Глава пятидесятая, в которой Ибрагим тоскует, а Михримах просит о помощи
7 февраля 2025 г., 15:49
Человек вынужден мириться со смертью, иначе он не обретёт покой.
Альвизе Гритти, «Великолепный век»
1 сезон 24 серия
Далёкое мерцание безмолвно затухающего солнца вольно разукрасило необъятный простор вечернего неба в бледные тона жидкого золота, что причудливо сочетались с набухшей над низкими облаками глянцевой синевой, и над ровной полосой недвижимого горизонта повисла розоватая дымка, постепенно тающая в преддверии холодных сумерек. Дни на море становились всё короче, слишком быстро уступая место долгим зимним ночам, и прежде волшебные, ни с чем не сравнимые по своей девственной красоте закаты чересчур стремительно угасали, почти мгновенно сменяясь поздним мраком. Казалось, измученное неким непостижимым бременем солнце торопилось прыгнуть за черту бесконечной воды: охваченные лёгкой тревогой мутные волны жадно лизали его янтарные бока, норовя окончательно поглотить в глухой бездне и тем самым лишить тоскующий без привычного тепла мир единственного источника воскрешающего света. Снова близилась одинокая ночь, обёрнутая в бархатный плащ насыщенной темноты, но оставшиеся в гулком поднебесье после минувшего шторма курчявые облака препятствовали страждущему взгляду заприметить проблески многочисленных звёзд, неизменно складывающихся в замысловатые созвездия, которые неощутимо передвигались по куполу горизонта по мере того как одно время года сменяло другое. Прошедшая буря унесла с собой страшные разрушения и пугающий призрак безжалостной смерти, однако обеспокоенная утихшим безумием стихия будто продолжала чувствовать в себе зловещее эхо уничтожающего бедствия и никак не хотела успокаиваться окончательно: едва не потонувший в озверевшей морской пучине корабль всё ещё нещадно качало на холмистых волнах, а его промокшие насквозь бока лизала грязная пена, затягивая рельефную поверхность воды мутной пеленой. Опытные моряки, бесстрашно бороздившие морские просторы уже много лет, прекрасно осознавали, что возбуждённые воды ещё долго будут бушевать и гораздо чаще менять своё настроение, ибо наступило то мятежное, непредсказуемое время, когда в открытом море почти беспрерывно мечутся ураганы, а плавание становится затруднительным и опасным из-за нашествия ледяных ветров и яростного непостоянства испорченной погоды. У экипажа «Свободного», впрочем, не оставалось иного выбора, кроме как вопреки всему продолжать своё затянувшееся путешествие, ведь никто, за исключением их бравой команды, не мог больше противостоять кровожадным пиратам, которые, к всеобщему удивлению странников, до сих пор так и не заявили о себе за столь долгое время, хотя наверняка прятались где-то поблизости, выжидая подходящего момента для нападения. Пережитые потрясения в центре свирепого бедствия безусловно оставили глубокий след не только на потрёпанном немилосердными метаниями судне, но и на общем состоянии подавленной произошедшим команды, однако все они всеми силами старались поскорее вернуться к рутинной жизни и оставить позади то, что уже никак не могли изменить. Традиционный похоронный обряд для бесследно пропавшей без вести Пегах Кинай распорядился провести в тот же день на закате, и оставшийся промежуток времени погружённые в тяжёлое молчание моряки приводили в порядок немало пострадавшее судно, тщательно вытирая лужи с верхней палубы, вновь расправляя промокшие насквозь паруса и распутывая оборванные ураганным ветром канаты. Работали слаженно, вдумчиво и кропотливо, ни на что не отвлекаясь, лишь изредка обменивались короткими фразами и призывными окликами, чтобы попросить о помощи или отдать мелочное поручение, поэтому незадолго до захода солнца «Свободный» принял свой первозданный, привычный вид, и только по-прежнему влажные доски его резного корпуса напоминали о том, какие испытания выпали на его долю. По окончании трудоёмкой работы изнурённые члены поредевшего экипажа, не сговариваясь, спустились в трюм, словно чувствовали повисшую над тенистой палубой тягучую печаль, и вскоре снаружи, под прицелом нещадно вымораживающего порывистого воздуха, остался