, как сильно всё-таки огорчил своего султана. Но раскаиваться, сожалеть, отступать отныне было слишком поздно: церемония приближалась, но по-прежнему уверенный в правильности собственного выбора воин больше не испытывал былого возвышенного настроя, который заверил бы его, что он поступает так, как должно. Неуёмное волнение перед предстоящим обрядом заметно притуплялось этой новой щемящей болью — болью за оскорблённого друга, за обманутое доверие и за упущенный шанс вернуть всё на круги своя. Пронзённое горестной истомой сердце Ибрагима уныло набивало в груди тоскливую дробь, больше не заходясь восторженным трепетом, а перед глазами настойчиво и неизгонимо стоял статный образ Сулеймана, непоправимо разочарованного в нём, смотрящего на него тем самым неприятно ледяным взглядом, полным осуждения и неприкрытой обиды. Как же он мог так забыться? Почему позволил себе нанести столь серьёзное оскорбление своему султану, почему предал его непререкаемую веру? Что заставило его пойти на этот роковой шаг, способный лишить его всего: должности, семьи, друга и дома? А главное, будь у него возможность повернуть время вспять, отказался бы он от этой затеи, остановил бы себя?       «Всё это твоя гордыня, Ибрагим. Ты думаешь, что делаешь как лучше, но на самом деле заботишься лишь о себе. Спроси себя, разве стоил этот шаг боли, которую ты причинил своему другу? Разве сможешь ты когда-нибудь без стыда и сожаления посмотреть ему в глаза? Он огорчён, и причина его огорчения — это ты. Сможешь ли ты простить себе это, Ибрагим?»       Снаружи неумолимо светлело — находясь в коридоре трюма, совершенно пустующем, Ибрагим беспрепятственно видел пробивающееся в маленькое круглое окно белёсое сияние, оттенённое насыщенной голубизной и ослепительно пылающее, словно жидкий янтарь. Дабы отвлечься от обременяющих его мук совести и удручающих воспоминаний о повелителе, он беспрестанно и сбивчиво повторял про себя наспех заученные фразы, которые ему предстояло произнести перед капитаном в соответствии с обрядом, но чем больше он бормотал их про себя в суетливом темпе, тем больше они приедались ему, теряя присущую им торжественную эмоциональность. Накануне Тимьян проговорил перед Ибрагимом нужные слова, призвал его их запомнить, а потом заверил османского воина, что его позовут для проведения церемонии, как только приготовления завершатся, до тех пор же он не должен пересекаться с кем-либо из команды и разговаривать с ними. Так и вышло, что он оказался совершенно один, оставленный на произвол собственным горьким мыслям, брошенный на растерзание противоречивым желаниям: с одной стороны, меньше всего Ибрагиму теперь хотелось пребывать в вынужденной изоляции и слышать все посещающие его одержимое сознание спутанные раздумья, с другой же, эти кратковременные мгновения бесценного уединения могли помочь ему обрести хотя бы призрачное смирение и привести в порядок излишне буйствующую душу. Совсем скоро он перестанет быть тем, кем гордо величал себя на протяжении последних лет, совсем скоро сущность его расколется надвое, а преданность поделится пополам, пусть прежде он даже допускать не смел, что подобное явление возможно. Доля детского неверия раззадоривала взвинченное существо Ибрагима, словно не ему вовсе принадлежало это роковое решение, и постепенно овладевшие им неразрешимые сомнения начинали сводить с ума, влияние их возрастало, и становилось поистине невыносимо терпеть безжизненное общество окружающих его деревянных стен, за пределами которых его ждал совершенно новый этап его жизни. Мучительно долгие мгновения, отделяющие османского воина от желанного избавления, измерялись для него бесконечной вечностью, однако наконец в трюм к нему заглянул сверкающий умными глазами Тимьян и приглушённо сообщил, что пора начинать.       