Дельфины плавают в шторм

Когда твой друг в один прекрасный день становится твоим врагом, это лишь результат твоих собственных поступков.

Султан Сулейман I, «Великолепный век»

82 серия

      Кроме несмолкаемого грохота собственной крови в ушах, Ибрагим не различал ни малейшего звука, даже протяжный, будто высеченный из чистого хрусталя звон освобождённой от ножен господской сабли показался ему просто отдалённым писком пролетевшей над головой чайки, настолько незначительным, неважным и мелочным вдруг обернулось всё, что происходило на периферии реальности и фантазий. Но что случилось на самом деле, а что так и осталось невоплотимым плодом его больного воображения, он тоже осознал далеко не сразу: стоило ему лишь раз моргнуть, потом охладить лёгкие прихваченным морозными чарами воздухом и только на миг погрузиться в пучину собственных неразборчивых мыслей, и вот он уже стоит перед своим повелителем с обнажённым клинком, удерживая на месте неестественно напряжённое тело, а к ладони его вполне по-настоящему льнёт резной эфес собственного оружия. Произнесённые с обжигающим жаром резкие слова, порождённые словно и не им, а некой подлой сущностью в самой глубине его раздробленной надвое души, запоздало врезались ему в память грозными отголосками взращённой внутри него неоправданной обиды, и острые осколки разбитого вдребезги самообладания всё больнее вонзались в застывшее в немом ожидании сердце, точно безмолвно призывали его наконец остановиться. Но разве мог он теперь повернуть назад, когда стрела выпущена, все слова сказаны, а потаённые чувства, так и не нашедшие себе иного выхода, прорвались наружу в столь неподходящий момент? Несвоевременное и от того ещё более ненавистное раскаяние слишком поздно отрезвило забывшегося воина, ударив его в стеснённую грудь неподъёмной тяжестью, и, когда затуманенный бессмысленной яростью взгляд наконец вернул себе прежнюю ясность, сфокусировавшись на единственном находящемся рядом с ним человеке, впервые с того момента, как Ибрагим затеял всю эту перепалку, ему стало действительно страшно. Неужели тот, кого он видел перед собой, приходился ему врагом? Неужели он в самом деле зайдёт так далеко, что набросится с оружием на своего господина, на того, кому посвятил столько славных лет беззаветной преданности? Пристальный, не выражающий ничего, за исключением холодного любопытства, взгляд Сулеймана с присущей ему проницательностью пронизывал его насквозь, всё ещё умудряясь каким-то образом забираться в самые сокровенные уголки чужой взбудораженной души, и поэтому в его удивительно спокойном взоре, ещё мгновение назад сверкающем от лютого гнева, не таилось ни доли сомнений: он знал, что Ибрагим, насколько бы зол он ни был, никогда не пойдёт против него. Точно так же, как это знал и сам Ибрагим. Пойманное в прочные силки неумолимой вечности время понемногу утекало прочь, просачиваясь сквозь обострённые до предела ощущения оцепеневшего воина, а он так и не посмел совершить первый выпад, первым поднять оружие, положив начало тому, к чему его привело собственное безрассудство. Застывший перед ним в терпеливом ожидании султан, казалось, с невинным интересом считывал немигающими глазами каждое его неверное движение, с особым вниманием задерживался ледяным взглядом то на его лице, искажённом мнимым выражением ложной бравады, то на прикрытой ворохом одежды груди, что вздымалась и опадала в неестественно быстром темпе, столь позорно выдавая охватившее его смятение. В конце концов, признавшись самому себе, что не выдержит более этой жестокой игры, Ибрагим заторможенно, с неимоверным трудом подчиняя себе закоченевшие мышцы, опустил саблю и расслабил напряжённые плечи, попытавшись придать себе более приемлемый вид: сражаться он вовсе не хотел. Никогда не хотел.       Заметив перемену в настрое смешавшегося воина, Сулейман выразительно прищурил свои потемневшие от тихого гнева глаза, напоследок полоснув сдавшего позиции Ибрагима ожесточённым осуждением, но сам опустил саблю только через пару мгновений, словно хотел убедиться, что его визирь не передумает. С нарастающей настороженностью Ибрагим неотрывно наблюдал за тем, как повелитель неторопливо, оценивая каждый свой шаг, приближается к нему, держа под прицелом испепеляющего взора, под давлением которого голова сама собой опускалась, имитируя некое подобие положенного поклона. Несмотря на сжигающее его изнутри мучительное отчаяние, Ибрагим и не думал о том, чтобы сбежать от неотвратимого разговора прямо сейчас, всё его мятежное существо, подпитываемое неосознанным гневом, от которого, впрочем, осталась лишь горсть горького пепла, поразительно быстро согласилось с назначенной ему участью и теперь словно на время утихло, скованное в стальных цепях непререкаемой покорности. Именно таким он привык представать перед своим султаном, именно это непобедимое чувство безоговорочного послушания всегда управляло им в пору верной службы вблизи падишаха, именно оно всегда представлялось ему той непреодолимой преградой, из-за существования которой он, что бы ни делал, неизменно оставался рабом чужой воли. И сейчас Ибрагим снова с отчётливой ясностью видел перед собой великого султана, способного покорить себе одним лишь взглядом, дарующего покровительство всем страждущим, обладающего огромной силой, перед которой дрожали враги и трепетали друзья. Кем же для него теперь являлся сам Ибрагим? Кого он видел в нём все эти годы?       — Чего ты добиваешься? — по-прежнему резко осведомился Сулейман, остановившись перед своим воином на расстоянии одного шага, и прорезавшиеся в его утробном голосе грозные нотки вдруг отдались в дрогнувшем сердце Ибрагима насмешливой болью. — Для чего ты всё это затеял, Ибрагим? Ты никогда не поднимешь на меня оружие и знаешь об этом не хуже меня. Так зачем эти выходки? Что это значит — заявляться к своему повелителю с обнажённым мечом и предъявлять ему упрёки, да ещё и при посторонних?!       — Повелитель, я… — непроизвольно начал Ибрагим, ошеломлённо моргнув, но тут же мысленно приказал себе замолчать и потупил остывший взгляд в пол. Что он вообще мог сказать?       — Даже не думай убеждать меня, будто твоя дерзость продиктована моими отношениями с Дельбар, — бесцеремонно пресёк его жалкие попытки падишах, смерив притихшего визиря предупреждающим взором. — Я давно заметил, что ты изменился, Ибрагим. Ты мечешься из стороны в сторону, словно одинокий волк, сбившийся со следа, ты забываешь о своих прямых обязанностях в угоду каким-то своим странным убеждениям, ты блуждаешь во тьме вместо того чтобы выйти к свету. Как иначе объяснить твоё внезапное решение стать членом этой команды? Решение, которое ты даже не потрудился обсудить со мной. Ты скрыл от меня свои мысли, Ибрагим. Ты отвернулся от меня!       — Вы ведь сами захотели этого, повелитель, — судорожно сглотнув подступивший к горлу предательский ком, выдавил из себя Ибрагим, поднимая на султана мрачный взгляд, и едва удержал себя от того, чтобы не сорваться на отчаянный крик. — Вы сказали, что никогда больше не сможете доверять мне, как раньше. Вы оттолкнули меня именно тогда, когда я больше всего нуждался в Вас. Зачем я Вам, если моя преданность Вам больше не нужна? Пусть рядом с Вами будут воины, более достойные этой чести.       — Да как ты мог даже в мыслях допустить такое?! — внезапно повысил мощный голос Сулейман, порывисто шагнув к Ибрагиму и беззастенчиво уничтожив последние дюймы, отделяющие их друг от друга. Теперь оторопевший от этого неожиданного взрыва воин мог с лёгкостью ощутить на своём лице разгорячённые потоки его возбуждённого дыхания, и от этого ему почему-то на толику незначительных мгновений стало немного спокойнее. — Здесь и сейчас у меня есть только одна опора, и это ты! Неужели так сложно было прийти ко мне и откровенно рассказать о том, что тебя беспокоит?! Или все те годы взаимного доверия и близкой дружбы совсем ничего для тебя не значат?!       — Если бы я пришёл к Вам и попытался поговорить, стали бы Вы меня слушать, повелитель? — с горькой досадой бросил Ибрагим, намеренно не скрывая зародившейся в его томном взгляде едкой обиды; какая-то удушливая тяжесть снова сдавила ему грудную клетку, мешая нормально дышать, так что вместо очередного вздоха у него вырвался только сдавленный хрип. — Вы и видеть меня не пожелали бы. Поэтому я и решил сделать свой выбор сам. Что бы Вы ни думали, мои намерения продиктованы лишь желанием помочь Кинаю и его товарищам. Когда всё закончится, я вернусь во дворец вместе с Вами, ибо ничто на свете не способно заставить меня бросить Вас. И я никогда Вас не брошу, пока Вы сами не пожелаете этого.       Яростно вздохнув сквозь стиснутые зубы, Сулейман резко отвернулся от визиря, едва не задев его саблей, но Ибрагим остался на месте, провожая его внимательным взглядом, и внезапно поймал себя на мысли, что об этих словах, вынутых будто из самой тёмной бездны его уязвлённого сердца, он уж точно никогда не пожалеет. Так долго ему хотелось откровенно признаться во всём, что гложет его, так велико было желание поведать повелителю, какую боль он на самом деле причинил своему верному другу. Высказав, наконец, вслух то, что столько времени безвылазно копошилось у него в мыслях, тихо подтачивая корень светлого разума, Ибрагим словно освободился от некой великой ноши, и неявная причина его опрометчивой вспыльчивости сама явилась ему во всём своём отталкивающем обличие, безжалостно насмехаясь над его постыдной слабостью. Однако несмолкаемое эхо противной ненависти к самому себе продолжало незримым призраком витать где-то подле него, подражая незыблемой тени, и язвительная горечь после испытанного потрясения окутывала податливое существо воина ядовитым туманом, не позволяя предать забвению его унизительную выходку.       — Я уже говорил тебе, что преданность неделима, Ибрагим, — через какое-то время отягчающего молчания заговорил Сулейман уже более спокойным тоном, всё ещё не удостаивая своего визиря взглядом, но тот всё равно болезненно поморщился, распознав в его усталом голосе всё тот же убийственный холод. — Какие бы мотивы ни стояли за твоим решением, ты не имел права принимать его без моего ведома. Особенно, зная, что оно касается твоей дальнейшей судьбы. За минувшие месяцы с нами многое случилось, и нам обоим не помешает сделать из этого определённые выводы. А потому я прошу тебя серьёзно подумать, Ибрагим. Отнесись к своему выбору со всей ответственностью и реши, наконец, для себя, чего ты хочешь на самом деле и кому ты верен. Ибо, если этого не сделаешь ты, то я сделаю это за тебя.       — Повелитель… — предприняв ещё одну попытку объясниться, произнёс воин, неосознанно сделав маленький шаг по направлению к султану, однако тот, порывисто обернувшись, взметнул в воздух руку в неоспоримом жесте, прерывая его. Снова Ибрагим замолк прежде чем осознал необходимость безропотно подчиниться.       — Будет лучше, если мы забудем об этом инциденте, — с прежней суровостью изрёк Сулейман, задержав многозначительный, почти презрительный взгляд на сабле своего визиря, всё ещё поблёскивающей в слабых лучах утреннего солнца отполированной сталью. — И, надеюсь, мне больше не придётся возвращаться к этому разговору. Имей в виду, если когда-нибудь ты снова посмеешь обнажить против меня своё оружие, последствия будут ужасными.       — Мне очень жаль, — приглушённо проронил пристыженный воин, отступив от падишаха на почтительное расстояние, и с поспешной неаккуратностью спрятал внезапно потяжелевший меч в ножны, с трудом сохраняя самообладание под нещадно пытливым взглядом требовательных глаз. — Я осознал свою ошибку и смиренно прошу простить меня. Этого больше не повторится.       Чуть ли не целую вечность невыносимо властный взор сверлил неподвижного Ибрагима с такой настойчивостью, будто преследовал негласную цель прижать его к полу, но затем и Сулейман счёл дозволенным убрать собственную саблю, и почему-то от этого подавленный визирь испытал новый прилив всепоглощающего огорчения. Лучше бы повелитель прямо здесь и сейчас наказал его за проявленное к нему неуважение, лучше бы со всей жестокостью поставил на место своего забывшегося слугу, дабы отбить у него всякое желание совершать подобное впредь! Противоречивые чувства тесно облепили Ибрагима со всех сторон, словно липкая паутина, пойманное в тиски сердце с таким остервенением трепетало в сведённой спазмом груди, что, казалось, вот-вот разорвётся от переизбытка горестных эмоций. Внешне оставаясь непроницаемым и недоступным, Сулейман молча отвернулся от него, подставив свой точёный профиль под ленивые лучи взошедшего на чистое небо солнца, и не сумевший вовремя отвести потерянный взгляд от его серьёзного, испещрённого глубокими морщинами лица Ибрагим невольно залюбовался мужественной красотой этого безупречного лика, ощутив прилив какой-то безнадёжной тоски. Украдкой воспользовавшись столь соблазнительной возможностью, зачарованный воин с ревностной дотошностью изучал томным взглядом представшее перед ним лицо старого друга, будто видя его впервые и совсем не узнавая, поэтому сразу заметил, как в нём что-то резко переменилось: меж густых бровей пролегла вертикальная морщинка, льдистые глаза с подозрением сощурились, нацеленные куда-то в сторону моря, поющего свою извечную незамысловатую песню. Ещё до того как с губ озадаченного визиря сорвался наводящий вопрос, Сулейман подошёл к перилам палубы и обратил цепкий взгляд вниз, никак не отреагировав на то, что Ибрагим последовал за ним и тоже оценивающе поглядел на плескавшуюся под кораблём воду, жаждая отыскать причину настороженности султана. Особо присматриваться не пришлось: один за другим среди пенистых волн выпрыгивали на поверхность серобокие дельфины, призывно сверкая на солнце своими мокрыми изящными телами, и, с периодическими всплесками проплывая мимо «Свободного», постепенно удалялись по направлению к горизонту, где почти полностью теряли свои очертания, сливаясь с тёмно-синими водами. Изумлённо округлив глаза, Ибрагим неотрывно отслеживал продвижение серебристой стаи и лишь спустя несколько мгновений спохватился, что от привычного тихого восторга забыл как дышать. Впрочем, краем глаза покосившись на стоящего рядом Сулеймана, он снова впал в ледяные объятия всепроникающей тревоги.       — Дельфины, — негромко произнёс султан, не сводя с исчезающего вдалеке косяка грациозных животных пристального взгляда, полыхнувшего недобрым огнём. — Плывут в открытое море.       Внезапное осознание всколыхнуло притихшие мысли Ибрагима подобно неожиданно вспыхнувшему в самом сердце чащи лесному пожару, и встрепенувшееся от мутного испуга сердце возбуждённо забилось, предчувствуя близкую опасность.       — Надвигается буря.