только один неприхотливый обыватель, которому было безразлично и его собственное состояние, небрежно скомканное из подкашивающей усталости и всеобъемлющей печали, и то, что мерно протекало мимо него в своём обычном темпе, унося промелькнувшие за долю секунды мгновения с собой в безвозвратную вечность. Из уважения к личному горю тихо скорбящего наедине с собой Ибрагима чуткие моряки при первой же возможности позволили ему побыть в желанном одиночестве, безошибочно догадавшись о его самом заветном на тот момент желании, и внутренне замкнувшийся в самом себе воин питал к ним щемящую благодарность, хоть и не находил в себе достаточно сил, чтобы выразить её словами. Ему действительно хотелось провести какое-то время вдали ото всех, под неприступным куполом своего маленького сокровенного мирка, в нерушимом уединении, способном, как ему чудилось, подарить ему необходимое забвение и навеки стереть из памяти тот роковой миг, когда он мучительно выбирал — и выбрал не любовь. Как много Ибрагим был готов отдать ненасытной судьбе, лишь бы в последний раз услышать горячо обожаемый им нежный голос Пегах, заглянуть в её чарующие, добрые глаза и прочесть в них не осуждение или обиду, а глубинное понимание и стойкое смирение. Что бы она сказала ему прямо сейчас, если бы они смогли встретиться? Стала бы упрекать его за сделанный выбор, за пренебрежение любовью ради преданности и долга, или, напротив, заверила бы его, что безмерно гордится им и никогда не пожалеет о своей несчастной погибели? Вновь воссоздавая в затуманенной памяти её светлый образ, утончённый и безупречный, Ибрагим только глубже погружался на дно пробудившейся внутри него слепой горечи, добровольно ныряя в её липкие воды, точно в объятия тёплого летнего дня, и только неистовее и жарче билось в его груди раненое сердце, отдаваясь в висках глухими стонами. Время заката неумолимо настигало отчуждённого от бренной реальности воина, изливая на него последние алые капли догорающего небесного света, одержимое чем-то недосягаемым море вкрадчиво нашёптывало ему тревожные напевы, но он всё не шевелился, никак не меняя своей приниженной позы, и в благодатной тишине внимал каждому новому звуку, тщетно стараясь уловить тот единственный переливчатый голос, с неповторимым звучанием которого он уже когда-то прощался навсегда. Где же справедливость Аллаха, где его милосердие? Неужели он позволил им встретиться спустя столько лет разлуки только для того, чтобы потом они расстались снова? В приступе особенно сильной внутренней боли Ибрагим зажмурился так сильно, что перед утомлёнными глазами замелькали разноцветные пятна, но, когда открыл глаза и устремил их на застывший перед ним темнеющий горизонт, ничего вокруг не изменилось, а в уязвимой душе всё так же пылал нестерпимый огонь скорбного отчаяния. Аккуратное, но неизменно решительное и осмысленное прикосновение к своему сжатому плечу, что бесцеремонно выдернуло его из вязкого омута самоуничижительных раздумий, воин узнал мгновенно и безошибочно определил скрытую до поры до времени личность того, кто осмелился без разрешения нарушить его неприкосновенное одиночество, будто и не боялся нарваться на чужой праведный гнев. Этому непрошенному гостю действительно не стоило опасаться такой реакции, поскольку Ибрагим, как бы огорчён и подавлен он ни был, никогда бы не сорвал свою злость на нём, однако, при всём своём самом доверительном отношении к нему, визирь никак не отозвался на этот простой жест немой поддержки, так и не обернувшись на незримого для него обладателя холодной тонкой руки, удивительно крепкой и одновременно с этим такой хрупкой, что поневоле хотелось немедленно сжать её длинные цепкие пальцы в своей ладони и как следует согреть. Довольно долго предельно тесный контакт не разрывался, и оцепеневшие рядом друг с другом одинокие тела непринуждённо обменивались между собой взаимным теплом, подпитываясь остатками чужой силы, пока наконец Ибрагим не расслабил напряжённые мышцы своего натренированного стана и его плечо не опало, пригретое утешительным прикосновением женской ладони. — Ты повёл себя очень храбро, — с изумительной