Под неуёмное волнение собственного непослушного сердца, будто охмелённый непобедимым сном, напрочь растерявший все свои сбивчивые мысли Ибрагим лишь спустя пару секунд после заветных слов лекаря сообразил, что это служило приглашением выйти на палубу и предстать перед командой — своими новыми товарищами, которым он теперь обязан жизнью и защитой. С ними он отныне станет делить преданность, уважение, долг и дружбу, с ними отныне связан его путь, ради них он отныне бросается в самое пекло разразившейся войны, до этого не имеющей к нему прямого отношения. Что это - искупление, простая необходимость, высшая цель или досадное заблуждение? Не сдержав вырвавшийся из стеснённой груди поверхностный вздох, Ибрагим на негнущихся ногах приблизился к Саттару, который, не посчитав нужным задерживаться и только наградив воина коротким ободряющим взглядом, первым исчез наверху, возвращаясь на палубу, и незамедлительно последовал за ним, решив более не оттягивать момент истины. Ледяной порыв утреннего ветра с размаху хлестнул его по лицу, взъерошив волосы и обдав кожу неприятным покалыванием, перед глазами зарябило от бледного дневного света, всё ещё слегка приглушённого минувшими предрассветными сумерками, и внешний неприютный холод без предупреждения пронзил скованное тело Ибрагима, так что неприметное тёплое облачко собственного дыхания, ласкающего онемевшие губы, почудилось ему единственным, что способно согреть. Утопая в матовой туманной дымке, палуба словно покоилась на пушистом троне из бестелесных облаков, и выстроившиеся в ровные ряды с двух сторон моряки на какой-то сумасшедший миг показались воину сошедшими с небес ангелами, призванными провести его по благословенной тропе в беспечный рай. Неосознанно задержавшийся у порога трюма Ибрагим обследовал блуждающим взглядом представших ему матросов, в приступе незримого отчаяния ища одну-единственную важную ему фигуру, отличающуюся статностью, неотъемлемым величием и природным великолепием, однако ему суждено было испытать очередное разочарование: Сулеймана среди собравшихся не оказалось, и ничто вокруг даже мельком не указывало на его скрытое присутствие. Едва справляясь с навалившимся на него жестоким огорчением, воин ступил на палубу, неторопливо минуя шеренги замерших в одинаково смирных позах матросов и направляясь к стоящему в конце воображаемого пути, у главной палубы, Кинаю, возле которого занял предназначенное ему место Саттар, приковав к новобранцу изучающий взгляд. В соответствии с наставлениями лекаря Ибрагим остановился в нескольких шагах от капитана, избегая лишний раз встречаться с ним глазами, и затем плавно опустился перед ним на одно колено, в давно привычном жесте склоняя голову в выражении глубочайшего почтения и готовности подчиняться. Никогда прежде ему не доводилось преклоняться перед кем-то, кроме своего повелителя, и теперь такой обязательный акт церемонии представлялся ему неестественным и противозаконным, но открыто возразить в присутствии всей команды, тем более после изъявления добровольного желания, он не посмел и лишь мысленно напомнил себе, что тут дело совсем в другом.       — Ибрагим! — раздался у него над головой зычный голос Киная, преисполненный возвышенного торжества, и тут же он почувствовал, как по затылку и согнутой спине его мазнул чужой приправленный скромной радостью взгляд, излучающий странную лёгкость и ещё… Благодарность. — Ты пожелал вступить в Морское братство, чтобы стать полноправным членом нашей команды. Истинно ли твоё желание?       — Да, — как можно более твёрдо отозвался Ибрагим, с усилием повысив голос, чтобы перекрыть заунывный свист гуляющего под распущенными парусами необузданного ветра.       — Раз так, готов ли ты принести Обет Великим Силам, дабы стать достойным их покровительства? — задал следующий вопрос Кинай, постепенно проходясь по всем пунктам церемонии, о которых предупреждал османского воина Тимьян. — Готов ли ты поклясться в верности своему капитану и своим будущим товарищам?       — Я готов, — без капли лукавства произнёс Ибрагим, самозабвенно слушая животворящую дробь собственного сердца, точно уверенного в выбранной им стезе, и поднял голову, впервые с начала обряда посмотрев в глаза капитана непоколебимым взглядом.       