Глава сорок девятая, в которой происходит чудесное спасение
4 февраля 2025 г., 09:00
Мужчина может плакать только в двух случаях: или из-за настоящей любви, или смерти.
Султан Сулейман I, «Великолепный век»
83 серия
Рваное дыхание в неуравновешенном темпе сотрясало сдавленную неотчуждаемым бременем грудь, не позволяя в полной мере насытиться необходимым количеством драгоценного воздуха, перед глазами всё по-прежнему предательски расплывалось, сохраняя лишь призрачные очертания того, что каким-то неведомым образом уцелело в сумасшедших стенаниях разъярённой стихии. Хотя вокруг всё так же бушевала оглушительная гроза, а ледяной дождь, превратившись в сплошной водопад серой воды, и не думал стихать, хотя порядком потрёпанный необузданным штормом корабль нещадно качало из стороны в сторону на гибких волнах, двоим чудом оставшимся в живых среди этого безумия напуганным существам, казалось, было всё равно на то, что им неизменно угрожала смертельная опасность. Обессиленно обмякнув на коленях посреди омытой морскими водами палубы, потерявший последнее мужество Ибрагим никак не мог отвести остекленевшего взгляда от застывших напротив влажных глаз повелителя, бесцеремонно забранных в плен ожесточённого страха, явление которого всегда было дано увидеть лишь ему, близкому другу падишаха, его верному соратнику и неподкупному слуге. Действительно, в туманном взоре Сулеймана пойманной в клетку птицей билась неистовая тревога, но тревога, как вскоре осознал оцепеневший воин, не за себя, а за тех, кто совсем недавно находился рядом, бесстрашно разделяя с ним суровые тяготы нагрянувшей бури, но теперь вдруг бесследно исчез, поглощённый смертоносными силами неподвластной человеку природы. Блестящие в глубине этих обворожительных глаз тайные слёзы так и оставались для Ибрагима непостижимыми, но ему и не требовалось вникать в сокровенную причину их появления, чтобы вдруг разом понять, какой ужасной потери он только что избежал, каким роковым оказался сделанный им выбор, принёсший ему одновременно и невыносимое облегчение, и мучительные страдания. Будь на то его воля, он бы так и продолжал сидеть напротив своего султана, проникновенно и трепетно изучая его особенный, совершенно неповторимый взгляд, и беспрерывно возносил бы бесконечные молитвы Аллаху за то, что тот позволил визирю спасти от верной гибели лучшего друга, уберёг падишаха ради него и всей Османской империи. И вот Сулейман в самом деле находился подле него, как раньше, в самом деле смотрел на него этими утончёнными глазами, способными быть вкрадчиво нежными и холодно строгими одновременно, а Ибрагим тщетно пытался убедить себя, что самое страшное осталось позади и теперь повелителю больше ничего не грозит, настолько невозможными и тленными чудились ему эти поистине счастливые мгновения. Оставаясь совершенно серьёзным, но уже постепенно возвращая себе утраченное в суматохе бедствия самообладание, Сулейман чуть наклонился к своему оторопевшему визирю и прижал мокрую ладонь к его плечу, словно хотел своим умиротворяющим прикосновением усмирить сотрясающую друга нервную дрожь. — Ибрагим, — тихо, с некоторым трудом выдавливая каждое слово, проговорил Сулейман, не прилагая ни малейших усилий, чтобы перекрыть своим густым голосом ожесточённый вой стихии, но заворожённый воин и так прекрасно слышал его, потому что именно этого голоса ему всё это время так не хватало. — Ты… Ты спас меня. Я перед тобой в долгу. — Я отдам за Вас жизнь, повелитель, — просто отозвался Ибрагим, увлажняя вязкой слюной пересохшее горло, и собрался добавить что-то ещё, как внезапно раздавшийся откуда-то со стороны моря громогласный рёв заставил его испуганно замереть с округлившимися в замешательстве глазами. Резко обернувшись в поисках источника столь пугающего звука, Ибрагим успел заметить лишь гигантскую, достающую до самого неба волну, что яростно вздыбилась за пределами «Свободного» подобно взбешённому льву, оглашая и без того повреждённое диким безумием пространство утробным рыком, и затем, словно почувствовав вблизи беззащитную жертву, стремительно опрокинулась прямо на палубу, щедро заливая скользкий