невозмутимостью вклиниваясь в непрерывное течение шелестящей тишины, произнёс позади воина негромкий мелодичный голос, и он лёгким движением век прикрыл налитые свинцом глаза, впуская в своё замёрзшее сердце рокотливый тембр Дельбар. — Сулейман рассказал мне, как ты спас его, рискуя своей жизнью. Ты поступил как настоящий друг и истинный воин, верный своему долгу. — Я должен был сделать больше, — надтреснутым тоном возразил Ибрагим, сокрушённо уронив голову, и утихшая на миг боль внезапно полоснула его с новой силой по сдавленному горлу, мешая сделать полноценный вдох. — Если бы я был достаточно решительным и быстрым, я смог бы спасти их обоих. И Пегах сейчас была бы со мной. Это я виноват в её смерти. — Замыслы Великих Сил нам неведомы, — немного помолчав, изрекла Фурия, и её изящная ладонь невесомо скользнула по плечу товарища, а потом отстранилась, оставив после себя быстро тлеющий на холодном воздухе живительный жар. — Море пожелало забрать Пегах себе, теперь её душа навеки странствует в этих водах. Она таила в себе мужество и отвагу, а ещё она любила тебя так сильно, что бросилась тебе на помощь, несмотря на шторм и прекрасно зная, что может погибнуть. И я уверена, что она ни в чём не винит тебя и считает твой выбор правильным. — Ты не можешь этого знать, — глухо проронил Ибрагим, почувствовав неожиданную вспышку горького раздражения. — Её больше нет, этого не изменить. Когда-то я обещал ей, что мы всегда будем вместе, что я никому и никогда не позволю нас разлучить. Мы мечтали о том, как вернёмся во дворец и наконец заживём той счастливой жизнью, которую так любили воображать себе в далёком прошлом. Но теперь всего этого не будет. Я снова потерял её, и на этот раз навсегда. — Самое тяжёлое — отпускать тех, кого мы любим, — едва слышно заговорила Дельбар, лаская ухо Ибрагима дрожащим дыханием, и щемящее, совершенно необычное выражение в её ослабевшем голосе подсказало ему, что и её заведомо сжигает неизбежная тоска. — Даже зная, что это когда-нибудь случится, ты не сможешь это принять. Но по-другому просто невозможно. Иногда нужно уметь отпускать ради счастья любимых. Медленно обернувшись, познавший всю сокровенную глубину этих томных слов воин впервые с начала разговора прямо посмотрел на представшую перед ним девушку, а её разящие тёмные глаза, под покровом наступающих сумерек почти чёрные, открыто глядели прямо ему в душу, как никогда сильно напоминая неизведанные дали ночного неба. Внимательные и задумчивые, они робко блестели, словно были мокрыми, но, стоило Фурии лишь раз моргнуть, и странная влажность тотчас исчезла, а вместе с ней и неосознанная заворожённость Ибрагима, снова исподволь попавшего в коварный плен этого проницательного взгляда. Сердце его осталось спокойным, продолжая настукивать равномерную спящую дробь, грудь дышала холодом и отстранённостью, и всё же где-то внутри начинало боязливо зарождаться знакомое умиротворённое тепло, которое не могли вернуть ни одиночество, ни изнуряющая безучастность. Только теперь Ибрагим понял, как разрушительно и пагубно действовало на него молчаливое уединение, как ему не хватало рядом хоть одной живой души, такого чувственного и бдительного существа, способного приносить облегчение одной лишь искренностью своего проникновенного взгляда. Неотрывно изучая его потухшие глаза, Дельбар взирала на него снизу вверх со смесью тоскливой обречённости и потаённой грусти, и он вдруг почему-то испытал благородный порыв сказать ей что-нибудь утешающее, хотя лучше многих осознавал, что она в этом не нуждается. Студёный ветер уныло завывал вокруг них, подхватывая распущенные локоны морской воительницы, над палубой в терпеливом ожидании воцарилось ни к чему не обязывающее безмолвие, даже неугомонное море, казалось, пристыженно стихло, словно прислушивалось к этому заповедному разговору. — Впервые за долгое время я вижу своего повелителя таким счастливым, — признался Ибрагим самозабвенно глядящей на него Фурии, и его сжатые губы сами собой дрогнули в мягкой улыбке. — Он любит тебя и действительно дорожит тобой. Всё-таки мне не удалось уберечь его от разбитого сердца. — Я