Дельфины плавают в шторм

Убей свою гордыню или же она убьёт тебя.

«Великолепный век»

      Окутанный безмолвным саваном мир приоделся в утончённый белый наряд, словно приготовленный к захоронению покойник: бесцветная завеса вокруг казалась неизгонимой и вездесущей, слепила глаза и замыливала ясность взора, все прочие цвета будто исчезли навсегда, немилосердно подавленные этим огромным дымчатым облаком. Густой плотный туман, сотканный из хрупкого осеннего дыхания, неподвижно висел над сумрачным городом, непринуждённо обволакивая студёными объятиями каждый крепкокаменный дом, и в погружённой в какое-то тоскливое уныние столице с самого утра нельзя было заметить ни единой души, ибо царило на её обычно многолюдных улицах мёртвое запустение. Холодная молочная пелена неощутимым миражом просачивалась сквозь окоченевшую плоть, замораживая и без того застывшую кровь в суженных жилах, растерянный, немного одержимый взгляд лихорадочно блуждал среди призрачного сумрака, выхватывая лишь непонятные тени, но упрямо стремился куда-то вперёд, точно искал что-то или кого-то, невероятно важного для его отчаявшегося обладателя. Не знающее ни мучительного измождения, ни глубинной апатии лёгкое тело как по волшебству летело на внутренний зов, ревностно слушая сокрытые внутри него праведные истоки, и всё нарастала в нём неиссякаемая сила, так и подмывающая совершить то последнее дело, ради которого хотелось пожертвовать всем, даже собственным благополучием, собственным счастьем. Прекрасный, охваченный чарами поздней осени Стамбул, неповторимая жемчужина у истоков необъятного моря, словно нарочно опустел, очистив все свои тайные переулки и тропы, а если и встречались на пути ранние прохожие, пребывающие под сладостным влиянием только что минувшего сна, им и в голову не приходило обратить своё рассеянное внимание на стремительно несущуюся куда-то одинокую девушку, чьё лицо бесследно терялось в тёмных складках дорожного плаща, оставляя в непостижимой неизвестности её знатную личность. Подобно отбившейся от родной стаи молодой чернохвостой ласточке, что в исступлении работала крыльями, жаждая нагнать улетевших вперёд сородичей в хмуром сборище нахлынувших на печальное небо ненастных туч, без устали мчалась под надёжным прикрытием чёрной мантии юная госпожа, уверенно и без тени сомнительного страха углубляясь прямо в сердце прибрежного тумана, способного вселить невольную робость в любую бравую душу. Не смея оглянуться назад, ожесточённо подавляя всякие непрошеные мысли о покинутом добровольно доме, стараясь не представлять, в какое безумное смятение впадёт бедная Хатидже, когда узнает, наконец, о её непозволительных отлучках, как никогда убеждённая в правильности задуманного Михримах в полном согласии с самой собой огибала туманные улицы родного города, ни на миг не сожалея о содеянном, и упорно горящая внутри неё желанная надежда неустанно взывала к остаткам её мужества, умоляя поторопиться, в последний раз проявить эту опасную смелость и сделать то, что могла сделать только она одна. Разве могла она отказать себе и своему сердцу, разве могла игнорировать долгожданное прозрение, пролившее свет на её предназначение? Судьбоносная ночь, под сенью которой настигло огорчённую Михримах непредвиденное озарение, в какой-то момент чудилась всего лишь излишне правдоподобным сном, навеянным длительной усталостью и неутихающим волнением, однако потом неоспоримая реальность всего произошедшего обретала чёткие очертания и вполне осознанный смысл. Так же, как и стягивающий её тонкое запястье заветный изумрудный браслет, отныне являющийся не только бессмертным символом неозвученных, но давно понятных и разделённых по молчаливому согласию чувств, но и единственным способом положить конец затянувшейся разлуке, помочь одолеть невиданное зло, проникшее в самое сердце чужого мира и разрушающее изнутри его многовековое единство. Кто должен был сойтись в этой борьбе, кто обязан был участвовать в ней, а кому не стоило вмешиваться, кому предстояло завершить её — всего этого Михримах не знала и не могла знать, но и ей суждено было внести свой небольшой вклад в дальнейшее развитие этой истории, каким-то образом вдруг ставшей частью её затворнической жизни. Теперь она не сомневалась: решающие события разыграются совсем скоро, близок тот счастливый день, когда те, кого она так любила, вернутся домой, а до тех пор госпожа чувствовала себя обязанной не терять веры и беспрестанно молиться, при этом ничуть не бездействуя. Быть может, наступил последний день, когда Михримах ещё могла беспрепятственно покинуть дворец во имя тайного дела, понятного лишь ей одной, быть может, второго шанса ей никогда впредь не представится, а раз так, она не имела права отступать на полпути, когда окутанное призрачной туманной завесой приспнувшее море уже показалось за недвижной стеной холодных домов, с каждым новым резким шагом становясь всё ближе, всё досягаемее.       «О, эта неугомонная тоска в сердце… Эта боль, что жжёт мне грудь и рождает безмолвные слёзы на моих невидящих глазах… Кому мне молиться? Возносить ли прошения Аллаху в надежде найти у него покровительства или умолять безучастное море внять моим внутренним страданиям? Там, в этой синей глубине, в чертогах этой бездны, осталось всё то, что мне дорого, то, что я люблю. А я здесь. Меня нет рядом, я наблюдаю лишь издали, и это становится невыносимым. Я больше не хочу быть одна, не хочу сгорать от беспросветной печали, не хочу медленно умирать в долгой разлуке. Где моё спасение? Где заветные берега райского острова, к которому должны прибить меня бурные воды моей запутанной судьбы? Потону я в этих ураганных водах или спасусь по милости Всевышнего… Я не знаю. О, это навязчивое ожидание смерти!.. О, эта неопределённость…»       Будто повинуясь чьему-то возвышенному повелению, опоясывающие гибкий стан молодой госпожи бестелесные белые тени тихо расступились перед ней, словно явление их слыло лишь причудливой игрой её измождённого воображения, и тут же снова сомкнулись у неё за спиной, ревностно пряча от случайных посторонних глаз, так что на некоторое время изведённая постоянными подозрениями девушка смогла почувствовать себя в безопасности, пусть и весьма шаткой. Хотя пристань Стамбула с наступлением холодов заметно поредела и редко какие торговые суда нынче причаливали к берегам роскошной столицы, особенно, из южных стран, во избежание нежелательных встреч Михримах выбрала самое отдалённое место городской бухты, чем-то похожее на то, где она впервые услышала потусторонний зов дельфинов во время прогулки с Ибрагимом — возможно, даже