пол. Мощный поток чёрной воды мгновенно захлестнул оказавшегося у него на пути Ибрагима, сбив его болезненным толчком, вездесущие бесплотные пальцы тут же обхватили всё его безвольное тело, сковывая его влажным льдом, и потащили куда-то за собой, не оставив никакой возможности сопротивляться. Одолеть взбеленившееся море в этой заведомо неравной борьбе подстрекаемый упругой паникой воин так и не сумел: не успел он даже осознать, что с ним произошло, как тесные объятия водного купола утянули его прочь от желанной опоры, а затем он почувствовал, как тёмные волны смыкаются над его головой, окончательно отрезая от внешнего мира. Похоже, перед тем как опрокинуться за борт, он врезался в какое-то препятствие: поясницу ломило тупой болью, так что несколько повисших в бессмертной вечности мгновений он не находил в себе сил пошевелиться, а когда способность адекватно оценивать реальность вернулась к нему, он в приступе бесконтрольного смятения обнаружил, что вместо сырого воздуха, пропитанного терпким ароматом дождя, в нос ему заливается вода, проникая в опустошённые лёгкие. Неистово разгребая напряжёнными руками окружившее его водное пространство, Ибрагим с отчаянным рывком попытался пробиться на поверхность, однако это ему удалось далеко не сразу: сокрушительный вал забросил его на довольно приличную глубину, и теперь он беспомощно барахтался в беспросветной тьме, ревущей и терзающей, алчно жаждущей погубить потонувшего воина в своей бескрайней бездне. Целую вечность подстёгиваемый собственным замешательством воин исступлённо прорывался к спасительному воздуху, упорно сражаясь с навалившимся на него морским течением, и наконец, до того как последняя сохранённая в груди крупица кислорода испарилась, обрекая его на мгновенное удушье, он всплыл на поверхность, разрывая плотную завесу мутной воды, и с наслаждением сделал прерывистый вздох, размыкая плотно зажмуренные глаза. Вокруг растекалось почерневшее от гнева море, так и играя расшалившимися волнами, всё новые рельефные перепады захлёстывали одиноко барахтающегося в воде Ибрагима, накрывая его с головой и норовя вновь утянуть на дно, но он упорно оставался на плаву, превозмогая ноющее недомогание в замёрзшем теле, и всё обшаривал видевшийся ему сумрачный горизонт отчаянным взглядом, стремясь отыскать где-нибудь поблизости знакомый борт «Свободного». Бездумно бросая вызов всемогущей стихии, воин какой-то частью светлого разума понимал, что не продержится долго и когда-нибудь позволит ненасытному морю утолить мучивший его голод желанной добычей, но твёрдо решил про себя бороться до конца, до последнего вздоха, даже если эта борьба окажется бесполезной. С жадностью заглатывая ртом всё новые порции колючего воздуха, Ибрагим бесцельно болтался среди расшумевшихся волн, будучи не способным даже выбрать для себя траекторию движения — весь сомкнувшийся вокруг него безумствующий мир казался ему одинаковым, нигде не маячило ни единого путеводного знака, так что с большим трудом брошенному на произвол судьбы визирю удавалось не поддаваться окончательно пагубному отчаянию. С каждым мгновением растраченные на бессмысленное сражение силы покидали его измождённое тело, приведённые в железный тонус мышцы начинало сводить неприятной судорогой, и внезапно, совершенно случайно попавшись ему на глаза, неподалёку, в самом сердце бушующего урагана, среди окутанных смертельной тьмой волн мелькнуло постороннее движение, будто вспыхнул в чёрной воде живительный проблеск долгожданного света. Не смея поверить в близость собственного спасения, встрепенувшийся Ибрагим приковал напряжённый взгляд к тому месту, где только что заметил признаки чужого присутствия, и тут же сполна убедился, что ему вовсе не померещилось: на некотором расстоянии от него, умело и бесстрашно рассекая гибким телом громадные валы, вновь появился одинокий дельфин, выразительно сверкнув ошеломлённому воину своими глубокими чёрными глазами, похожими на блестящие осколки огранённого обсидиана. То исчезая под покровом пенистой воды, то всплывая на поверхность, умное животное с поразительной ловкостью лавировало среди вырастающих на его