думала, ты обижен на нас, — мгновенно смутившись, пробормотала Дельбар, спрятав от него тронутый лёгкой растерянностью взгляд, но воин успел заметить столь редкое чувство в глазах воинственной девушки и не смог сдержать умилительный смешок. — Прости, я… Иногда я вспоминаю, как нам было хорошо вдвоём, и меня охватывает чувство вины. Я должна была сразу сказать тебе всё как есть. — Я давно осознал твой выбор, Дельбар, и принял его, — без какого-либо намёка на жгучую ревность заверил Фурию Ибрагим, ответив ей безмятежным взглядом, от которого та сразу успокоилась. — Те, кто любит друг друга, должны быть вместе, делить на двоих каждый вздох. Я очень рад за вас обоих. — Спасибо, Полёт, — не без некоторого облегчения улыбнулась ему Дельбар, на знакомый ласковый манер произнеся его новое имя, и затем сделала шаг ему навстречу, прижимая ладонь к его плечу. — Я никогда не забуду того, что ты сделал для меня. Я надеюсь, что мы с тобой сможем остаться хорошими друзьями. — Мы теперь в одной команде, помнишь? — с безобидным лукавством подмигнул ей воин, скопировав её многозначительную улыбку, и затем серьёзно кивнул, пристально посмотрев ей в глаза. — Что бы ни ожидало нас впереди, мы с вами до конца. Ты можешь верить мне, Фурия. Вместе мы одолеем ваших заклятых врагов и навсегда избавим эти воды от коварного разбоя. — Иншалла, Ибрагим, — немного помрачневшая Дельбар ответила ему решительным взглядом, но потом её наблюдательный взор метнулся куда-то вниз и при этом выразительно покосился на воина, умело пряча вспыхнувшую на дне добродушную хитринку. — Совсем скоро всё закончится, и мы вернёмся в Стамбул. И ты вновь встретишься с той, кого любишь на самом деле. Не сумев подавить всплеск мимолётного замешательства, Ибрагим украдкой проследил непонимающим взглядом за глазами Дельбар и заметил знакомый кроткий проблеск огранённого изумруда: из-под рукава его утеплённого кафтана застенчиво выбился ревностно спрятанный от посторонних взоров бесценный браслет, надёжно закреплённый на крепком шнурке, повязанном вокруг его запястья. От всезнающей Фурии не сбежала даже такая незначительная мелочь, и теперь на её угловатом лице играла понимающая улыбка, а застигнутый врасплох неоспоримо правдивым заявлением подруги воин, надумавший было пуститься в бессвязные оправдания, неожиданно поймал себя на мысли, что в действительности он вовсе не собирался отрицать эти слова. Ничуть не нуждаясь в каких-либо объяснениях, Дельбар плавным движением сократила последнее расстояние между ними и заключила визиря в крепкие объятья, бережно пригрев ладонями его сгорбленную спину. Приятно удивлённый и растроганный, Ибрагим молча обнял её в ответ, мягко прижав к сильному телу её стройный стан, и по венам его разлилось усыпляющее тепло, под неотступным влиянием которого становилось спокойно и тихо на душе, будто сходила на спад затянувшаяся в её чертогах сокрушительная буря. Он закрыл глаза, убаюканный доверительным блаженством, и лишь на краткое мгновение бросил блуждающий взгляд на алеющий вдалеке горизонт, где уже вовсю разгорался кроваво-красный закат.***
«Торопись! Их корабль в нескольких днях пути отсюда. Но за ними погоня, они не чувствуют, а мы видим! Опасность! Торопись! Опасность!» Последние предупреждающие фразы верных дельфинов всё ещё зловещим эхом звучали на подкорке встревоженного сознания Михримах, безнадёжно запутывая и всячески извращая разрозненные мысли, и с каждым бесцельно потраченным мгновением упущенного времени потусторонний страх внутри неё нарастал, беспрепятственно проникая в разгорячённую быстрой ходьбой кровь и заставляя восприимчивое сердце судорожно сокращаться в предчувствии чего-то ужасного. Ей не нужно было спрашивать своих морских друзей, какая именно угроза тёмной тучей нависла над отцом, Ибрагимом и их новыми союзниками, чтобы безошибочно понять, что их преследуют те самые нечестивые разбойники, сурового главаря которых она когда-то видела в городском борделе. Кровожадные пираты, явно имеющие некие давние счёты с экипажем обнаруженного дельфинами судна, продолжали одержимо гнаться за упущенной добычей, словно голодная стая