***

      Мощный громовой раскат, сотрясающий весь бренный мир до древнего основания, с утробным рыком прокатился по бунтующему чёрному небу, оставляя за собой звучное, оглушительное эхо, и в тот же миг ослепительно яркая вспышка расцарапала надвое вздёрнутое мутное полотно, так что на несколько пугающих мгновений создалось ужасающее впечатление, будто мятежное поднебесье расколото пополам и вот-вот обрушится с недосягаемой высоты на стонущую в неистовстве землю. Неровный, причудливо изогнутый зигзаг отливающей зловещим фиолетом молнии прогремел поразительно низко над головами застигнутых бурей отчаянных путешественников, озаряя всё вокруг мимолётным светом, и застывший в непозволительном оцепенении на среднем рее главной мачты Ибрагим с благоговейным страхом в сердце сумел разглядеть все её извилистые ответвления: казалось, ему достаточно протянуть руку к мерцающим над ним молниям, чтобы вот так запросто коснуться их пальцами и ощутить кожей таящийся внутри них смертельный жар. Поспешно сбросив с себя непрошеный ступор, вернувшийся в безумную реальность воин одним движением спрыгнул обратно на палубу, когда убедился, что все до единого паруса собраны и плотно прилегают к мачте, но в этот момент налетевший на очередной вал корабль сильно качнуло, и он опрокинулся на пол, снова потеряв связь с окружающим его буйным миром. Промокшее насквозь от льющегося сплошной стеной дождя дерево будто нарочно скользило под ногами, мешая суетящимся на борту морякам с должной скоростью выполнять поручения своего капитана, поэтому прекрасно осознающие грозящую им опасность моряки старались лишний раз не покидать относительно безопасного капитанского мостика, и Ибрагим торопливо, справляясь с раздражающей болью в ушибленной голове, поднялся с залитого водой пола и зацепился плавающим взглядом за маячивший где-то наверху штурвал, которым как и прежде мужественно управлял бесстрашный Север. Юркий Грач, помогающий воину прятать паруса, всё ещё оставался наверху, но новоиспечённый штурман, как ни пытался, не мог разглядеть его поджарый силуэт на фоне сплошь тёмного неба, поэтому неаккуратно прильнул мокрой спиной к мачте, твёрдо решив дождаться товарища и ни за что не возвращаться в укрытие без него. Затянувшие весь накренившийся небосвод грозные тучи, несущие в своих ненасытных утробах жуткие оттенки насыщенной синевы, всё ниже и ниже сползали по сумрачному горизонту, словно окружая плотным кольцом единственное судно, попавшее в самое сердце шторма, и звучащий то и дело вдалеке разящий гром словно насмехался над потерявшими покой странниками, обещая им всё больше испытаний и разрушений. В немом испуге застыв посреди пустынной палубы, Ибрагим молча прислушивался к безутешным завываниям разыгравшегося ненастья, беспрестанно вознося Аллаху молитвы о скором спасении и милости к его бесстрашным друзьям. Отяжелевшая от влаги одежда тянула его к земле, противным скользким ворохом облипляя всё его собранное до предела тело, срывающиеся сверху крупные капли стучали по голове, стекая по влажным волосам, и по лицу, заливая глаза; в момент нового подводного толчка, вынудвишего «Свободный» с тихим стоном подпрыгнуть на волнах, дрогнувший от неосознанного ужаса воин только теснее прильнул спиной к спасительной опоре, изо всех сил борясь с почти животным желанием немедленно покинуть эпицентр бедствия. Невыносимая, лишающая всякого самообладания тревога постепенно запускала свои невидимые когти ему в грудь, опутывая беспокойное сердце железными оковами: сколько времени Ибрагим уже ждал появления Бахтияра, будучи не способным даже сдвинуться с места из-за немилосердно шатающей корабль качки, а друг всё никак не спускался и даже не давал о себе знать хотя бы криком. Потеряв, наконец, последнее хладнокровное терпение, Ибрагим всё-таки сумел отстраниться от мачты, судорожно придерживаясь за неё, чтобы опять не свалиться, и запрокинул голову к грохочущему над ним небу, напрягая своё зоркое зрение в попытке разглядеть среди вороха запутанных канатов и темнеющих на фоне гигантских туч реев знакомую стройную фигурку исчезнувшего Грача.       Почти сразу воин действительно увидел его: облачённый в чёрные одежды силуэт юного дозорного маячил где-то наверху, но будто повис в воздухе, скорчившись в какой-то сжатой позе. Усилием воли подавляя несвоевременный приступ тошнотворного страха, прищуривший глаза Ибрагим вскоре смог при блеске очередной молнии разглядеть все детали случившегося: безвольно болтающийся между реями Бахтияр зацепился ногой за один из канатов и теперь беспомощно повис вниз головой, тщетно пытаясь дотянуться до толстой верёвки, чтобы перерезать её коротким кинжалом. Тугой трос крепко обвился вокруг его лодыжки, удерживая его от смертельного падения с приличной высоты, но всё же оставался лишь вопросом времени тот роковой миг, когда шквальный ветер просто-напросто сорвёт натянутый канат с рея или новый толчок безжалостно швырнёт запутавшегося моряка прямо в мачту, размозжив ему голову. Чувствуя, как горло мучительно пересыхает от подступившей паники, не медливший более ни секунды Ибрагим нащупал взмокшими пальцами влажный канат, не спуская с Грача пристального взгляда — изловчившись, тот всё-таки сумел зацепиться за собственную ногу и с усилием подтянулся, отчаянно желая достать лезвием клинка до ненавистной верёвки.       — Не двигайся, Грач! — до хрипоты напрягая предательски дрожащий голос, чтобы перекрыть несмолкаемый вой шторма, прокричал другу воин и уже упёрся мокрой подошвой сапога в скользкую поверхность мачты, намереваясь полезть наверх. — Я уже иду!       