Покровительственное одобрение промелькнуло в величественном взоре Киная, дольше, чем нужно, задержавшего неразрывный зрительный контакт с новоиспечённым моряком, после чего явно удовлетворённый первой частью церемонии лидер повернулся к Саттару и коротко кивнул ему, призывая к следующим действиям. Ответив капитану лёгким наклоном головы, лекарь послушно приблизился к коленнопреклонённому воину, а тот, не глядя ощутив это, приподнял обе руки с согнутыми локтями и обращёнными кверху ладонями, как если бы намеревался совершить молитву: он прекрасно знал, что последует потом, поэтому совсем не удивился, когда нежную кожу его правой ладони защекотало невесомое, бережное прикосновение влажной кисти, обмакнутой в разбавленную водой тёмную хну. Украдкой переместив взгляд на свою руку, Ибрагим в немом очаровании наблюдал, как мастерски владеющий вверенным ему инструментом Тимьян с аккуратностью прирождённого художника выводит на его открытой коже некий символ, витиеватый, но в то же время простой, под определённым углом напоминающий небесный свод, окутанный кучерявыми облаками. Вскоре и на левой ладони визиря образовался знак, уже совсем другой, похожий на воздушные завихрения взбунтовавшегося ветра, и в завершение этой процедуры, заключающей в себе всю суть посвящения в ряды моряков, Саттар нанёс последнее изображение в виде хитросплетения гибких морских волн на лоб Ибрагима, после чего почтительно отступил, сжимая в руках стеклянную баночку с хной и почерневшую кисть. Когда окончивший своё дело лекарь вернулся на положенное ему место, перед застывшим в прежней позе воином вырос Кинай и неспешно окинул его откровенно благосклонным взглядом, в котором теплилось какое-то новое чувство, доселе мало известное Ибрагиму, привыкшему видеть гордого капитана властным, неумолимым и решительным. По горящим неутомимой надеждой посветлевшим глазам лидера странников визирь сделал вывод, что пока что ему удаётся безупречно справляться с этапами церемонии, и он незаметно перевёл дух, уже ощущая, что недвижимо повисшие в воздухе сильные руки начинают затекать в поднятом положении, а шею сковывает тягучее онемение, но подпитывая себя неоспоримым убеждением, что ему хватит сил, чтобы достойно пройти обряд до конца.       — Пусть Великие Силы не обделят тебя своим покровительством, — утробно и уже более приглушённо заговорил Кинай, неторопливо воркуя предписанные церемонией фразы, но изрекая их так, словно они возрождались внутри него, и в его смягчившемся тоне Ибрагиму послышалась еле сдерживаемая тёплая улыбка, от которой ему странным образом полегчало. — Пусть будет твоя душа чиста и непорочна, как укрывающее нас Небо, в сердце твоём пусть живёт свобода, сравнимая с непокорным Ветром, а ум твой пусть остаётся открыт всезнающему Морю, которому ты отныне вверяешь свою судьбу. Море — твой дом, этот корабль — твоё пристанище, эти моряки — твоя семья, а я — твой капитан. Ты принимаешь?       — Я принимаю, — воспрянувшее сердце Ибрагима отдалось приятным трепетом на эти слова, и он с особым воодушевлением втянул в себя колкий воздух, насыщаясь витающим вокруг него возбуждающим ароматом одухотворённой воли. — Клянусь быть преданным своим братьям и хранить верность Вам, мой капитан. Клянусь чтить Великие Силы, и да направят они меня на правильный путь.       — Великие Силы принимают тебя, — торжественно объявил Кинай, шагнув вплотную к склонившемуся перед ним воину, и плавно опустил удивительно тёплую ладонь ему на макушку, зарывшись гибкими пальцами в растрёпанные ветром волосы. — Как того требуют наши обычаи, ты должен выбрать себе новое имя. Как нам называть тебя, странник?       