хитрых гиен, да ещё и вступили в тайный сговор с загадочной госпожой Ясемин хатун, личность которой дочь султана так и не сумела разоблачить. На самом деле, она понятия не имела, каким образом сможет отыскать в огромной столице ту самую женщину, поэтому быстро отказалась от этой затеи, однако непобедимое чувство какого-то личного долга не позволяло ей остаться в стороне от решающей схватки и бросить своих близких на произвол судьбы. Несмотря на исчерпывающие, порой полные крайнего безумства действия, которые Михримах уже успела совершить во имя помощи повелителю и его визирю, она по-прежнему осознавала, что способна сделать гораздо больше, пока Аллах милосердно предоставляет ей такую возможность. Снова пренебрегая всеми запретами и мерами безопасности, снова воровато прячась по углам от своей же хлопотливой прислуги в собственном дворце, молодая госпожа не без определённого риска выбралась в город, как только сумрачное зимнее утро окончательно вступило в свои права, и в глубине необычайно решительной души предполагала, что в Топкапы этим днём больше не вернётся — не тогда, когда ей так много нужно успеть. Предусмотрительно Михримах наспех написала краткое объяснительное письмо Хатидже, мысленно уповая на то, что тётя не сильно разозлится на её самовольный побег и уж точно не станет впадать в панику и переворачивать вверх дном весь Стамбул в поисках любимой племянницы, после чего, преисполненная непоколебимой уверенности, покинула дворец и двинулась к городской пристани, выбрав уже знакомую тропу. Нервной радости её и ублажающему облегчению не было предела, стоило девушке узнать, что дельфины в точности исполнили её пожелание, передав заветный браслет Ибрагиму, и что с ним и её отцом всё в порядке, за исключением нагрянувшего на них грозного шторма, в неистовстве которого они едва не погибли. С замиранием сердца выслушав пугающий и одновременно завораживающий рассказ друзей, Михримах горячо поблагодарила их, а потом неуловимой стрелой полетела вдоль наводнённой заграничными купцами и турецкими корсарами многолюдной пристани, самозабвенно хватаясь за единственное нужное ей имя, как за спасительную соломинку посреди бушующего моря. Только один человек теперь мог помочь ей и в кратчайшие сроки добраться до корабля находящихся в большой опасности моряков, только ему она доверяла столь же беззаветно и трепетно, как Ибрагиму, и лишь ему было под силу оказать бесценную помощь в этой неравной борьбе. Подгоняемая безутешным волнением, Михримах твёрдо поклялась себе, что не покинет прибрежную черту Стамбула, пока не отыщет его, а дельфины, как всегда посвящённые во все её невообразимые планы, тихо и незаметно, тщательно скрываясь от толпящихся на берегу зевак, плыли за ней следом под надёжным покровом серой воды: даже с такого расстояния она ощущала их незримое присутствие, краем уха слышала их подбадривающий свист, понятный лишь ей одной, и это как никогда успокаивало и поддерживало её. Как оказалось, найти среди поразительно похожих друг на друга торговых и грузовых кораблей нужное судно стало для молодой госпожи не такой уж простой задачей: стремительно мчась вдоль кромки моря по деревянному помосту и бегло обшаривая набережную суетливыми глазами, она с растущим отчаянием не замечала знакомых примет небольшой шхуны, на которой ей довелось побывать всего лишь раз. Вероятно, она бы так и плутала по огромной пристани Стамбула до самого вечера, безуспешно исследуя каждый её уголок, если бы более внимательные дельфины не обнаружили страстный объект её лихорадочных поисков первыми: привлечённая боязливым движением среди бугристых волн неподалёку от берега, Михримах наткнулась пытливым взглядом на вынырнувший на поверхность серый плавник, а затем вдруг поняла, что стая морских животных описывает широкий круг около определённого корабля, поочерёдно выставляя напоказ серебристые спины. Действительно, пристально понаблюдав за призывными действиями дельфинов, Михримах и сама выхватила изумлёнными глазами пришвартованный у пристани аккуратный корабль — тот самый, который ей так не терпелось отыскать. Прерывисто вздохнув в голос от