пути препятствий, смело прокладывая себе дорогу к утопающему, и, когда между ними оставалось лишь несколько дюймов, Ибрагим сам сделал последний рывок, скатившись по склону очередной волны прямо навстречу своему спасителю. Времени на церемонии и ритуалы знакомства у них обоих определённо не было, поэтому подплывший вплотную к дельфину воин сразу протянул руку к его заострённой морде и коснулся ладонью гладкого округлого носа, молчаливо приветствуя собрата и демонстрируя мирный настрой. Однако дельфин, похоже, отнюдь не нуждался даже в таком мимолётном знакомстве: создавалось поразительное впечатление, будто он и так прекрасно знал, к кому бросился на помощь, немало рискуя собственной жизнью, поскольку немедленно, едва удостоив Ибрагима ответным приветствием, крутанулся к нему серебристым боком, подставляя ему изогнутую изящной дугой спину. Навалившись всем своим ослабленным телом на крепкую тушу, продрогший до костей в ледяной воде воин судорожно обхватил непослушными руками острый плавник животного, и то, лихо ударив хвостом по рельефной морской поверхности, стремглав понеслось куда-то сквозь яростные волны, так что не имеющему больше никаких других шансов Ибрагиму пришлось просто довериться ему и мысленно надеяться, что подводный обитатель действительно знает, что делает, и не пытается его утопить. Как выяснилось через некоторое время опасного преодоления обезумевшей стихии, волновался визирь совершенно напрасно: вскоре впереди, словно вынырнул прямо со дна, замаячил знакомый корабль, и замедливший рваный темп своего самоуверенного плавания дельфин приблизился прямо к нему настолько, насколько позволяли ему плещущиеся вокруг неугомонные волны. Прилив немыслимого облегчения едва не утянул Ибрагима обратно на глубину, и он, кое-как развернувшись лицом к дельфину, но опасаясь отстранять руку от его покатой спины, от всей души поблагодарил его за это чудесное спасение, склонившись к нему и прильнув лбом к широкому лбу животного. Морской житель ответил воину коротким переливчатым зовом, чуть дёрнув аккуратной головой, и только тогда Ибрагим заметил, что от дельфина действительно исходило какое-то тихое сияние: мимолётный блеск, привлёкший его внимание ещё в открытом море, снова повторился, застенчиво мигнув ему откуда-то из пасти животного, словно тот зажимал в зубах поднятую со дна золотую монету. Настороженно нахмурившись, воин мягко приподнял подбородок дельфина, чтобы заглянуть ему в пасть, после чего целый вихрь восторженных чувств, перебиваемых беспомощным изумлением и глубинным страхом, взметнулся внутри него, мгновенно подчиняя себе его объятое тёплой привязанностью тоскующее сердце, уже успевшее позабыть, как сильно и преданно ждёт его возвращения в столицу одна юная особа, которой перед отъездом он преподнёс этот бесценный для неё дар. Превозмогая атаковавшее его неподдельное замешательство, Ибрагим осторожно, с безмолвного позволения явно удовлетворённого его реакцией дельфина, высвободил знакомое украшение из его пасти и с особым трепетом в мятежной душе рассмотрел зажатый в пальцах изумрудный браслет, именно такой, каким он его помнил, принадлежащий, без всяких сомнений, именно ей, неповторимой Михримах Султан. Но каким образом, с какой целью очутился этот браслет в пучине далёкого моря, да ещё и среди дельфинов, значило ли это, что с молодой госпожой что-то произошло или она в опасности, Ибрагим не знал и никак не мог даже предположить, настолько его обескуражило всё происходящее. Единственное, что он понял из сбивчивого рассказа самого дельфина, так это то, что Михримах очень переживает за него, неизменно ждёт новой встречи с ним и с ней всё в порядке, а ведь именно это сейчас беспокоило Ибрагима больше всего. Ещё раз выразив беззаветную признательность смелому животному, не только спасшему ему жизнь, но и подарившему ему такую радость, визирь судорожно сомкнул пальцы на дорогом сердцу украшении, безумно страшась ненароком выпустить его и тут же потерять в уничтожающем шторме, и в следующий миг с борта корабля к нему спустился канат, а сверху донеслись знакомые голоса, встревоженно призывающие его поскорее взобраться на палубу. Как только безмерно уставший, но неимоверно счастливый Ибрагим ухватился за спасительный трос, из последних сил подтянувшись по нему к борту «Свободного», дельфин, выполнивший возложенную на него задачу, тотчас развернулся по направлению к открытому морю и исчез среди бунтующих волн так же незаметно и внезапно, как и появился.***