то же самое. Несмотря на её предельные старания ступать бесшумно и осторожно, мелкие остывшие камни, сплошь усеявшие дикий пустынный берег, точно нарочно с нарочитой громкостью хрустели у неё под ногами, неподатливо прогибаясь под давлением чужого веса, и длинный край чёрной накидки с шелестящим шорохом скользил вслед за ней по серой гальке, немного смягчая целеустремлённость её летящей поступи. Не смея ни оглянуться назад, ни бросить по сторонам отвлечённый выискивающий взгляд, полностью сосредоточенная на собственных трепетных мыслях Михримах незаметно для самой себя очутилась у кромки мерно дышащего моря, в завораживающей близости от него и его завлекающих волн, и знакомый сладостный лепет подобно любимой детской колыбельной приласкал её навострённый слух, заставив ненадолго отстраниться от непредсказуемости внешнего мира. И всё же неизменное Чёрное море, окольцовывающее Стамбул, с приходом настоящей осени словно замкнулось в себе, стало вызывающе равнодушным и вечно тоскующим, от него так и веяло вымораживающим кровь губительным холодом, так что ни под каким предлогом не хотелось касаться заледеневшей воды, и во всю свою неуёмную прыть носились над ним шальные северные ветра, хлестая невидимыми кнутами беззащитных под их нещадным напором земных существ. Поэтому смущённая столь нерадушным приёмом со стороны вольной стихии Михримах предпочла не подходить вплотную к воде, как ей нравилось делать это в жаркую летнюю пору, и вместо этого осторожно взошла на крепкий полумостик, простирающийся от берега к морю на небольшое, но вполне приемлемое расстояние. Чем-то явно раздосадованные упрямые волны в исступлении бились о деревянный каркас людского строения, точно жаждая в один прекрасный момент с треском разрушить его и вместе с ничтожными обломками поглотить и живую, напоённую пленительным теплом девушку, однако не ведающая при этих бессмысленных стенаниях предательской робости госпожа осталась на месте и даже позволила себе подступить к самому краю мостика, увлажнённого окропившими его студёными каплями. Преданное ожидание, вынуждающее её истомлённое сердце биться трепетнее и слаще, не нуждалось в очередных подтверждениях: она и без того знала, что где-то совсем рядом, надёжно укрытые несмолкающими волнами, бороздили тёмную морскую глубину незримые людскому глазу дельфины, что вдали от беззастенчивого человеческого взгляда они затеяли между собой какую-то замысловатую, только им понятную игру и наслаждались своей безграничной беспечностью. В эти самые мгновения они скользили под туманной водной гладью подобно хитрым теням, минуя великолепные строения османской столицы, но опасались показываться на глаза городским зевакам и ненасытным торговцам, помня о неоправданной жестокости, проявленной к ним каким-то особо алчным человеком. Напряжённо сжав похолодевшие ладони в кулаки, так что побелели костяшки пальцев, Михримах всеми фибрами своей чувствительной души прислушалась к утончённому говору своих братьев и едва не издала опрометчивый возглас облегчённой радости, когда в действительности уловила родные мелодичные рокотания чем-то позабавленных животных, будто бы уже и забывших о недавно пережитом ими горе. Непрошеная улыбка затронула онемевшие губы Михримах, поистине наслаждающейся беззаботным счастьем своих верных друзей, и в голове яркой вспышкой заблистало заповедное воспоминание, которое и привело её в столь ранний предрассветный час на сиротливо пустующую пристань. Нащупав на хрупком запястье драгоценный изумрудный браслет, так хорошо знакомый ей по всем своим искусным рельефам, затаившая дыхание госпожа с некоторой поспешностью сняла его и на несколько томных мгновений в последний, возможно, раз сжала в окоченевших пальцах, с невиданным упоением впитывая в себя все хранимые в этих огранённых изумрудах слова, мысли и чувства.       «Сберегите его как зеницу ока, молю вас. Не дайте ему пропасть зря. Пусть попадёт он к тому, кого люблю я всем сердцем, пусть узнает он, как жду я его возвращения. Где бы он ни был, найдите его. Передайте ему этот дар — его дар, который он, несомненно, помнит. Он должен помнить… В нём все мои молитвы, все мечты и воспоминания о нём. Пусть же вернётся он и сам отдаст мне этот браслет. Скажите ему, что… Что я скучаю».       Лишь негромкий, едва слышимый всплеск сопроводил лёгкое падение в буйные морские воды маленького утончённого украшения, что не пошло ко дну, хотя на миг и скрылось из виду, а осталось одиноко поблёскивать на поверхности, выделяясь среди однотонной лазурной массы игривыми искрами обработанного изумруда. Что-то влажное и тёплое заструилось по впалой щеке, защекотав нежную кожу, и впавшая в мгновенное оцепенение Михримах не сразу поняла, что дала волю слезам, однако причина этих внезапных слёз так и осталась непонята ею: то ли её с новой силой захлестнула многодневная тоска, то ли сердце болезненно защемило от запоздалого осознания, что она только что добровольно рассталась с единственной дорогой ей вещью, которую когда-то поклялась хранить бережно и преданно. Прекрасный браслет, неповторимый подарок милого душе Ибрагима, оказался вдали от своей истинной хозяйки, и вернуть его она уже не могла: бесчувственное к подлунным терзаниям море прожорливо окунало его в свои необузданные волны, с каждым новым толчком относя всё дальше от берега, а оставшаяся на том самом берегу Михримах с молчаливым смирением глядела ему вслед остекленевшим взором, сжимая в неподвижных пальцах одну лишь бесплотную пустоту. С такой осторожностью лелеемая в доверчивом сердце надежда была готова безвозвратно оборваться, сломленная непреодолимым влиянием всезнающей судьбы, но вот знакомое грациозное движение кротко мелькнуло среди светлеющих вод: изящное серое тело, чуть мерцающее от скопившейся на нём влаги, только единожды вынырнуло на поверхность, показав изогнутую спину с острым плавником, однако зоркая Михримах успела заметить, как её заветное украшение исчезло в приоткрытой пасти дельфина, зацепившись за мелкие зубы. Умное животное, внимая молчаливым мольбам отчаявшейся девушки, приняло её вынужденную жертву, надёжно спрятав сокровенный браслет, и теперь испытавшая сокрушительное облегчение госпожа нисколько не сомневалась, что маленькая весточка доберётся до своего адресата, даже если он сейчас находится на другом краю света. Сложив мелко дрожащие руки в молитвенном жесте, Михримах мысленно поблагодарила преданных друзей и ничуть не расстроилась, не услышав никакого ответа: дельфины всё прекрасно поняли без всяких слов, и отправленный в долгое плавание браслет был уже на пути к своему дарителю.