подступившей радости, молодая госпожа решительным шагом направилась прямо к намеченному судну, настойчиво прокладывая себе дорогу сквозь непроходимое столпотворение гуляющих вблизи набережной жителей и не успевая извиняться за случайные столкновения, и немного усмирила бурлящую в ней жажду, дабы не напугать старого друга своим взвинченным видом. На её счастье, по узкой доске, перекинутой с борта на выступающий над водой помост, как раз спускался один из матросов, неся в сильных руках какой-то ящик, и, завидев незнакомую гостью, растерянно остановился перед ней, окинув её недоумевающим взглядом. — Что Вам угодно? — как можно более вежливо и даже почти дружелюбно поинтересовался невинным тоном моряк, бережно опуская на землю свой груз. — Я Михримах, Михримах Султан, — поспешно представилась госпожа, приветливо кивая ещё более обескураженному мужчине, и на какой-то миг ей почудилось, будто он нисколько не поверил в правдивость таких громких заявлений. — Я знаю вашего капитана, Ирмак реиса. Он на корабле, верно? — Д-да, госпожа, — немного подумав, произнёс матрос, тщетно пытаясь скрыть охватившее его замешательство, и чуть наклонил голову в подобии традиционного приветствия, словно всё ещё сомневался, что представшая перед ним незнакомка действительно дочь самого султана. — Так чем мы можем Вам помочь? — Я хочу поговорить с вашим капитаном, — в привычной властной манере вскинув голову, требовательным тоном заявила Михримах. — Проводите меня к нему. Явно застигнутый врасплох моряк тем не менее не стал задавать лишних вопросов и безропотно пригласил госпожу прошествовать вслед за ним на судно, прямиком в каюту капитана. Неторопливо поднявшись по шаткой доске за своим провожатым, объятая внутренним трепетом девушка на одном дыхании преодолела небольшой путь от главной палубы до комнаты реиса, особо не задерживаясь взглядом на простецком убранстве самого обычного торгового судна, и, когда её молчаливый спутник остановился около низкой двери, лёгким приглашающим жестом побуждая её зайти внутрь, она, изведённая напрасными ожиданиями, чуть ли не ворвалась в чужую обитель, стремительно переступив порог маленькой, уютной комнаты. С того момента, как Михримах посещала её в силу непредвиденных и крайне странных обстоятельств, в её ничем не примечательном интерьере ничего не изменилось: всё та же грубая деревянная мебель без всяких излишеств и изящной резьбы, всё та хмурая сдержанность и тот же непререкаемый порядок в каждой детали, всё тот же рабочий стол, до отказа заваленный различными бумагами и пожелтевшими от старости свитками многочисленных карт, за которым мгновенно просиявшая госпожа и заметила бравого моряка, погружённого в какие-то глубокие раздумья. Услышав посторонний шум, старательно читающий что-то на листе пергамента капитан тотчас поднял голову, чтобы посмотреть на незваного пришельца, и тут же сжатые губы его тронула непривычная мягкая улыбка, совсем не сочетающаяся с его массивной фигурой и мужественной внешностью. — Госпожа? — со смесью робкой радости и необузданного смятения обратился к дочери султана Ирмак реис, поспешно вставая из-за стола, чтобы поприветствовать её почтительным поклоном, и затем приблизился к ней, разводя крепкие руки в стороны в дружеском жесте. — Большая честь принимать Вас на своём судне. Какими судьбами пожаловали к нам? — Я тоже рада видеть Вас, Ирмак реис, — тепло улыбнувшись храброму моряку, чуть склонила голову Михримах и обратила на него потаённо встревоженный взгляд, чем заставила его мгновенно насторожиться. — К сожалению, повод, по которому я навестила Вас, вовсе не радостный. Дело в том, что повелителю и Ибрагиму угрожает серьёзная опасность, и только Вы можете помочь им. — Какая ещё опасность? — недобро нахмурившись, осведомился капитан, и его умные глаза вмиг потемнели от нехорошего предчувствия. — Вам известно, где они? — Да, известно, — стойко выдержав мрачный взгляд Ирмака, отозвалась Михримах, прилагая все усилия, чтобы у неё не задрожал голос. — Они плывут на корабле в нескольких днях пути отсюда, за пределами границ Османской империи. Но их преследуют пираты Стервятника и