Льющий сплошной стеной промозглый дождь как-то неуловимо и неожиданно сменился мелкой моросью, и лишь скопившиеся на мокрой палубе крупные лужи, не торопящиеся высыхать, теперь напоминали о минувшем ненастье. Собранные паруса промокли насквозь и сиротливо жались к поскрипывающей от недовольства мачте, с реев беспрерывно, с надоедливым стуком капала небесная вода, грязные разводы на полу всё ещё затрудняли походку, вынуждая поскальзываться и то и дело терять равновесие из-за предательского головокружения. Капризное море наконец усмирило свой непокорный нрав, оставив позади разрушительную ярость, страшная буря миновала, скрывшись где-то за горизонтом в южной стороне, и нахмуренное небо постепенно прояснялось, расчищая тропу для запертого в утробах грозных туч солнца. В отдалении всё ещё вкрадчиво рокотало уходящее эхо свирепой грозы, в раскалённом воздухе витал терпкий аромат ливня и морской соли, и пронёсшийся по всему водному пространству шторм сверкал в памяти пугающими обрывками пережитых потрясений, от которых изнурённое, продрогшее и размякшее тело била безудержная дрожь. Потрёпанный неугомонным буйством разыгравшейся стихии корабль медленно плёлся по притихшему морю, по-прежнему безвольно покачиваясь на рельефах присмиревших волн, и его убедившиеся в собственной безопасности пассажиры рискнули выбраться наружу из своего укрытия, силясь поверить в то, что ненасытная смерть и на этот раз обошла их стороной. До самого конца бури они не разговаривали, не обменивались друг с другом даже парой слов: всех их, несмотря на богатый опыт и множество пережитых бедствий, душил неосознанный страх. Разрушительный шторм резко пошёл на убыль, а потом и вовсе закончился всего через несколько минут после того как Ибрагим взобрался на борт «Свободного» и оказался на безопасной палубе благодаря Сулейману и Дельбар, которые бросились ему на помощь, как только увидели, что он появился наверху, вскарабкавшись по сброшенному ему канату. Остаток морского урагана они провели снаружи, решив лишний раз не рисковать в жалких попытках добраться до более надёжного укрытия, и втроём просто забились под центральную мачту, тесно прильнув друг к другу и с замиранием сердца ожидая, когда невообразимое безумие вокруг них, наконец, стихнет. И вот, словно вторя их многочисленным молитвам, Великие Силы отогнали от обречённых на ужасную гибель странников смертоносные разрушения, милосердно позволив им лицезреть безмятежное небо и свободный от сумрачной завесы горизонт, и затем всего через пару мгновений на палубу выбрались другие члены команды, такие же напуганные и взъерошенные, но ослабленные невообразимым облегчением от того, что их товарищи, героически сдержавшие натиск шторма, целы и невредимы. Вихрем подлетев к сбившимся в кучку друзьям, сам не свой от ослепляющей тревоги Кинай сразу заключил в крепкие объятия вставшую ему навстречу сестру, прерывисто выдохнув в голос, и та безвольно обмякла на его широкой груди, слабо обнимая в ответ его крепкие плечи. С некоторым трудом поднявшись на подкашивающиеся ноги, Ибрагим обратил затуманенный изнурением взор на представших перед ним моряков и мгновенно успокоился, убедившись, что все они уцелели: мужественный Север, добрый Халим, сострадательный Тимьян, все промокшие и обеспокоенные, но без видимых ран и повреждений. С Эсином и Добряком визирь коротко поздаровался крепкими рукопожатиям, похлопав приятелей по плечам, а явно озабоченный чем-то Саттар ответил ему сдержанным кивком: было видно, что мысли искусного лекаря витали где-то далеко, а мрачная пелена, застилающая его бледно-зелёные глаза, воину совсем не понравилась. Порывисто обнявшись с Сулейманом, Кинай с некоторой резкостью развернул к себе Ибрагима, дольше положенного изучавшего целителя долгим