***

      «Лучи восходящего солнца перестали согревать меня — они стали равнодушными и холодными, как окружающее меня море, томящееся тайной яростью. И эта бездумная ярость рождается в моей душе подобно злому умыслу самого Шайтана, решившего испытать на прочность моё терпение и мою справедливость. Мысли мои подобны бушующим в глубине волнам — они настигают меня внезапно и стремительно и так же внезапно сходят, забирая с собой часть моего смирения. Подобно безутешным северным ветрам, страшно стонет моё раненое сердце, стонет от боли, причинённой самым близким другом. Чем обрести врага в его лице, лучше бы обрёл я врага в лице самого себя. Эта выпущенная вслепую стрела уже нашла свою цель — она разрывает мне грудь жгучей обидой, яд с её железного наконечника уже проник в мою кровь и постепенно отравляет её разочарованием. О Всевышний, к чему мне вся дарованная Тобой власть, если не в силах я поднять глаз на своего верного соратника, столь жестоко предавшего меня? К чему мне богатства и роскошь, если главное моё сокровище оказалось золотом, добытым в отравленных рудниках? Я полагал, что отыскал, наконец, этот тернистый путь к истокам созданной Тобой истины, но нет — Ты снова сводишь меня с тропы лукавыми помыслами, толкаешь в тёмную чащу, из которой я смогу выбраться только благодаря ему. Где же этот божественный свет, что должен вывести меня из чертогов тьмы навстречу солнцу? Он отвернулся от меня, его боле не заботят ни мои страдания, ни мои желания. Как это больно — находясь рядом с близким тебе человеком, чувствовать себя потерянным и одиноким…       Почему, Ибрагим? Почему ты выбрал именно этот путь, почему пожелал отстраниться от меня именно сейчас, когда мы так нужны друг другу? Какие чувства, какие тайные стремления ты ещё скрываешь от меня в своём благородном сердце? С ранних лет я усвоил один печальный урок: всей душой доверяя кому-то, не переставай ждать, что однажды в спину тебе вонзится кинжал. Но как так вышло, что вонзился твой кинжал, Ибрагим? Он, всегда обращённый против моих злейших врагов, вдруг стал оружием в твоих руках против меня. Я истекаю кровью, Ибрагим. Но ты не видишь… Что-то ослепляет тебя…»       Судьбоносный рассвет излишне стремительно, будто нетерпеливо нахлынул на пробуждённый после долгой трудной ночи покачнувшийся мир, по-хозяйски обволакивая своими ледяными объятиями всё земное пространство, слишком давно, казалось, не видевшее дарующих успокоение солнечных лучей. Всего за несколько роковых мгновений, превращённых в какую-то умело спланированную игру, недавняя всепоглощающая тьма сменилась воскрешающим к новой жизни светом, и долгожданная девственная заря легко и непринуждённо впитала в себя всю испытанную за последние часы боль, все пролитые слёзы: угнетающие чёрные краски сменились нежными оттенками розоватой позолоты, а над взбодрённым некой внутренней страстью морем с незабываемым очарованием распространялось приятное глазу сияние, что чертило на задумчиво хмуром небе сиреневые полосы. Столь внезапно вторгнувшаяся на скромный борт «Свободного» неумолимая смерть исчезла так же незаметно и тихо, как и явилась, заметая за собой все следы, и теперь поневоле стучалась в помутнённое от усталости сознание неотвратимая мысль — надо жить дальше. Само существование бравой команды бесстрашных мореплавателей зависело от того, насколько быстро они сумеют смириться с вынужденными потерями и привыкнуть к неизбежным переменам, насколько крепки их закалённые многолетними испытаниями сердца, чтобы принять постигнувшее их горе, насколько силён каждый из них по отдельности и одновременно все они вместе, насколько прочны связывающие их узы, позволяющие им оставаться единым целым. Они не знали, что ожидало их в этом недалёком смутном будущем, но отныне у них появилось нечто безумно важное и ценное, дающее не только желаемые силы мужественно идти навстречу своей судьбе, но и покорно, с тихим смирением и в то же время с дерзкой непреклонностью выносить выпадающие на их нелёгкую долю нескончаемые испытания — смерти, боль, предательство, лишения. У них появилась неугасаемая надежда, крепнущее убеждение в виде благородного и бесстрашного союзника, в непоколебимой верности которого ни у кого бы не возникло сомнений; они вверяли свои покалеченные судьбы в руки этого удивительно смелого почти до безрассудства человека, были готовы на все лады прославлять его и сделанный им великодушный выбор, лишь на долю мгновений задумываясь, чем вся эта затеянная им же самим ненужная игра для него обернулась. Понимали ли они, какую немыслимую жертву принёс этот отчаянный воитель ради того, чтобы помочь им? Их посветлевшие всего за несколько минут печальные глаза, всё ещё объятые чёрным призраком неостывшей скорби, воистину сверкали робким счастьем и безмерной благодарностью; со всех концов продолжающего своё длительное плавание судна звучало его новое ёмкое имя, необычайно говорящее и до дрожи символичное, уже успевшее стать некой важной частью его самого. Что же теперь? Слушать всё это становилось всё невыносимее для того, кто, казалось, единственный на всём корабле не мог и не хотел разделять всеобщего воодушевления, кто в одночасье потерял не только своего ближайшего друга, но и свою последнюю опору, своё тайное и самое надёжное прибежище.       Белёсые лучи словно в боязливом утешении ласкали застывшее в пугающей неподвижности лицо Сулеймана, чьи налитые блаженной тягой ненасытного изнурения глаза остались прикрытыми даже тогда, когда одна особенно дерзкая искра рискнула колко полоснуть его по заросшей густой щетиной щеке, как бы побуждая вернуться в неприглядную для него реальность. Оказывается, он не особо придал значение тому, что холодные предрассветные сумерки чересчур стремительно расцветали в новый осенний день, настолько глубоко его затянули одолевающие его тяжёлые раздумья, что рождали до отвращения неприятные эмоции, так и не находящие себе желанного выхода. Эти щемящие тупой болью чувства копились внутри, точно крупные дождевые капли в чёрном утробе грозовых туч, и, похоже, не доставало лишь первого рокового раската грома, чтобы позволить им со всей силы обрушиться на землю и щедро затопить её бешеным потоком невидимых слёз. Прерывисто вдохнув в себя острый морской воздух, цепко обжигающий лёгкие, Сулейман всё-таки заставил себя открыть глаза, несмотря на поплывшие перед мутным взором предательские цветные круги, и затем более размеренно его выдохнул, отстранённо наблюдая, как согретая внутри него струя медленно вытекает сквозь его приоткрытые губы, превращаясь