Как только непривычно ласковая ладонь реиса соскользнула с головы визиря, пригладив ему волосы, он не спеша поднялся с колена, разгибая согнутую спину, и развернулся к выстроившимся в два ряда морякам, что всё как один обратили на него выжидающие взгляды, с каким-то потаённым благоговением наблюдая за ним. Нанесённая на кожу хна блаженно холодила руки и лоб, начиная постепенно засыхать, время для Ибрагима будто замерло, услужливо позволив ему на миг погрузиться внутрь себя и ощутить божественное явление, в честь которого ему предстояло выбрать новое имя. Доверившись собственной интуиции, он вдумчиво скользнул томным взором по представшим перед ним матросам: с одной стороны Добряк и Грач, с другой — Север и Фурия, позади — Тимьян и Зверь… Каждое из этих имён таит в себе сакральный смысл, обозначает что-то важное, присущее именно этому страннику, отражающее его внутреннюю суть. В чём же кроется внутренняя суть его, Ибрагима? На самом деле, за время, проведённое в трюме, воин уже успел поразмышлять об этом, поскольку знал заранее, что ему придётся пройти этот этап посвящения; так что теперь, оказавшись перед поставленный ему выбором, он долго не раздумывал: нужное слово, ёмкое и необычайно символичное, само собой затеплилось на губах, жаждая сорваться с языка и обрести жизнь.       — Полёт, — громко объявил новоиспечённый странник во всеуслышание, окинув затаившую дыхание команду внимательным взглядом. — Я выбираю себе имя Полёт. Вы принимаете?       — Принимаем, — хором отозвались моряки, слившись в единую стройную гармонию разнообразных мужских тембров, и среди них Ибрагим безошибочно различил утончённый яркий голос Дельбар, что молвила это короткое слово отрывисто и уверенно, глубоко поразив визиря звучащей в нём искренностью.       «Ты принимаешь. Это самое главное».       — Поздравляем, Полёт, — мягко пророкотал Кинай, поравнявшись с Ибрагимом, и опустил на него мягкий взгляд, не сдержав тронувшую губы лёгкую улыбку. — Отныне ты часть Морского братства и полноправный член нашей команды. Кроме того, нам не обойтись без штурмана, поэтому столь важную обязанность я со спокойным сердцем могу возложить на тебя. Твой острый ум и твои стратегические навыки помогут нам в борьбе с нашими врагами. Добро пожаловать, брат.       Развернувшись к капитану, Ибрагим взялся за протянутую ему жилистую руку реиса, непринуждённо сжав её, и прижался к ней губами, коснувшись выпирающих под тонкой загорелой кожей вен, но долго не задержался и отстранился почти сразу, вновь поймав свежие ассоциации с дворцовой жизнью, которой он посвятил столько благодатно проведённых лет. Подступившие к нему странники наперебой поздравляли его с вступлением в их ряды, каждому хотелось, несмотря на царившее кругом угнетающее горе, поделиться с ним полезными советами и пожелать удачи на новом посту, ещё вчера принадлежащем почившему Шамилю, и пребывающий в неосознанном ошеломлении Ибрагим покладисто принимал всё, что ему говорили, особо не вслушиваясь в смысл сказанного. То, что Кинай поспешил немедленно доверить ему освободившуюся должность штурмана, немного напрягало его, однако спорить он, опять же, не собирался: именно с целью принести существенную пользу команде «Свободного» двигало его стремлением связать своё ближайшее будущее с Морским братством, но действительно ли причина крылась лишь в этом? И что будет после того, как пираты потерпят поражение и воды Чёрного моря снова обретут свободу от разбойничьих набегов? Как Ибрагим поступит тогда — уйдёт обратно во дворец, расторгнув все принесённые им клятвы, или останется на борту «Свободного», чтобы навеки отдаться дикому духу странствий? Посетившие Ибрагима неожиданные мысли, до сих пор не находящие отражения в его затуманенном сознании, не на шутку испугали его своей настойчивостью и неотвратимостью, так что впервые с начала церемонии он был готов скоропостижно раскаяться в затеянном, но особо важное явление внешнего мира в очередной раз отвлекло его от неотложных раздумий: перед ним выросла сияющая прояснившимися глазами Дельбар, остановив чётко на нём преисполненный безмолвной благодарности взгляд, и внезапно щемяще ему улыбнулась.

***

Воспоминание, в котором друзья

строят планы на будущее.