взглядом, и точно так же сошёлся с ним в судорожных объятиях, задержавшись всего на пару секунд: испытавший странное умиротворение воин только успел уткнуться носом в покатое плечо капитана и с упоением вздохнуть полной грудью его мускусный аромат, приправленный горьким запахом дождя, как Зверь уже отстранил его от себя и придирчиво осмотрел на предмет возможных травм. — Великие Силы, как ты нас всех напугал, — шумно выдохнул Кинай, крепко стиснув в пальцах плечи Ибрагима, и в его тёмно-карих глазах тот действительно разглядел отголоски минувшей тревоги. — Мы чуть с ума не сошли, когда узнали, что тебя смыло в море. Как же тебе удалось спастись? — Признаться, я не думал, что выберусь оттуда живым, — горько усмехнулся Ибрагим, почему-то невольно покосившись на навострившего слух Сулеймана, и ответил капитану серьёзным взглядом. — Но появился дельфин, он не позволил мне утонуть и привёл обратно к кораблю. А потом повелитель и Дельбар помогли мне залезть на борт. — Дельфин тебя спас? — изумлённо моргнул Кинай, явно не ожидавший услышать нечто подобное, и медленно отпустил плечи визиря, спрятав руки за ровной спиной. — Но как он оказался в самом сердце бури, да ещё и один? Всем известно, дельфины спасаются от шторма, уплывая в открытое море, чтобы переждать непогоду. — Это действительно удивительно, Кинай реис, — согласился вклинившийся в разговор Халим, внимательно посмотрев на Ибрагима своими умными глазами, а стоящий рядом с ним Север недоумевающе нахмурился. — Похоже, мы знаем о наших морских братьях далеко не всё, что хотели бы. Они всё ещё способны нас поразить. «Это точно», — неосознанно промелькнуло в голове у Ибрагима, когда он вспомнил о сокровенных деталях своей неожиданной встречи с тем дельфином, и крепче стиснул в пальцах утончённый женский браслет, всё ещё обмотанный вокруг его ладони. Новое тревожное осознание бесцеремонно выдернуло его из неразборчивого омута приятных фантазий, безжалостно разрушив их о стальной купол суровой реальности, и он лихорадочно огляделся, ища пристальным взглядом то место, на котором перед своим бесславным падением за борт видел неподвижное тело Грача. Внутренности воина сковал мертвенный лёд, когда он обнаружил, что пол под палубой был пуст, и, стараясь не предполагать самого страшного, он встревоженно обернулся на Киная, доверительно заглядывая ему в глаза. — Где Грач? — отчего-то хриплым голосом выдавил Ибрагим, справляясь с навалившимся на него болезненным головокружением. — Он… Он сорвался с рея во время сильного толчка. Он запутался в канатах, и мы с повелителем помогли ему выбраться, но потом… — Не волнуйся, Полёт, — неожиданно мягким голосом ответил Кинай, чуть кивнув ему, и у визиря мгновенно отлегло от сердца, когда он не заметил в сдержанном взгляде капитана ни намёка на скорбь или печаль. — Бахтияр жив, но получил множество ушибов и сильно ударился головой. Полагаю, ему придётся несколько дней провести в каюте Тимьяна. Но он поправится, я в этом уверен. — О, Великие Силы, благодарю вас, — резко выдохнул Ибрагим, позволив себе криво улыбнуться при этом известии, и наградил Саттара благодарным взглядом, на что тот понимающе прикрыл глаза. — Я очень рад это слышать. Позже я обязательно навещу его. Что-то ещё весьма настойчиво и непреклонно не давало ему покоя, сдавливало грудь непонятным томлением, бередило сердце и отягчало душу. О чём-то ещё очень важном и ценном для него он должен был непременно узнать, чтобы усмирить поднявшийся внутри него жестокий страх, утягивающий в далёкую тьму все его помыслы… На задворках впавшего в кратковременное забытьё сознания ненавязчиво затрепетало смутное воспоминание о прекрасных золотистых глазах, сияющих ярче самого солнца, о последней доверчивой мольбе, отражённой в нежном взгляде, о безмолвном обещании, переданном этим светлым взором перед тем как столь хрупкий зрительный контакт был непоправимо разорван. В последний раз они виделись в самый разгар бури, разделённые непреодолимым расстоянием и прихотью сбросившей всякие оковы стихии, и сейчас внимательно слушающий испуганный трепет собственного сердца Ибрагим медленно перевёл