в облачко белого пара. Вот и ещё одна ночь без какого-либо намёка на сон прошла мимо него, будто никем и не замеченная, хотя она вместила в себя столько потрясающих сердце событий, что обременённый всем случившимся султан предпочёл бы, чтобы всего этого никогда не произошло. Вновь с горькой истомой в груди он вспоминал, неподвижное тело Шамиля, с серой кожей, с потускневшими золотистыми волосами, с уродливой раной поперёк горла; вновь перед внутренним взором восставал полный невыразимых страданий образ опечаленной Дельбар, на чьих прекрасных глазах застыли бусинки скорбных слёз; вновь в голове надоедливым звоном вспыхивали предсмертные проклятия осуждённого на смерть Абана; и вновь его отделившаяся от бренного тела преданная душа точно издалека наблюдала за тем, как Ибрагим с неподдельным почтением целует жилистую руку капитана — так же, как всегда целовал руку своего повелителя. Да, Сулейман видел весь процесс церемонии, вплоть до последней мелочи, слышал каждое слово, произнесённое его другом, но, разумеется, позаботился о том, чтобы никто, тем более сам Ибрагим, не заметил его присутствия: забравшись на капитанский мостик, он притаился за мачтой, где и пребывал до сих пор, не горя желанием возвращаться в трюм, хотя все другие члены команды уже давно разбрелись по кораблю и принялись за рутинные обязанности. На море царил мирный штиль, так что Север пока не возвращался к штурвалу, чему султан мрачно обрадовался: сейчас он мог мечтать только о том, чтобы его нерушимое одиночество продлилось как можно дольше, ибо и без того его изводили навязчивые мысли, невысказанные упрёки и тайная обида, вгрызающаяся в его разгорячённую плоть подобно жадным клыкам обезумевшего от голода зверя. Самое ужасное крылось в том, что где-то на подкорке сознания Сулеймана въедливо копошилось то самое непостижимое предположение, которое всего день назад чудилось невозможным, даже неправильным, а с этим рассветом вдруг воплотилось в жизнь, разом разрушив все его неправдоподобные утешения и став причиной зародившейся в его уявзлённом сердце жгучей ярости. Ему следовало насторожиться ещё тогда, когда Ибрагим начал проявлять непозволительно много внимания к пассажирам «Свободного», ещё тогда, когда ему почудилось, будто между его визирем и боевой Фурией проскользнули некие тайные чувства, которые не должны были зародиться вовсе. Но Сулейман, то ли идя на поводу собственного самолюбия, то ли вскармливая внутри себя жадную, порочную гордость, безжалостно отдалил от себя лучшего друга, выстроил между ними невидимый барьер, желая тем самым с особой жестокостью наказать его за допущенную им ошибку, однако вышло лишь, что султан наказывал всё это время только самого себя. В столь раннее сумеречное время говорливые чайки ещё не описывали виртуозных кругов над небоподобным морем, так что молча сносящий нанесённое ему оскорбление Сулейман неосознанно радовался предоставленной ему нерушимой тишине, но ровно до тех пор, пока девственную гармонию неслышимых звуков неумышленно расстроили чужие вкрадчивые шаги, знакомые султану по своей лёгкости и уверенности. Напрягшиеся было плечи сами собой расслабились, податливо расправляясь в привычной с юности величественной осанке, но что-то тем не менее помешало безошибочно угадавшему личность незримого пришельца Сулейману развернуться к нему и встретиться с ним ничего не выражающими ледяными глазами.       — Зима скоро, — непринуждённо и как-то удивительно обыденно заметила Дельбар, вскоре поравнявшись с падишахом, и тот не отстранился, когда её худое плечо соприкоснулось с его. — Не люблю её. В это время на море постоянные штормы.       Ни к чему не обязывающее присутствие морской воительницы даже теперь подействовало на Сулеймана успокаивающе: безутешно пылающий в его замёрзшем сердце неукротимый гнев чуть притупился, сглаженный неподкупной готовностью с виду неприступной девушки любыми способами поддержать его, хотя едва ли она могла понять всю глубину постигшего его разочарования. Украдкой покосившись на умолкнувшую Фурию, немного оттаявший султан внезапно поймал себя на ублажающей мысли, что выглядела она, как и прежде, невероятно красиво и утончённо: поверх мешковатой белой рубахи её стройное тело прятал тёплый жилет из плотной ткани, окантованный на плечах и воротнике коротким бурым мехом, фигуристую талию крепко стягивал атласный пояс, за которым, вопреки обыкновению, не виднелось резной рукояти изогнутого серпом кинжала; алая бандана по-прежнему прикрывала её голову, не позволяя непослушным прядям распущенных волос касаться её точёного смуглого лица, за одну-единственную ночь словно больше осунувшегося и побледневшего. Под большими, выразительными глазами старпома залегли едва заметные синие тени, однако признаков усталости она не подавала, в который раз приятно поражая залюбовавшегося её прекрасной воинственностью Сулеймана своей несгибаемой внутренней силой.       — Столько месяцев я уже не видел стен родного дворца, — тише, чем рассчитывал, произнёс он спустя пару мгновений и негромко вздохнул, мазнув тоскливым взглядом по робко розовеющей полосе далёкого горизонта. — Вся моя семья наверняка с ума сходит от тревоги. Я так тоскую по ним.       — Кто ждёт тебя в Топкапы? — неожиданно спросила Фурия, чуть повернувшись к нему, и дрогнувший под тяжестью навалившихся на него светлых воспоминаний султан не смог не ответить ей, хотя острый взгляд её вдруг немного помрачнел.       — Моя сестра Хатидже и Михримах, моя дочь, — превозмогая кольнувшую сердце щемящую печаль, Сулейман с излишним усердием вгляделся в окутанную предрассветной дымкой даль, точно ожидал узреть там знакомые позолоченные купола старинных мечетей и великолепные башни собственного дворца. — Одному Аллаху ведомо, как сильно я хочу вернуться. Вся империя нуждается во мне. Но не меньше того я нужен своей семье.       — Ничего не может длиться вечно, — задумчиво проговорила Дельбар, почему-то старательно избегая смотреть на него, и обхватила себя руками за плечи, как бы прячась от чего-то, а может, просто пытаясь согреться. — Придёт час, и ты вернёшься к тем, кто тебя ждёт. Ты снова станешь султаном своего государства, снова будешь управлять великой страной, и твоя семья снова будет рядом. А я… Я продолжу странствовать, ибо море — моё единственное прибежище. У нас с тобой разные дороги, а наши судьбы, как бы нам ни хотелось иного, никогда не сплетутся в одну. Наша встреча с самого начала была обречена на расставание. А наша любовь… Она преходящая. Когда-нибудь мы забудем друг друга.       — Дельбар… — порывисто развернувшись к сгорбившейся фигурке, Сулейман едва не выплеснул наружу целый поток каких-то излишне эмоциональных слов, но тут же снова замолчал, внезапно с досадой осознав, что на самом деле ему нечего не это возразить. С детским отчаянием вглядевшись в потаённо печальные, обворожительные глаза Фурии, он безошибочно прочёл в них неумолимый, такой жестокий приговор судьбы: им никогда не быть вместе. Возможно, именно поэтому он с огромным усилием удержал себя от того, чтобы посметь предложить ей по окончании их долгого путешествия вернуться в Топкапы вместе с ним.       — Я не смогу остаться с тобой, Сулейман, и ты это знаешь, — с внезапным ожесточением отрезала Дельбар, словно каким-то образом поймав отблеск его сокровенных мыслей, и теперь непроизвольно коснувшиеся её худых плеч руки султана окончательно закоченели, скованные внутренним холодом. — Я всегда буду благодарна судьбе за то, что она позволила нам встретиться… Но наши чувства — ошибка. Мы просто увлеклись, дали волю своей тайной страсти. Прошу, дай мне слово, что, когда придёт время, ты сможешь отпустить меня.       «Нет, я не могу! Должен быть какой-то выход! Не может всё закончиться вот так!»       Но ничего такого он не сказал, хотя в непослушных мыслях так и бурлило неотступное желание во что бы то ни стало упросить её передумать. И всё же, кто он такой, чтобы решать за неё её судьбу? Дельбар уже давно сделала свой выбор и знала о нём ещё тогда, когда столь опрометчиво позволила ему добиться с ней желанной близости. И, несмотря на это, ни намёка на постыдную обиду, на малодушный гнев, на жгучее сетование Сулейман вовсе не испытывал: всё, что в эти мгновения крепкими побегами прорастало внутри него, — это одна лишь слепая печаль. Именно эту печаль он теперь наблюдал в бесконечно сожалеющем взгляде Дельбар, именно эта печаль заставляла его преждевременно горевать о потерянном для него славном времени, которое он мог бы провести рядом со своим лучшим другом, именно эта печаль настойчиво гнала его по неисхоженным тропам в родные края, туда, где с преданным терпением и бессмертной надеждой ждала его возвращения султанская семья. Что бы он ни делал, он навсегда останется чужим для этого мира. И, как бы тяжело ему ни было расставаться с отважными моряками «Свободного», в глубине души он всегда будет знать, что принял единственное верное решение. Поддавшись охватившему его беспомощному отчаянию, будто прямо сейчас им с Дельбар в самом деле предстоит расстаться, Сулейман одним резким движением сократил последнее разделявшее их расстояние, такое ничтожное для схлестнувшихся друг с другом потоков их одинаково жаркого дыхания, и, не встретив ни малейшего сопротивления, со знакомым упоением прильнул губами к удивительно податливым губам обмякнувшей в его руках Фурии, с растущей дикой жадностью заглатывая их в долгий поцелуй. Их объятые взаимным трепетом тела, пышущие пламенем в окружающем их царстве острого холода, так тесно соприкоснулись, что, казалось, готовы слиться в одно целое, и в мыслях у обоих не осталось совершенно ничего, кроме всепоглощающей пылкой страсти, яростного стремления насладиться всеми запретными дарами их краткого уединения. Впечатав ставший вдруг таким покладистым и гибким стан Дельбар в выросшую позади неё мачту, отгородившийся от всего остального мира Сулейман до болезненных спазмов в изнывающей от недостатка воздуха груди углубил горячий поцелуй, с приятным удовлетворением чувствуя, что Фурия во всём идёт ему навстречу, и, к собственному мимолётному недоумению, не сразу ощутил, как неожиданно вся она разом напряглась, точно неподалёку притаилась неизвестная опасность. Немного обескураженный колким импульсом идущей от неё растерянности, он медленно отстранился от неё и опустил на неё вопросительный взгляд, молча, но без какого-либо давления требуя вполне оправданных объяснений, однако округлённые и непривычно застывшие глаза девушки смотрели отнюдь не на него, а на нечто такое, что находилось прямо у него за спиной.       — Повелитель!       Ошеломил Сулеймана не столько сам всколыхнувший его слух знакомый голос, мгновенно пробудивший в его дрогнувшем сердце круговорот противоречивых чувств, сколько прозвучавшая в нём разящая твёрдость, в которой едва ощутимо, но всё же вполне отчётливо таилась скрытая враждебность. Смакуя про себя врезавшееся ему в спину привычное слово, множество раз за все эти годы произносимое именно этим голосом, впавший в мимолётное оцепенение султан внутренне похолодел от нехорошего предчувствия, когда не различил в вызывающе приподнятой интонации друга ни присущего ему неизменного почтения, ни каких-либо извиняющих ноток, но зато с пугающим пониманием распознал так искусно замаскированную утробную ярость, что так и рвалась наружу из хрупких сетей, в которых её до сих пор удерживало лишь чудо и последние остатки должного самообладания. В неподвижных глазах замершей напротив него Дельбар Сулейман разоблачил отражение собственного замешательства, но гораздо большее беспокойство ему внушал другой устремлённый на него взгляд, прожигающий ему спину неугомонным огнём, непозволительная смелость которого всё росла с каждым мгновением, и тлеющее в этом одновременно знакомом и чужом взоре необдуманное раздражение наконец заставило Сулеймана обернуться, чтобы лицом к лицу столкнуться с застывшим позади него на некотором расстоянии Ибрагимом.       Вся его собранная, словно в ожидании атаки, поза так и кричала о взращённой в нём опрометчивой воинственности: сильные покатые плечи, зафиксированные в расправленном положении безупречной, отточенной с годами упорных тренировок осанкой, налились упругим напряжением, широкая грудь подалась вперёд, в ускоренном темпе колышась от сдержанного дыхания, жилистые предплечья сжатых в кулаки рук, обнажённые закатанными рукавами рубашки, покрылись взбухшим рельефом стальных мышц, пронизанных голубоватыми линиями проступивших под загорелой кожей вен. С нарочитой неторопливостью, нарочно обследуя оценивающим взглядом каждый участок его приведённого в тонус тела, Сулейман скользил непроницаемыми глазами по подтянутой фигуре стоящего перед ним воина, пока, наконец, не добрался до его затянутого мрачной решимостью лица, в точёных чертах которого не крылось ни капли сомнений или неуверенности. Тяжёлое, тошнотворное чувство осело в опустошённой груди Сулеймана неразборчивым сгустком выбивающих из колеи эмоций, скручивая заиндевелые внутренности тугим узлом, и несколько мгновений подряд он не мог ощущать ни малейшего дуновения ветра, словно между ним и этим нереальным миром вдруг выросла неприступная стена: весь он растворился в пробирающем до дрожи остром взгляде, по-настоящему пугающем горящим в нём назревающим гневом, и первым, что он испытал при осознании истинности всего происходящего, стало глубинное сожаление. Как же они могли такое допустить? Как не заметили, что пропасть, разделяющая их, с каждым днём становится только шире и глубже? Едва не поддаваясь омерзительному чувству вины, без предупреждения набросившемуся на него, словно голодный зверь из засады, Сулейман всё-таки вынудил себя принять привычную его статусу величественную позу и в властной манере вскинул голову, выжидающе посмотрев прямо в одержимые странной жаждой глаза своего друга.       — Уверен, у тебя были самые веские причины, чтобы обращаться к своему повелителю в подобном тоне, — холодно проговорил он, решив спустить на собственную невнимательность то, что непрошеный гость даже не удосужился как подобает склониться перед ним, и сразу же мысленно подивился тому, как легко дались ему и эти резкие слова, и этот ледяной тон, пронизанный предвзятостью.       — Почему Вы здесь вместе с Дельбар? — незамедлительно бросил ему прямой упрёк Ибрагим, и не подумав придать своему грозному виду хоть немного приличной сдержанности. — Судя по тому, как много она себе позволяет рядом с Вами, вы уже не в первый раз вот так остаётесь наедине.       — Я должен отчитываться перед тобой?! — в одночасье растеряв всю свою напускную непроницаемость, повысил голос Сулейман, и новый вдох застрял где-то у него в груди от такой неслыханной наглости. Прежнее огорчение бесследно улетучилось, уступив место праведному гневу. — Что ты себе позволяешь?! Сначала беспардонно шпионишь за мной, а потом ещё смеешь повышать на меня голос! Если ты думаешь, что твой новый статус как-то меняет твоё положение по отношению ко мне, то глубоко заблуждаешься! Для меня это не имеет никакого значения!       — Зато имеет для меня! — ничуть не смутившись, смело заявил Ибрагим, непоколебимо встретив полыхнувший опасной яростью взгляд султана, и в несколько шагов немного сократил разделяющее их расстояние. — Теперь я часть этой команды, а значит, обязан оберегать своих товарищей. Вы не можете быть с ней и сами это знаете!       — Не могу, вот как? — Губы сами собой изогнулись в подобии угрожающей ухмылки, а голос вдруг понизился до вкрадчивого полушёпота, но ни один мускул не дрогнул на лице забывшегося подчинённого. Значит, этого определённо недостаточно. — И почему же, Ибрагим? Потому что ты сам без памяти влюблён в неё?       По тому, как предательски округлились суженные до узких щёлочек глаза застигнутого врасплох воина и в поколебленном взгляде его мелькнула необузданная растерянность, Сулейман с мрачным удовлетворением понял, что попал точно в цель. Разумеется, он уже давно догадывался о непростых отношениях, связывающих старпома «Свободного» и Великого визиря Османской империи, а отсутствие каких-либо попыток отрицать очевидное со стороны и одной, и другого только подтвердило эти предположения, раньше представлявшиеся совершенно беспочвенными. В удивительно невозмутимое лицо Сулеймана в замешательстве вонзились потемневшие от закоренелой ревности ореховые глаза, спину ему буравил бездонно чёрный взгляд, столь же потерянный и обречённый, и лишь на миг окончательно всё осознавший султан пожалел, что именно сейчас Фурия отказалась проявлять свой строптивый характер и просто не накричала на него за допущенные им невозможные мысли. Потом её непостоянный взор, умеющий, казалось, быть по-настоящему ласковым и любящим только для него, вдруг смягчился, и в нём затеплилось искреннее, почти наивное раскаяние, только Сулейману уже было всё равно.       — Прошу вас, перестаньте, — глухо обронила Дельбар, словно возникшая перед ней перепалка лишила её последних сил, но чувствующий затылком всё отчаяние её молящего взгляда султан упрямо не пошевелился, не позволив этой простой просьбе пробиться к его ожесточившемуся сердцу. — Я не стою того. Сулейман, не сердись на него. Если хочешь, я могу тебе всё объяснить, и ты увидишь, что ошибся.       — Уходи, Дельбар, — без какого-либо выражения в ровном голосе повелел Сулейман, не забыв придать своему тону должной властности, хотя разговаривать с Фурией подобным образом ему совсем не хотелось. — Это дело касается только меня и Ибрагима. Мы сами со всем разберёмся.       В глубине души он был готов, даже надеялся, что воинственная девушка не уйдёт вот так просто и попробует настоять на своём, но, видимо, ощущая, что назревает нечто действительно серьёзное, она через несколько мгновений отступила от него и молча скрылась с глаз, так что до Сулеймана донёсся лишь удаляющийся звук её стремительных шагов, спускающихся по лестнице. На пустынной палубе, щедро окутанной ледяным дыханием зимнего ветра, остались двое, и взаимная терпкая ярость, что неумолимо и ненасытно пожирала каждого из них, подчиняя последние здравые мысли, уже безвозвратно и окончательно завладела ими, выворачивая их замкнутые друг от друга души наизнанку, бесстыдно обнажая все назревшие противоречия и недомолвки, доводя до абсурда незначительные обиды, ощетинившиеся против них сотнями острозаточенных клинков. Чем дольше Сулейман, прикованный к месту сжигающей его досадой, сверлил немигающим взором всё те же невыносимо дерзкие глаза Ибрагима, тем сильнее в нём крепло непреодолимое желание стереть с его лица эту наглую самоуверенность: напрочь позабывший о всяких правилах и устоях воин явно нуждался в том, чтобы кто-то указал таки ему на его место. Но очередная вспышка неутолимого гнева сверкнула в помутнённом от горечи сознании Сулеймана разящей молнией, когда он увидел, как ладонь Ибрагима медленно, но совершенно обдуманно опустилась на рукоять зафиксированной на ремне сабли, и при этом сам визирь не сводил с него откровенно вызывающего взгляда.       — Я вижу, ты окончательно забылся, нечестивец, — угрожающе прошипел султан, начиная мелко дрожать от сломившей его беспросветной злобы, и его пальцы до онемения стиснули резной эфес собственного меча, с готовностью прильнувшего к господской ладони. — Что ж, если ты хочешь боя, ты его получишь. Но я заставлю тебя пожалеть об этом.       Пронзительный свист, похожий на звон разбившегося вдребезги стекла, утончённо прокатился по отяжелевшему воздуху, врезавшись в навострённый до предела слух Сулеймана роковым эхом, и сбивчивое дыхание само собой застыло у него на губах. Теперь уже стало по-настоящему поздно: Ибрагим обнажил оружие.