Чужие твёрдые пальцы крепко стиснули его плечо, заставив постыдно дёрнуться от неожиданности, и резко обернувшийся Ибрагим не сдержал шумный вздох изумления, наткнувшись замыленным взглядом на выросшего позади него Сулеймана, в чьих пронзительных глазах, столь же тёмных и бушующих, как завывающая вокруг буря, застыла непоколебимая решимость. Обескураженно моргнув, проклинающий свою глупую растерянность воин с немым вопросом воззрился на своего повелителя, вдруг разом позабыв обо всём на свете, кроме его успокаивающего присутствия, и тот молча ответил ему едва заметным кивком, не выказывая на капли страха или неуверенности.       — Я помогу, — коротко бросил Сулейман, сосредоточенно сверкнув глазами, и только теперь Ибрагим заметил, что в одной руке он сжимает канат, тогда как пальцы другой в ободряющем жесте пригревают его плечо. — Залезай наверх, перережь верёвку. А я подхвачу его.       Подкашивающее облегчение тут же навалилось на испустившего прерывистый вздох визиря, так что ноги у него на миг ослабели, но его хватило только на то, чтобы отрывисто кивнуть в знак согласия, впрочем, Сулейману большего и не требовалось. Убедившись, что его воин знает, что надо делать, он обхватил канат обеими руками и изо всех сил подтянулся на нём, начиная проворно карабкаться наверх, словно заправский матрос. С новым приливом обнадёживающей решимости Ибрагим незамедлительно полез за ним следом по собственной верёвке, проворно отталкиваясь ногами от мачты, и остановился только тогда, когда оказался немного выше того уровня, на котором висел Грач, по-прежнему прилагающий последние возможности для своего освобождения. Осторожно, но достаточно быстро Ибрагим перебрался на ближайший рей, держа Бахтияра под прицелом немигающего взора, и затем, оседлав балку и надёжно укрепившись на ней, сомкнул пальцы на опутавшем ногу друга канате, мгновенно почувствовав несказанное успокоение. Заметив подоспевшего товарища, Грач тоже расслабился, даже выдавил из себя облегчённую улыбку, и воин, невольно скопировав её, метнул выискивающий взгляд вниз, озабоченно поискав глазами Сулеймана. К счастью, повелитель уже стоял на соседнем нижнем рее, не выпуская из пальцев своего каната: его пристальный взор был прикован к Бахтияру, а вся напряжённая поза указывала на его неусыпную готовность прыгнуть, чтобы подхватить моряка, если вдруг тот всё-таки сорвётся. Всем своим взбудораженным существом Ибрагим ощущал, как мало у них оставалось времени, и, не обращая внимания на бесконечную корабельную тряску, одним движением высвободил из ножен за поясом кинжал, потянувшись оружием к ненавистной верёвке. Когда безошибочно угадавший намерения друга Грач дотянулся рукой до отпущенного визирем каната, стиснув его так, что побелели костяшки пальцев, коротко выдохнувший про себя Ибрагим резким взмахом перерезал трос, разрубая заточенным лезвием переплетённые друг с другом волокна, и в тот же миг свободный Бахтияр прильнул рухнувшим телом к другому канату, по инерции чуть спустившись по нему вниз. Бдительный Сулейман инстинктивно дёрнулся, собираясь уберечь дозорного от падения, но тот удержался на спасительной верёвке и какое-то время продолжал неподвижно висеть на ней, будто приходя в себя от пережитого потрясения. Смахнув со лба стекающие на глаза дождевые потоки, мелко дрожащий всем ноющим от натуги телом Ибрагим протянул товарищу руку, и вскоре оба они уже восседали на рее, одинаково напуганные и взъерошенные, с одинаковым смятением в глазах, но подпитываемые общим восторгом. Часто хватая ртом разряжённый воздух, Бахтияр бросил полный бесокнечной благодарности взгляд вниз, на стоящего на нижнем рее Сулеймана, а потом перевёл его куда-то за спину Ибрагима, и тут же его бездонные синие глаза вновь расширились от ужаса, вынудив напрягшегося воина обречённо оцепенеть.       — Это… Это что, Пегах?!       Всей душой уповая на то, чтобы Грач ошибся из-за бьющего в лицо проливного дождя, Ибрагим резко обернулся и в безмолвном замешательстве выхватил из подвижной тьмы утончённый силуэт хрупкой девушки, что в оторопелом замешательстве замерла посреди облизанной морем палубы, в беспомощном страхе прижимая к груди тонкие руки. Слепой страх сковал горло воина мучительным спазмом, так что он не смог выдавить из себя ни звука, а между тем полные настоящей безысходности глаза Пегах смотрели прямо на него, и в них в причудливом танце смешались обескураживающая паника и преданное стремление помочь. С запоздалым раскаянием осознав, что подруга просто испугалась за него, когда не обнаружила в трюме, победивший собственное смятение воин цепко схватился пальцами за первый попавшийся канат и встал ногами на скользкую поверхность рея, приготовившись спрыгнуть вниз к беззащитной перед натиском бури девушке. Громогласный грохот громовой вспышки на секунду оглушил его, сотрясая сжатые в комок внутренности, жестоко брошенное в сторону судно, словно взбеленившийся конь, вздёрнулось на покатой волне, а потом накренилось с такой силой, что Ибрагима безвольно, точно ничего не весящую пушинку, швырнуло куда-то в сторону, и он в одночасье потерял и недавнюю опору под ногами, и какую-либо ориентацию в сплошном месиве воды, света и мрака. Кажется, пару раз его повисшее где-то в пространстве тело больно ударилось о какую-то твёрдую поверхность, так что затрещали рёбра, а из глаз посыпались разноцветные искры, но, когда неразборчивый период страшной тряски, наконец, закончился, он не без облегчения обнаружил себя висящим в воздухе, над палубой