дрогнувший взгляд на знакомые ему перила, заведомо зная, что никого там уже не увидит. В глубине души прекрасно осознавая весь плачевный исход разыгравшейся здесь трагедии, но страшась допускать даже случайную мысль о том, что такое действительно возможно, впавший в беспомощное оцепенение воин заторможенно обратил ничего не видящий перед собой взор — нет, не на Киная — на застывшего рядом повелителя, с неутолимой жаждой бросившись прямо в неподвижные озёра его безупречных глаз. Ни единого лишнего выражения не вспыхнуло в томном взгляде Сулеймана, но ужасный ответ, который визирь так боялся услышать, он безошибочно прочитал в этих тёмных глазах. — Повелитель, — еле произнося слова непослушным языком, с жалкой слабостью в дрожащем голосе пролепетал Ибрагим и мучительно сглотнул, уже не пытаясь бороться с учащённым дыханием. — А Пегах… Она где? — Мне очень жаль, Ибрагим, — так же тихо проговорил спокойно выдержавший его проникновенный взгляд Сулейман и сокрушённо потупил тронутые сожалением глаза, чуть нахмурившись. — Пегах хатун бесследно исчезла. Её сбросило в море, и больше её никто не видел. — Это ещё ничего не доказывает! — внезапно встрепенулся Ибрагим, принявшись мерить палубу взвинченными шагами, и затем резко повернулся к Кинаю, возбуждённо сверкая затуманенными глухим отчаянием глазами. — Давайте спустим шлюпки и поищем её. Она должна быть где-то здесь! Может, она сейчас в открытом море, напуганная и замёрзшая, и ждёт нашей помощи… — Никто бы не выжил в таком страшном шторме, — твёрдо покачала головой подавшая усталый голос Дельбар, пронзительно посмотрев на воина исподлобья. — Тебе просто повезло, тебя спас дельфин. А Пегах никто не успел спасти. Теперь искать её бесполезно. — Но мы должны! — в сердцах воскликнул Ибрагим, обведя стоящих перед ним бравых моряков незнакомым, растерянным взглядом, будто видел их впервые в жизни, и с растущим раздражением замечал на их лицах лишь то же безысходное смятение и невыразимое сожаление, от которого ему становилось только хуже. — Вы спасли её однажды, можете спасти и теперь! Вы же лучшие моряки в этих водах, вы ничего не боитесь! Они молчали, стыдливо прятали от него глаза, потому что понимали, что виноваты. Понимали, что, если бы в тот миг на палубе находился кто-то ещё, он бы сумел помочь Пегах, и ему, Ибрагиму, не пришлось бы делать самый ужасный выбор в своей жизни. Но сейчас, когда им выпадал прекрасный шанс всё исправить, они вот так просто сдавались и делали вид, что ни на что не способны! В море наверняка плавал не один дельфин, наверняка кто-нибудь из них подобрал упавшую за борт девушку, не позволив ей утонуть. «Если это так, то почему они не привезли её обратно к кораблю?» — Я иду искать Пегах! — с ожесточённой яростью заявил Ибрагим, проскальзывая между плечами Саттара и Халима, и целеустремлённой поступью направился к корме судна, упрямо игнорируя убеждения здравого разума. — Я найду её и привезу сюда! А вы можете делать что хотите! — Ибрагим, — внезапно прозвучал прямо у него за спиной знакомый властный голос, окрашенный матовым оттенком затаённой скорби, и затем сильные руки, вцепившись в его плечи, с некоторой резкостью развернули его, так что блуждающий взгляд покорного этому действию воина наткнулся на проницательные глаза Сулеймана. — Пегах больше нет, Ибрагим. Она мертва, слышишь? Прими это. Но разве он мог принять? Нет, он никогда не смирится с этим. «О чудная роза, цветущая в райских садах. О весеннее солнце, согревающее моё сердце. Мои рассветы, мои закаты, мои дни и ночи, моё небо, мои светила. Моя путеводная звезда, знающая все мои сокровенные мысли. Ты моя боль, моё счастье, мои слёзы, ты та, из-за кого я не сплю ночами, из-за кого постоянно тоскую. Если ты перестанешь дышать, то незачем мне больше задыхаться в этом тесном мире — пусть меня отпустят на свободу, к тебе. Я хочу улететь на незримых крыльях вслед за твоей душой. Но эта грань не пускает меня, она шепчет мне: «Подожди! И ты будешь когда-нибудь счастлив». Неужели это правда, ответь мне? Я больше никогда не услышу твоего голоса…»***
Воспоминание, в котором Ибрагим
познаёт свою первую боль.