***

Воспоминание, в котором рушится

мечта о счастье.

Весна 1518 года, Маниса.       Коротко присвистнув в знак благодарности, Быстрые Крылья одним быстрым движением склевал предложенное ему угощение из протянутой человеческой ладони, но сделал это весьма неаккуратно, так что Ибрагим невольно поморщился, когда заострённый клюв птицы задел нежную кожу, едва не оцарапав её. Даже не подумав извиниться, самоуверенный сокол расправил во весь свой потрясающий размах пёстрые крылья и сильным толчком взмыл вверх со своего насеста, поднимая вокруг отпрянувшего юноши вихрь стоячего воздуха, а вместе с ним опилки и мягкий пух молодых хищников, только недавно познавших всю прелесть настоящего полёта. Весь окрестный мусор посыпался прямо на Ибрагима, и он инстинктивно заслонился ладонью, проводив Быстрые Крылья притворно укоризненным взглядом, но всё равно оказался весь в птичьих перьях, прилипших к его неброской одежде. Как следует отряхнувшись, Ибрагим поднял к потолку выразительный взор, безмолвно обещая дерзкому соколу скорую расплату за содеянное хулиганство, однако тот, описав полный круг по тесному пространству крепости, как ни в чём не бывало вылетел через зияющее в каменной стене окно, напоследок оглашая прибежище дворцовых птиц пронзительным криком. Несколько мгновений Ибрагим, точно заворожённый, смотрел ему вслед, пытаясь отследить траекторию его полёта, но его пернатый любимец как всегда исчез с горизонта как-то стремительно и внезапно, будто слился воедино с небом, и ощутивший странное покалывание в груди юноша на самом деле нисколько бы не удивился, если бы так всё и произошло. В голове у него, однако, царила приятная безмятежность, позволяющая преходящим мыслям непрошенно появляться и тут же почти сразу исчезать, сменяясь одна другой, поэтому и об упорхнувшем на очередную охоту соколе он довольно быстро позабыл, зато перед внутренним взором всплыл ещё один знакомый образ, явление которого словно выдернуло его на поверхность из ледяной воды, заставив с долей беспокойства оглядеться. В заботе о Быстрых Крыльях он только теперь вспомнил, что в действительности пришёл сюда не один.       Разумеется, запоздалая встревоженность Ибрагима оказалась более чем напрасна, и всё же он испытал облегчение, наткнувшись посветлевшим взглядом на застывший в другом углу крепости стройный силуэт своей дорогой подруги, что по-прежнему кормила сгрудившихся вокруг неё соколов, посыпая кормушки под насестами специальной зернистой смесью. Из-за вороха окруживших её бурых, серых и пёстрых перьев Ибрагим не мог разглядеть её лица, но он слышал её нежное, умиротворяющее воркование, так поразительно похожее на птичье, видел её прелестные серебристые волосы, обнимающие её худые плечи струящимся покрывалом, и в сердце у него вновь зарождалась упоительная, такая блаженная нежность, сила которой лишала его всякой воли, заставляя бездумно млеть перед этой красотой, а ему это нравилось. Целой вечности ему не хватило бы на то, чтобы впитать в себя утончённость и природное изящество этого дорого ему облика, так что отныне везде, где бы они ни появлялись, Ибрагим старался смотреть только на неё, с неизменной жаждой ловил каждый случайный взгляд её золотистых глаз, и каждый раз эти волшебные глаза без всяких слов говорили ему, что тоже отчаянно желают видеть только его. С того самого рокового дня, когда сыграла свою свадьбу Хатидже Султан, оба они вдруг открылись друг другу и перестали скрываться, чувствуя себя невероятно свободными и даже счастливыми, хотя никому из них не приходили в голову мысли об их общем будущем. Стоило подобным раздумьям посетить его, и Ибрагим нещадно гнал их прочь, как назойливые сновидения, предпочитая не тешиться бесплотными мечтами о том, чего ещё нет, а жить настоящим, впитывая в себя чудо каждого момента, что ему удавалось разделить на двоих со своей избранницей. А такие изумительные мгновения, как это, Ибрагим и вовсе любил больше всего: тогда он мог открыто, без всякого стеснения или настороженности, любоваться ею, наблюдать за её умелыми и аккуратными движениями, ловить обожаемым взглядом каждый плавный взмах её женственной руки, и ничто не могло помешать ему, кроме неумолимого течения самого времени.       — Эти сорванцы не дают тебе покоя, — ласково усмехнулся Ибрагим, проводив мягким взглядом вернувшихся на свои насесты соколов, которые наконец дали свободу своей щедрой хозяйке, выразив ей признательность громким восторженным клекотом.       — Я привязана к ним всем сердцем, — негромко ответила Пегах, оборачиваясь на друга, но её аккуратные губы так и не тронула даже малейшая улыбка, а в глазах стояло странное выражение, напоминающее бессмысленную тоску. Всё утро, что Ибрагим провёл рядом с юной сокольничьей, она ни разу ему не улыбнулась и почему-то старательно прятала от него глаза, норовя отвернуться. — Иной жизни, чем эта, я и представить для себя не могу. Было бы здорово, если бы это могло продолжаться вечно и никогда не менялось.       — Пегах, что с тобой? — наконец рискнул прямо спросить Ибрагим, наблюдая за подругой искренне непонимающим взглядом, и пристально проследил за тем, как она отошла от него к ничем не зашторенному окну, снова лишив его возможности видеть её блуждающий взор. В два шага он пересёк образовавшееся между ними расстояние и чуть ли не требовательно уставился прямо ей в спину. — Не отрицай, я вижу, что что-то не так. Ты ведёшь себя странно, не смотришь даже на меня, почти не разговариваешь. Я чем-то обидел тебя?       