Осень 1517 года, окрестности Стамбула.       Беспрерывно шумящее пенистое море искрилось мягким голубым отливом, собирая на своей подвижной поверхности заливисто искрящиеся солнечные блики, и простиралось вокруг, насколько хватало глаз, до самого горизонта, податливо огибая растущие у кромки дикого берега остроконечные скалы. Поминутно сменяющие друг друга волны с рокотливым шелестом накатывали на мелкий песок, увлажняя его и делая на тон темнее, и достаточно быстро их неразборчивый говор приелся расслабленному слуху Сулеймана, что взирал на раскинувшиеся перед ним неизученные просторы откровенно восторженным взглядом ненасытного странника, страждущего незабываемых приключений. Живые стамбульские леса великолепной османской столицы потрясали его своей густотой и тернистостью, по сравнению с исхоженными вдоль и поперёк чащами Манисы они казались куда более таинственными, непредсказуемыми и потому крайне привлекательными, так и манящими в свои недра нестихающей вознёй необычайно бодрых для наступивших холодов зверей. Около морского побережья накрывшие засыпающую землю осенние заморозки ощущались особенно остро, однако ничто не могло заставить приятно поражённого царящим всюду умиротворением Сулеймана покинуть это невероятно спокойное и миролюбивое место, откуда прекрасно просматривалась вечно трепещущая стихия, пока не скованная зимними морозами. Наивно полагая, будто кратковременный визит в столицу вслед за отцом отложится у него в памяти как нечто интересное и восхищающее, немного обманутый в своих ожиданиях шехзаде вместо желаемого отдыха целыми днями пропадал на заседаниях Дивана, находясь подле повелителя и вынужденно слушая необычайно серьёзные доклады пашей и беев о делах в стране и за её пределами, причём времени на что-то другое, даже на излюбленную охоту, у наследника совсем не оставалось, что значительно огорчало его. Разумеется, он не смел роптать на волю падишаха и хоть как-то демонстрировать при нём своё недовольство, но втайне неизменно грезил о каком-нибудь свободном дне, когда можно будет оседлать коня, облачиться в простое одеяние и без оглядки умчаться в самые сокровенные дали Стамбула, позабыв на эти прекрасные мгновения обо всех государственных делах, от которых уже становилось тошно. Возможно, Сулейману так и не удалось бы вырваться из этой западни, если бы на помощь не пришёл Ибрагим, как всегда чутко и безошибочно угадывающий все подспудные желания своего молодого господина. Именно благодаря другу, вместе с ним приехавшему в столицу и впервые в жизни побывавшему в ней, измученный бесконечными отцовскими требованиями наследник сумел-таки отыскать драгоценное время и выехать за пределы Стамбула, хотя сделать это оказалось не так уж просто. Изворотливости Ибрагима оставалось только поражаться: юноша приложил все усилия, чтобы сделать прогулку шехзаде максимально комфортной, даже каким-то чудным образом отогнал от них назойливую стражу, дабы Сулейман смог побыть наедине с собой и полноценно отдохнуть после череды напряжённых дней. Конечно, Сулейман вовсе не был один: верный Ибрагим и теперь находился рядом, на диком побережье, будучи единственным, кто удостоился общества наследника в этот момент, и сосредоточенно чертил что-то на рыхлом песке длинной палкой, обратив на столь непринуждённое занятие всё своё внимание. Краем глаза наблюдая за погружённым в свою деятельность другом, Сулейман вскоре различил на его аккуратно выведенном рисунке так хорошо знакомые ему очертания части географической карты, воспроизведённые с поразительной точностью, и уже не сомневался, что молодой воин решил изобразить её не просто так, а с какой-то определённой целью.       — На данный момент вот наши границы, шехзаде, — заговорил вдруг Ибрагим, обведя концом палки изогнутый контур воображаемой карты, после чего указал на конкретное место, поставив там точку. Чуть нагнувшись к другу, Сулейман с интересом следил за его действиями, внимая каждому его слову. — Мы находимся здесь. За горизонтом находится Родос. Когда Вы станете правителем, первым делом завоюете его. Ведь тогда, — Ибрагим выпрямился, подняв воодушевлённый взгляд на вздымающееся впереди море, и обвёл его рукой, — это бескрайнее Средиземное море должно будет стать османским. — Сулейман неприметно кивнул, невольно обратив свои мысли к этому славному будущему, пророчащему ему множество великих, победоносных походов, но друг ещё не закончил и снова указал палкой на карту, сопровождая её движениями свои последующие слова. — Затем Белград, Буда, Вена, Рим. Так Вы завоюете сердце Запада. Наши границы настолько вырастут, что солнце на нашей земле не будет заходить. Этой великой империей будете управлять Вы, шехзаде. В один прекрасный день мир, о котором Вы мечтаете, окажется у Ваших ног.       — Паргали, — повернувшись к юноше, Сулейман обратил на него проникновенный взгляд, не сдержав мягкую улыбку. — Я мечтаю о нём не для себя, а для благополучия великой империи и нашей семьи. Если я стану правителем, это честь. А тебя я хочу видеть рядом. Ты разделишь со мной мою власть.       — Шехзаде, — тепло засияв выразительными глазами, произнёс Ибрагим и ответил наследнику светлой улыбкой, от одного вида которой сердце Сулеймана сладостно ёкнуло, наполнившись неизгладимым умиротворением. — Для меня самая высшая награда — быть рядом с Вами. На большее я не рассчитываю.       Понимающе усмехнувшись, Сулейман отвернулся от друга, переметнув тронутый внутренним предвкушением взор на мерцающее море, словно наряженное в роскошный, расшитый золотом кафтан, ослепительно сверкающий вышитым на нём высокопробным золотом. На несколько мгновений странные, но весьма заманчивые раздумья посетили его, заставив отгородиться от внешнего мира, и не менее непонятная истома овладела его юной душой, порождая внутри непреодолимое стремление, чьему зову хотелось покориться немедленно, не дожидаясь этого призрачного будущего, которое могло и вовсе не наступить. Что мешает им, непобедимым османам, прямо сейчас взяться за клинки и отправиться со священной войной в самое сердце Европы, поставить на колени прославленные державы, сломив их многовековое сопротивление? Ублажающие неискушённое сердце грёзы о предстоящих походах в последнее время всё чаще посещали сны Сулеймана, прививая ему страстную любовь к этим непокорённым землям, лежащим за границами обширной империи, влекущим к себе сокрытыми в них тайнами, простирающимися подобно чистому полотну за пределами бескрайнего моря, столь же загадочного и необузданного. Что ждёт его в этих чужих краях? И как далеко готов зайти он сам ради процветания своей могучей страны?       — Как думаешь, какие невиданные земли лежат по ту сторону моря, Паргали? — после непродолжительного молчания вновь подал голос Сулейман, не отрывая заворожённого взгляда от играющего перед ним морского пространства, и чуть сощурился от бьющего в глаза слабого солнца, ощутив его остывшее прикосновение к заросшей короткой щетиной щеке. — Сколько тайн нам с тобой предстоит открыть в наших странствиях по чужим краям?       — Мир огромен, шехзаде, и тайн в нём бесконечное множество, — с некоторым промедлением отозвался Ибрагим, проследив за взглядом Сулеймана, и устремил на лазурную ленту прибоя задумчивый взор, заплывший какими-то глубинными томлениями. — Кто знает, как сложится судьба? Я точно уверен в одном: куда бы Вы ни отправились, куда бы ни забросила нас жизнь, я всегда и везде буду сопровождать Вас. Вы никогда не останетесь один, шехзаде.       — Мой верный друг, — широко улыбнулся Сулейман, окинув молодого воина потаённо нежным взглядом, и мягко прижал ладонь к его плечу, по-дружески сжав. — Для меня честь разделить с тобой свои странствия. Иншалла, мы с тобой одержим не одну великую победу.       — Аминь, шехзаде, — чуть склонил голову в знак согласия Ибрагим, почтительно прикрыв глаза, и внезапно многозначительно заблестел своими большими ореховыми глазами, раззадоривая Сулеймана азартной, слегка лукавой улыбкой. — Почему бы не начать прямо сейчас?