корабля, с вполне себе целыми конечностями: руки его судорожно цеплялись за канат, ноги обвились вокруг него, не давая туловищу отстраниться от единственной, пусть и не самой надёжной опоры. С неимоверным трудом зажмуренные глаза открылись, суетливый взгляд с ревностным ожиданием обшарил окрестности палубы, и первое, что удалось увидеть Ибрагиму, — это распластавшееся на полу под мачтой неподвижное тело Грача, застывшее в какой-то небрежной позе. Шумно сглотнув подступившую к горлу тошноту, впавший в нешуточное отчаяние воин поискал внимательным взором Пегах и чуть не выпустил канат от навалившегося на него облегчения, когда заметил её на краю палубы, в исступлении цеплявшуюся хрупкими пальцами за перила борта: тело её свесилось в сторону моря, опасно балансируя за пределами судна, и её неистовая хватка была последним, что отделяло её от неизбежного падения прямо в пасть ревущих внизу волн.       — Пегах! — нещадно надрываясь, воззвал к девушке Ибрагим, и та вскинула на него объятый неизгонимым страхом взгляд, что далёкими звёздами мерцал на её пепельно-сером лице, облеплённом копнами мокрых волос. — Держись, я спасу тебя! Ты только держись!       — Ибрагим! — в каком-то диком отчаянии прокричала в ответ подруга, и одна её рука внезапно соскользнула с перил, так что у визиря замерло сердце. Её лихорадочно сверкающий взор то и дело метался наверх, и в нём тлела всеобъемлющая тревога. — Ибрагим, там повелитель!..       Холодея от нехорошего предчувствия, Ибрагим резко крутанулся на канате, проследив за взглядом Пегах, и сразу действительно увидел на противоположной стороне судна Сулеймана: непредвиденный толчок свалил его с рея, однако он не сорвался вниз, подобно несчастному Грачу, а сумел уцепиться за край балки, выглядевший таким тонким и таким ненадёжным. Жалко съёжившееся в груди сердце громче вопящего в небе шторма застучало в необузданном темпе, отдаваясь будто во всём теле сразу, сошедший с ума мир словно величественно замер только для того, чтобы позволить загнанному в тупик воину лицезреть своего повелителя на краю гибели, и предательская влага тронула неморгающие глаза Ибрагима тёплым трепетом, тут же смешавшись со струящимися по лицу каплями равнодушного дождя. Прилагая все усилия и не думая сдаваться, Сулейман мужественно пытался взобраться обратно на рей, однако растущая качка снова и снова отбрасывала его назад, так что только чудом его пальцы не соскальзывали с влажного дерева, не позволяя опрокинуться в яростно кипящее море по ту сторону борта. Полный одного лишь бесконечного отчаяния взгляд Ибрагима метался то на перекинувшуюся через перила Пегах, то на повисшего над морской бездной Сулеймана, невыносимая горечь отравляла его смелую кровь предательской паникой, мешая пошевелиться: пальцы, в беспамятстве сжимающие канат, давно уже онемели, превратившись в лёд. Грача больше не было рядом, никто из других членов команды так и не появился, а это означало, что Ибрагим сможет спасти только одного из них.       Отливающие светлым золотом глаза Пегах долго, очень долго глядели на него сквозь непреодолимую завесу бушующей между ними стихии, и именно в эти роковые мгновения она казалась воину такой далёкой и недоступной, какой не казалась никогда в жизни. Её ставший вдруг таким безмятежным взгляд проникновенно и трепетно разговаривал с ним, убаюкивал щадящим теплом, ласкал его солнечными лучами, стремясь донести ему неощутимые слова: «Спаси его. Я справлюсь сама. Когда всё закончится, мы встретимся снова, обещаю». И он верил ей, верил, как несмышлённый ребёнок, поэтому порывисто, точно опасаясь в последний момент дать слабину, отвернулся от неё в сторону Сулеймана, цепко удерживая в голове её нежный взор, полный нескрываемой гордости и жертвенной любви. Приведённое в тонус тело будто само знало, что ему делать: при мощном рывке, едва не швырнувшем корабль набок, Ибрагим, поймав траекторию этого импульса, стремительно пролетел на канате прямо к нужному рею и спрыгнул на него, покачнувшись и устояв лишь благодаря своему тросу. Времени на раздумья уже не осталось, поэтому он, как только ему удалось поймать бесценное равновесие, одним махом метнулся к свисающему с балки Сулейману, за долю до какого-то непоправимого исхода успев вцепиться пальцами в его предплечье, и втащил его на долгожданную опору, сомкнув их ладони в крепкой хватке. Дребезжащие мгновения, в течение которых султан карабкался обратно на рей, чудились пребывающему в каком-то забытье Ибрагиму целой вечностью, но наконец оба они очутились на балке, с которой поспешно, не тратя редкое затишье в беспрерывных стенаниях бури, спустились на палубу при помощи канатов. Внизу, почувствовав под ногами настоящую твёрую поверхность, порядком измотанный визирь наконец позволил себе немного расслабиться: Сулейман, спасённый в последний миг от страшной гибели, сейчас находился рядом с ним, и о большем он не мог даже думать, настолько свирепым и безжалостным оказался страх, до сих пор терзающий его преданное сердце. В изнеможении они, не сговариваясь, рухнули на колени прямо на палубе, там, где приземлились, и некоторое время просто потрясённо молчали, согревая ледяной воздух вокруг рваными потоками своего одинаково загнанного дыхания, чьи разгорячённые потоки сплетались друг с другом в замысловатом танце, чтобы потом бесследно раствориться в несмолкаемом шуме хлеставшего с неба дождя. Превозмогая охватившую его мучительную слабость, Ибрагим поднял измождённый взгляд на сидящего напротив Сулеймана и прерывисто вздохнул. В глазах повелителя стояли слёзы.