Весна 1518 года, Маниса. Явно обрадованные посторонним присутствием избалованные птицы приветствовали появление своего негласного хозяина восторженной перекличкой и в одно мгновение подняли такой невыносимый шум, будто старались перекричать друг друга и обратить внимание единственного человека непременно на себя — вдруг тогда он умилится их неподкупной преданности и поощрит их едой. Вот только Ибрагим прекрасно знал, что время кормёжки ещё не наступило, а потому с завидным равнодушием игнорировал все отчаянные попытки утомлённых долгим бездействием соколов надавить на его жалость и просто молча прошествовал мимо деревянных насестов внутрь просторного зала, заворожённо ловя гулкое эхо собственных взвешенных шагов. К его огорчению, преследовавшие его досадливые предположения и на этот раз оправдались: в глубине сокольничьей башни тоже оказалось пусто, за исключением её неизменных жителей, и холодные каменные стены, с немым превосходством взирающие на непрошенного посетителя со всех сторон, встретили растерянного юношу нерушимой тишиной, столь зловещей и одинокой, что тот почувствовал себя неуютно. С чего бы вдруг? Ему всегда нравилось это место, он приходил сюда в свободное время, чтобы порезвиться со своими пернатыми друзьями, в их скромной обители он ощущал себя своим, словно и сам был вольным соколом, беззаветно влюблённым в странствующий ветер и неизведанное небо. Но сейчас, недвижимо оцепенев посреди знакомой крепости, мучимый какой-то глубинной тревогой Ибрагим мог думать лишь о том, как ему безумно хочется увидеться со своей дорогой подругой, провести вместе с ней очередной беззаботный вечер, вместе с ней покормить неугомонных птиц, обсудить последние новости. Вот уже целое утро, в ущерб возложенным на него обязанностям, пусть и не самым важным, он провёл в бесполезных поисках исчезнувшей куда-то Пегах, и до сих пор ему не улыбнулась удача, хотя он обошёл чуть ли не весь дворцовый сад, заглянул в каждое их потайное место, даже невзначай прогулялся по коридорам дворца, украдкой выглядывая среди местной прислуги знакомые серебристые волосы. Куда же она могла пропасть? И почему ему ничего не сказала? Такое поведение совсем не сходилось с покладистым и честным нравом Пегах, так что обременённый нешуточным беспокойством Ибрагим через некоторое время вернулся обратно в башню в надежде, что они с подругой просто разминулись, но и тут совсем ничего не указывало на присутствие девушки. Постояв немного в центре окутанной утренним полумраком крепости, молодой воин неторопливо прошёлся по периметру зала то в одну, то в другую сторону, сосредоточенно уставившись себе под ноги, и на его хмуром лице застыло неизгладимое выражение мрачной задумчивости. Угомонившиеся соколы, смекнув, наконец, что раньше времени еды они не дождутся, как ни в чём не бывало устроились на деревянных жёрдочках, постукивая загнутыми когтями по гладкой древесине, и постепенно смолкли, лишь иногда перекидываясь тихим клекотом, словно перешёптываясь между собой. На несколько мгновений, проведённых в собственных запутанных мыслях, Ибрагим даже забыл, что они по-прежнему окружают его, внимательно отслеживая его хаотичные передвижения круглыми жёлтыми глазами, выразительно мерцающими под покровом рассеянных теней, а когда вдруг понял, что птицы обнаружили в нём весьма занятный объект для бесцеремонных наблюдений и теперь с живым любопытством ловят каждый его резкий шаг, раздражённо повернулся к ним спиной, едва не дав волю накопившемуся внутри смятению. Что, в самом деле, происходит с Пегах? Неужели новость о скорой свадьбе так опечалила её, что она решила избегать с ним встреч? Но если так, то почему она не могла обсудить с ним это? Призрачная тень несмело шевельнулась где-то сбоку от Ибрагима, мгновенно перетянув на себя всё его взвинченное внимание, и заметивший её краем глаза молодой воин резко обернулся на это вкрадчивое движение, подстрекаемый неуёмным трепетом обнадёженного сердца. Однако на смену нетерпеливой дрожи пришло прежнее безучастное оцепенение, стоило новому посетителю башни явить ему свою сущность: это оказалась всего лишь одна из служанок дворца, которых он довольно хорошо помнил и не раз видел в коридорах, и с Пегах у неё не было и не могло быть ничего общего, так что юноша испытал злостную досаду на самого себя за то, что посмел их перепутать. Наткнувшись на Ибрагима потерянным взглядом больших сметливых глаз, незнакомая девушка так и застыла на месте, словно не рискнула пройти дальше, и ещё больше смутилась, ощутив мощный импульс настоящей враждебности, что так и стрелял в неё со стороны молодого воина, явно недовольного её приходом. Вперив в несчастную рабыню пытливый