Всё внутри взбудораженного существа молодого воина судорожно изнывало от растущего нетерпения, выжидающий, не в меру испытующий взгляд изучал неподвижную спину застывшей девушки, однако желаемого ответа она так и не дала, погрузившись в напряжённое молчание, тяжёлой штормовой завесой повисшее между ними. Хотя выдержка понемногу начинала изменять Ибрагиму, а подстрекаемая долгой тишиной тревога только крепла, он не осмеливался поторопить подругу, дабы не спугнуть ворочащиеся в её обременённом сознании сокровенные мысли. Видимо, Пегах действительно нуждалась в некотором времени, чтобы всё тщательно обдумать, и Ибрагим был готов ждать столько, сколько потребуется, главное, чтобы сокольничая не отгораживалась от него, не отталкивая в пору испытаний. Бьющий в широкое окно тёплый ветер, несущий с собой соблазнительную свежесть и далёкие ароматы садовых цветов, беззастенчиво игрался с распущенными седыми волосами Пегах, то отбрасывая их на утончённые плечи, то вынуждая непослушные пряди лезть ей в лицо, но она всё не шевелилась, не обращая на эти неудобства ни малейшего внимания. Очнулась она лишь тогда, когда Ибрагим, уставший от её тягостного безмолвия, подступил к ней вплотную и осторожно коснулся ладонью её предплечья, исполосованного старыми, давно зажившими царапинами от когтей какого-то буйного сокола.       — Доверься мне, Пегах, — тихо заговорил Ибрагим, попытавшись вложить в эти слова всё своё искреннее желание поддержать её. — Какая бы беда с тобой ни приключилась, мы справимся с нею вместе. Я ни за что не оставлю тебя.       — Я говорила, что никому в этом дворце нет дела до нашего счастья и наших желаний, — внезапно выпалила Пегах дрожащим голосом, резко обернувшись на друга, и тот похолодел, заметив в её бесподобных глазах следы невыплаканных слёз. — Судьба Хатидже Султан должна была послужить для нас уроком. О, Ибрагим, мне так горько! Моё сердце не выдержит этой несправедливости!       — Да что же случилось, во имя Аллаха? — потрясённо пробормотал Ибрагим, придерживая вздрагивающую от беззвучных рыданий девушку за плечи, и заставил себя посмотреть в её полные безутешной печали глаза, мысленно молясь, чтобы причина её слёз оказалась не такой уж и страшной.       — Ибрагим… Мы не сможем быть вместе! — в приступе безумного отчаяния воскликнула Пегах, снова дёрнувшись всем своим хрупким телом в руках молодого воина. — Меня… Меня выдают замуж! И этим летом будет свадьба… Всё кончено!       Что бы Ибрагим ни пытался рисовать в своём суетливом воображении, какие бы страшные и жуткие картины ни всплывали у него в подсознании, именно к этой ошеломляющей новости он оказался совсем не готов. Образ горько плачущей у него на плече Пегах на один опасный миг пошатнулся у него перед глазами, замыленный взор потерял былую ясность, и далеко не сразу он понял, что на его трепещущих в неверии ресницах сами собой собрались жгучие слёзы. В немом исступлении он прижал трясущуюся девушку к себе, как никогда тесно соприкоснувшись с ней телами, одержимо зарылся лицом в её терпко пахнущие волосы, в которых запутались пёстрые птичьи перья, и долго простоял с ней вот так в обнимку, словно безмолвно говорил своим тайным неприятелям, что никогда не отпустит свою любовь и разорвёт в клочья любого, кто посмеет к ней приблизиться. Услышанная новость пульсировала в висках тупой болью, превратившись в навязчивую мысль, пугающую своей очевидностью и неотвратимостью, но Ибрагим отказывался мириться с тем, что ничего нельзя изменить. Нет, он не упустит своё счастье сейчас, когда оно так близко!       — Но кто… Кто отдал приказ? — еле шевеля онемевшим языком, вымолвил Ибрагим, рассеянно поглаживая взвинченную подругу по сгорбленной спине.       — Айше Хафса Султан, — глухо выдавила из себя Пегах, судорожно всхлипнув, и затем отстранилась от Ибрагима, поднимая на него раскрасневшееся, заплаканное лицо. — Она сама мне сообщила сегодня… Её воля — закон, мы не можем противиться! Но, Аллах милосердный, как же мне плохо! Почему я должна делить ложе с кем-то другим, когда моё сердце любит только тебя?!       — Тише, милая, тише, — лихорадочно зашептал потрясённый до глубины души юноша, снова порывисто обнимая подругу, и с силой зажмурился, чувствуя, как в груди у него всё горит от странной мучительной агонии. — Не печалься, ничего ещё не кончено. Может, госпожа и вправе решать твою судьбу, но она никогда не пойдёт против воли своего сына. Я поговорю с шехзаде и во всём ему признаюсь. Я расскажу ему о наших чувствах и попрошу твоей руки. Он обязательно отменит это решение.       — Нет, Ибрагим, нельзя! — на удивление настойчиво вырвавшись из его объятий, снова прорыдала Пегах и теперь с откровенной мольбой смотрела ему в глаза, не противясь плещущемуся в её влажном взгляде бесконтрольному страху. — Если ты всё расскажешь, нас обоих ждёт суровая расплата, в лучшем случае, ссылка! Ты прекрасно знаешь устои гарема, нам вообще запрещено видеться и встречаться! Шехзаде не должен об этом узнать, не должен, иначе он выгонит тебя!       — Но это единственный выход, Пегах, — упрямо покачал головой Ибрагим, одним своим уверенным взглядом давая девушке понять, что не передумает, и крепко сжал ладонями её напряжённые плечи. — Сулейман дорожит мной, он никогда меня не прогонит. А ещё я знаю, что он уважает любовь и ценит чувства. Он обязательно выслушает меня и поможет нам быть вместе. Обещаю тебе, мы никогда не расстанемся.       В заплаканных глазах подруги он прочёл бесконечную боль и удушающую беспомощность, ни малейшего просветления не промелькнуло в её остывшем взоре, и от осознания собственной уязвимости перед этими страданиями Ибрагим едва не завыл в голос: что ещё он мог сделать, кроме как пообещать ей, что они всегда будут вместе? Было видно, что Пегах, ослеплённая ужасом и печалью, просто не поверила его словам, для неё их пути уже разошлись, для неё он уже был потерян, она боялась допускать даже крохотную надежду на то, что всё обернётся иначе, чем предрекла им непоколебимая власть госпожи. Однако сам Ибрагим не собирался сдаваться: он верил Сулейману, верил в их близкую дружбу, проверенную не одним годом преданной службы, и для него спасение крылось именно в великодушии и справедливости шехзаде, в его чистом и непорочном сердце. Ведь у Сулеймана есть семья, ему довелось познать счастье разделённой любви, кому, как не ему, понять Ибрагима? Пегах молодой воин больше не сказал ни слова о своих намерениях, но про себя уже всё решил: он непременно поговорит с шехзаде, объяснит ему, как важна для него эта девушка, приложит все усилия, чтобы вырвать из когтистых лап злобной судьбы своё заслуженное счастье. Ибо без Пегах, без её солнечного и светлого взгляда, без её успокаивающих объятий и нежных поцелуев мир для Ибрагима навсегда погрузится во тьму.