***

Воспоминание, в котором Валиде

делится своими опасениями.

Весна 1518 года, Маниса.       — Когда закончится этот кошмар, Сулейман?       Белокаменные своды утончённых строений на территории дворца шехзаде заливало по-весеннему ласковое и тёплое солнце, так что резные крыши, отделанные великолепными искусными узорами, отбрасывали позади себя на согретую землю угловатые тени, в надёжном пристанище которых царила ублажающая прохлада. И всё равно тягучий воздух сохранял в себе томное дыхание прошедшей зимы, долгожданные дни постепенного пробуждения только-только сменили бесконечно продолжительный ледяной сон, и вкусившая желанной воскрешающей свободы природа с неожиданной резкостью вырвалась из своего заточения, сумев, наконец, расцвести в полную силу. Шёл священный Рамазан, поэтому атмосфера в обители юного наследника отличалась нерушимым умиротворением и особой светлостью, за последний месяц во дворец поступало меньше различных жалоб, чем обычно, а жители Сарухана оставались весьма довольны указами, которыми шехзаде решил сопроводить этот важный мусульманский праздник. Со всех сторон слышались искренняя похвала и душевные пожелания, обычаи и традиции Рамазана соблюдались со всей ответственностью, в городе и в других окрестных провинциях царствовали мир и благополучие, и единственное, на что теперь мог сетовать Сулейман, — это столь непривычная, почти тягостная обстановка в его собственном доме. Да, в это святое для всех верующих время рядом с ним находились верная Махидевран вместе с любимым сыном Мустафой и, конечно, неизменно преданный Ибрагим, что ни на шаг не отходил от друга и почти постоянно был поблизости, словно чувствовал, как молодому наследнику не хватало других членов его семьи. Хатидже, давно уехавшая к своему мужу, должна была навестить Манису только ближе к лету и Рамазан явно намеревалась провести в своём новом доме, а Хафса Султан ещё до начала поста отправилась в столицу, где провела последний месяц зимы, оставив сына наедине с его рутинными обязанностями. Хотя Сулеймана привлекала возможность остаться без постороннего надзора, он всё равно ужасно скучал по матери, по её мудрым наставлениям и дельным советам, даже по её извечному беспокойству о его будущем, поэтому пребывал на седьмом небе от счастья, когда ему передали чудесную весть о том, что со дня на день его Валиде вернётся в санджак, чтобы снова воссоединиться со своим шехзаде. И вот они уже вместе коротают славное, поистине прекрасное утро в беседке в дворцовом саду, посвящая всё имеющееся у них время исключительно друг другу: служанки почтенной госпожи остались стоять снаружи в ожидании возможных приказаний, а Ибрагим находился где-то неподалёку, погрузившись в какие-то свои дела. Так или иначе, мать и сын сполна наслаждались бесценными мгновениями непреодолимой близости, радуясь возможности обменяться последними новостями, и разговаривали без умолку обо всём на свете, то и дело заходясь приступами безмятежного смеха; Валиде горячо одобрила все отданные Сулейманом приказы, связанные с проведением священного праздника, и не упустила шанса тепло похвалить его за ответственное отношение к порученным ему обязанностям. Однако непринуждённое настроение госпожи внезапно в корне изменилось, стоило шехзаде перевести тему на Стамбул и поинтересоваться у неё о здоровье и состоянии султана Селима. Будто и не услышав неподдельно обеспокоенный вопрос сына, Хафса Султан довольно долго молчала, устремив куда-то перед собой помрачневший взгляд, так что запаниковавший было Сулейман уже подумал, будто ненароком затронул какое-то болезненное для неё воспоминание, однако мать вскоре очнулась от этого временного ступора и, когда наконец снова подала голос, заговорила почему-то совсем о другом.       — Болезни, смерти, — как-то отстранённо пробормотала она, по-прежнему избегая смотреть на сына и словно вторя каким-то своим затаённым мыслям. — Когда же беды оставят нас?       — Валиде, — мягко обратился к матери Сулейман, наклонившись к ней, и накрыл своей ладонью её женственную руку, доверительно заглядывая в её тоскливые глаза. — В чём причина Вашей печали? Что Вы от меня скрываете? Может, отец болен?       — Нет, сынок, — глухо вздохнула Валиде, будто пытаясь сбросить с плеч некий тяжёлый груз, и словно через силу устремила на него всё тот же встревоженный взгляд, от выражения которого шехзаде невольно напрягся. — Здоровье повелителя в порядке. Только вот…       — Только вот что? — совершенно растерялся Сулейман, из последних сил сдерживая рвущееся наружу недоумение, но сохранил в своём голосе степенные нотки терпеливой нежности, всем сердцем ощущая противоречивую борьбу, что развернулась в душе его отважной матери. — Вы хотели приехать сразу после праздника. Что заставило Вас пуститься в путь так рано?       — Я боюсь за тебя, сынок, — после недолгого, но почти невыносимого молчания выпалила Хафса Султан, резко подавшись к наследнику, и в её выразительных карих глазах тот прочёл нешуточное волнение, смешанное с мнительной мольбой. — Стоит мне только подумать о будущем, как сон покидает меня. Повсюду слышу предательские речи.       — Не будем больше об этом, — мягко, но вместе с тем непреклонно отрезал Сулейман, поняв, наконец, к чему ведёт госпожа, но в приспнувшей памяти предательски всплыла та пугающая сцена рокового покушения, когда лишь своевременное вмешательство бесстрашного Ибрагима спасло его от рокового выстрела неизвестного неприятеля. — Может ли отец отнять жизнь у сына? Ответьте мне!       — Ты уже забыл, как попал в засаду во время охоты? — будто безошибочно прочитав его сокровенные мысли, в отчаянии воскликнула Валиде, и её мелодичный голос в порыве бесконтрольной тревоги взлетел до высокого, дребезжащего тембра: за последние годы шехзаде ни разу не слышал в её всегда властном и спокойном тоне столь эмоциональные переливы. — Ибрагим спас тебе жизнь, прикрыв своим телом!       Разумеется, Сулейман помнил об этом, причём гораздо более подробно и ярко, чем могла подумать его опьянённая необузданным беспокойством матушка. До сих пор повсюду, где бы он ни находился, его неотступно преследовало омерзительное, выводящее из себя ощущение чужого незримого присутствия, будто поблизости, в двух шагах от него, постоянно прятался какой-то тайный враг, только и ждущий идеального момента, чтобы наброситься на ничего не подозревающего шехзаде и завершить своё грязное дело. Порой в подозрительно реалистичных кошмарах он вновь и вновь переживал испытанный тогда ошеломляющий страх: во сне ему в спину летела выпущенная чей-то твёрдой рукой смертоносная стрела, Ибрагим с выражением откровенного ужаса на бледном лице бросался к нему, намереваясь спасти, а его объятое слепым оцепенением сознание наблюдало за всем этим со стороны, никогда не зная, чем же всё закончится. Сколько раз за минувшее после этого происшествия время Сулейман ловил себя на леденящей кровь мысли, что ещё немного, не успей тогда Ибрагим хоть на мгновение, — и он уже был бы мёртв. Но его отец, тот охвативший его вполне правдоподобный гнев, его неудержимое рвение во что бы то ни стало отыскать мерзкого предателя, посмевшего покуситься на жизнь его сына… Разве такое возможно? Не способный поверить в это наследник упрямо гнал от себя эти мучительные предположения, намеренно избегал заводить тему об этом с Ибрагимом, потому что прекрасно знал, что друг думает точно так же. Знал и боялся услышать, как его верный соратник, готовый пожертвовать ради него собственной жизнью, без зазрения совести обвиняет в столь подлом преступлении его отца, своего повелителя, султана великой империи. А если всё же правда… То почему? Зачем? С какой целью?       — Не верю, что этих предателей послал отец, — решительно возразил Сулейман, прямо посмотрев в суетливые глаза матери, и тут же мысленно попытался убедить себя, что это действительно так.       — И я не хочу в это верить! — в сердцах заявила Валиде, в отчаянном жесте приложив ладонь к своей груди. — Но мы не можем исключить такую возможность, Сулейман! Мой первенец, мой единственный шехзаде, мой лев! Знай, я никогда не покинув тебя! Не позволю пасть жертвой этих кровавых игр. Я не оставлю тебя, Сулейман!       Неслышно вздохнув, Сулейман отвернулся от госпожи, обратив омрачённый напряжённой задумчивостью взгляд в позолоченный весенним солнцем сад, где уже вовсю перекликались между собой ранние птицы и копошились в ветвях пробудившихся деревьев рыжехвостые белки. Этот райский уголок, это чудесное место стало ему надёжным пристанищем на многие годы: именно здесь он провёл большую часть своей вольной юности, здесь обрёл первого и единственного друга, здесь сделал первые шаги на непростом пути познания самого себя и собственного предназначения. Как может здесь таится какая-то смертельная угроза? Потемневший взор его невольно зацепился за идущего куда-то целеустремлённым шагом Ибрагима, и на сердце у шехзаде сразу немного полегчало, а встревоженная душа, уже готовая поддаться унизительной панике, вернулась в степенное состояние стойкого смирения. Какой бы в итоге ни оказалась страшная правда, Сулейман никогда не был и не будет один: у него есть верный товарищ, близкий брат, который защитит его от любой опасности, и мужественная, самоотверженная мать, способная, если понадобится, заслонить его собственной грудью от вражеского клинка. Обернувшись на сидевшую подле него Валиде, столь величественную и прекрасную, шехзаде с молчаливой благодарностью улыбнулся, и она, поймав его сияющий бессмертной любовью взгляд, вскоре улыбнулась ему в ответ.