взгляд, Ибрагим вскоре сошёл со своего места и приблизился к ней стремительной поступью, но она, точно загнанная в ловушку юная лань, непонимающе попятилась от него, спрятав лихорадочно бегающий по стенам взор. — Ты что здесь делаешь? — грубо спросил Ибрагим, даже не потрудившись смягчить свой тон, и под прицелом его выжидающе горящих глаз служанка опустила голову, чуть втянув её в плечи. — Я… Я здесь по приказу шехзаде, эфенди, — заикаясь, доложила она, избегая лишний раз смотреть на молодого воина, но тот разом сбросил с себя прежнее раздражение при упоминании Сулеймана и теперь настороженно напрягся, с недоумением нахмурившись. — Он пожелал поехать на охоту и велел подготовить несколько птиц. — Почему он поручил это тебе? — не сводя с растерянной девушки требовательного взгляда, продолжал допытываться юноша, стараясь не придавать большого значения предательскому холодку, что прокатился по его груди, выстудив защемившее сердце. — Насколько я помню, сокольничьей шехзаде является Пегах хатун, это её обязанность. — Так Вы, выходит, не знаете? — теперь настал черёд служанки удивлённо распахнуть глаза, и её былая скованность сразу куда-то улетучилась, уступив место невинному любопытству. — Пегах хатун покинула дворец ещё вчера, поздно вечером. За ней приехал её будущий муж и увёз её в Конью, в свой особняк. Едва ни о чём не подозревающая девушка закончила произносить эту роковую фразу, потрясённый до глубины души Ибрагим уже не находил себе места от нахлынувшего на него беспомощного отчаяния. Отстранённо застыв перед изумлённо наблюдающей за ним служанкой, он снова и снова осмысливал то, что услышал, внутренне безуспешно пытаясь убедить себя, что ещё не всё потеряно и что-то можно сделать, пока не стало слишком поздно. Оседлать верную Венецию, всегда готовую к стремительному галопу, и броситься в погоню за ненавистной каретой, прямо сейчас обсудить это с Сулейманом и любой ценой уговорить его отменить замужество, написать Пегах утешающее письмо с просьбой не паниковать и дождаться, когда он спасёт её… Вот только есть ли теперь во всём этом смысл? Подругу увезли ещё вчера, увезли очень далеко не только от Манисы, но и от Стамбула, по каким неведомым тропам теперь пролегает её тернистый путь, неизвестно, и что ждёт её в чужом для неё доме, рядом с чужим человеком, дано узнать только ей одной. Больше, чем когда-либо за минувшие дни, Ибрагим жестоко корил себя за то, что пошёл на поводу у собственного малодушия и так и не осмелился раскрыть Сулейману свою маленькую тайну, что пренебрёг доверием Пегах и допустил эту трагедию, навсегда разделившую их жизнь на до и после. Он упустил свой шанс повлиять на их совместную судьбу, побоялся бросить вызов коварным помыслам Аллаха и отныне должен был вечно расплачиваться за эту ошибку уничтожающим чувством вины и растущей ненавистью к самому себе. — Он… Увёз её? — после длительного заторможенного молчания выдавил из себя Ибрагим, обратив на терпеливо наблюдающую за ним исподлобья девушку обескураженный взгляд. — Но почему сейчас? Ведь до свадьбы ещё много времени. — Верно, но будущий муж Пегах хатун пожелал сыграть с ней свадьбу в своём городе, и шехзаде дал своё позволение, — с готовностью пояснила рабыня, явно польщённая тем, что оказалась такой полезной, и даже приосанилась, окончательно избавившись от своей робости. — Полагаю, теперь должность главного сокольничьего займёт кто-то другой. — Ясно, — бесцветным голосом бросил в ответ юноша, больше не удостоив служанку взглядом. — Иди, шехзаде ждёт. Лёгким движением наклонив голову, девушка послушно прошествовала мимо Ибрагима в глубь башни, приветствуемая взобуждённым свистом завидевших незнакомку соколов, а молодой воин, полностью отгороженный от внешнего мира, так и не шелохнулся, оставшись наедине со своими сумрачными мыслями. Его близкая подруга, с которой он встретился впервые именно здесь, в этой крепости, уже тогда втайне пленённый её неповторимой красотой, в одно мгновение оказалась так далеко от него, что у них не осталось никаких шансов увидеться снова. Та, кому он отдал своё преданно влюблённое сердце, кого поклялся защищать и беречь, кому обещал светлое будущее, в одночасье исчезла из его жизни, будто была лишь плодом его воображения, бесплотным призраком, навеянным чьей-то злой прихотью. Как же ему теперь жить дальше с этим грузом на сердце? Как принять эту утрату, которую он мог бы предотвратить, если бы был достоин её? Ибрагим не знал ответа ни на один из этих бессмысленных вопросов, что подобно насмешливому недомоганию возникали у него в голове, дурманя и без того опьянённый горечью разум. Пегах больше нет рядом с ним. И он никогда не смирится с этим.