вот-вот настигнут их. Мы должны помешать им! — Прошу прощения, что задаю Вам такой вопрос, госпожа, — выдержав мучительную паузу, с долей несвойственной ему робости проговорил Ирмак, подозрительно прищурившись. — Но как Вы узнали обо всём этом? В столице не утихает паника, все ждут возвращения султана, и никто не знает толком, где он. Если бы Вы получили эти сведения от пашей или беев, об этом бы сейчас трубили на каждом углу. — Вы правы, я узнала не от них, — решив в столь важный момент отбросить, наконец, всякое притворство, призналась Михримах, на миг потупив тронутый замешательством взгляд, и вскинула на терпеливо наблюдающего за ней моряка отчаянный взор, стараясь придать ему как можно больше убедительности. — Я Вам расскажу, только обещайте, что поверите мне. Дело в том, что… Я умею разговаривать с дельфинами. И это они поведали мне о том, что Вы услышали. Я им доверяю, поэтому сразу решила обратиться за помощью к Вам. Без Вас мне не справиться. По нахмуренному лицу оцепеневшего Ирмака было сложно догадаться, о чём он думает, и какое-то время, показавшееся затаившей дыхание Михримах целой вечностью, он напряжённо молчал, словно раздумывал над ответом на столь необычное заявление. Ни одного неверного выражения не промелькнуло в его решительных глазах, окутанных мутной пеленой сокровенной задумчивости, и внимательно отслеживающая любые изменения в его настроении госпожа обеспокоенно закусила губу, еле сдерживаясь, чтобы не пуститься раньше времени в странные оправдания, которые почему-то так и рвались у неё с языка. Что теперь станет думать о ней Ирмак реис? Как отреагирует на тайну султанской дочери, которую она вот уже столько времени дотошно скрывала ото всех, опасаясь общественного осуждения? — Вы действительно можете общаться с дельфинами, госпожа? — с искренним любопытством в изумлённом голосе переспросил Ирмак и, дождавшись от неё несмелого утвердительного кивка, чуть улыбнулся, чем немного обескуражил её. — Обычно языком этих животных владеют лишь моряки, чтобы заранее узнавать о переменах в погоде. Я и сам знаю несколько примитивных жестов. Но то, что Вы так хорошо осведомлены об этом, меня немало удивляет. — Я так благодарна Вам за то, что Вы верите мне, — не скрывая сломившего её неописуемого облегчения, выдохнула Михримах и ответила моряку признательной улыбкой. — Прошу Вас, помогите им. Мои друзья укажут верный путь и быстро приведут нас в нужное место. Иншалла, мы ещё успеем. — Вы не можете плыть со мной, госпожа, — ожидаемо возразил Ирмак, озабоченно покачав головой, и в его суровых глазах снова забрезжило умилительное беспокойство. — Я поклялся защищать Вас и не могу допустить, чтобы Вы подвергали себя такой опасности. Вам лучше остаться в столице. Я сделаю всё, чтобы вернуть нашего повелителя домой, даю слово. — Я должна поплыть, реис, — непреклонно настаивала на своём молодая госпожа, не сводя с неуверенного лица моряка молящего взгляда, и сделала доверительный шаг к нему навстречу. — Что со мной может случиться, если Вы и Ваши отважные воины будут всё время рядом? Клянусь, что не стану напрасно рисковать. Но я так давно не видела отца и Ибрагима, так долго мучилась предположениями об их судьбе, что теперь просто не могу остаться в стороне. Я чувствую, что должна быть там. Вместе с ними. — Я не вправе препятствовать Вам, — тихо вздохнув, сдался капитан и чуть наклонил голову, выражая своё согласие, хотя Михримах заметила, что ему всё ещё хотелось попробовать возразить. — В таком случае, мы отправимся немедленно. Помчимся туда на всех парусах. И да поможет нам Аллах. — Аминь, реис. Аминь. «Смерть крадётся за нами по пятам. Иногда мне кажется, что я чувствую на шее её ледяное дыхание. Но я не боюсь. Я больше не буду бояться. Я прыгну навстречу бездне, чтобы столкнуться лицом к лицу со своим страхом и показать ему свою силу. Твой враг — мой враг. Твоя битва — моя битва. Твоя боль — моя боль. Стая дельфинов сопровождает корабль, не покидает его даже во время бури, всегда незримо следует за ним. Куда бы ты ни направился, я вечно буду с тобой».***
Воспоминание, в котором Валиде
спасает своего сына.
Весна 1518 года, Маниса. Свежая насыщенная зелень уже вовсю украшала благоухающий сад роскошного дворца, причудливо переливаясь всеми оттенками яркого изумруда и еле заметной лазури под заботливыми ласками набирающего силу весеннего солнца. Коротко стриженные газоны ровным ковром устилала щетинистая трава, кажущаяся невероятно мягкой и приятной на ощупь, так что порой возникало искушающее, подспудное желание опрокинуться на неё и просто разлечься среди её подрезанных стеблей, почти не колыхаемых несущим усыпляющее тепло ветром. Окружающие полный нерушимого умиротворения парк многовековые деревья приоделись в свои привычные зелёные наряды, горделиво красуясь друг перед другом пышностью своей куполообразной кроны, а молодые кусты, заботливо ухоженные трудолюбивым садовником, застыли в преподнесённой им искусным мастером форме, создавая вечное присутствие неприступной гармонии и ревностного порядка. Вкрадчиво и умиротворяюще журчал центральный фонтан, выполненный из начищенного белого камня, и повсюду, со всей непринуждённостью и душевностью вплетаясь в окрестные звуки приспнувшей природы, разносились тягучие напевы томной музыки, завораживающей и трогательной, будто извлекамой самим этим девственным миром без какого-либо участия человека. Утончённо вливаясь друг в друга и оглашая заворожённо застывшее пространство неутихающим эхом, переливчатые напевы восторженно поющей скрипки беспрепятственно вылетали за пределы просторной беседки, занавешенной голубыми атласными тканями, и проходящие мимо озабоченные слуги исподволь задерживались вблизи этих чудных звуков, не сумев воспротивиться всеобщему ублажающему забвению. Без какого-либо напряга, словно и не задумываясь о своих действиях, замерший на краю беседки Ибрагим играл неторопливо и безмятежно, с неизменным выражением лёгкой задумчивости на молодом лице, и его опущенные на бережно устроенную в умелых руках скрипку ореховые глаза таили в своих глубинах некое потустороннее чувство, которое он точно ревностно прятал от посторонних наблюдателей, позволяя им лицезреть лишь внешнюю его оболочку. При плавном переходе на другую ноту его чуть сведённые к переносице брови едва заметным движением нахмурились, как если бы он вдруг допустил ошибку в заученной до автоматизма мелодии, однако почти сразу ранние морщины снова разгладились, так что полностью утонувший в этой заповедной песне Сулейман так и не смог словить упорхнувший миг чужого мимолётного откровения. Непривычно рассеянный настрой Ибрагима казался ему подозрительным, но, что удивляло его больше всего, это никак не отражалось на неизменно проникновенной, безупречной во всех отношениях игре, и только самый дотошно внимательный слушатель сумел бы распознать несуществующие отголоски какой-то сокровенной тоски. Приподняв голову, Сулейман пристально вгляделся в расслабленное лицо друга, тщетно пытаясь отыскать в его правильных чертах недавние намёки на внутренние противоречия, но через несколько поглощённых нежной мелодией мгновений шехзаде вновь безвозвратно похоронил себя под её бархатным покровом, с чистой совестью позволяя себе полностью отгородиться от не менее прекрасной реальности. Сидящая рядом с сыном Хафса Султан внимала протяжному пению скрипки с мечтательной улыбкой на губах, даже не скрывая, что наслаждается ею, и никто из них, без труда забранных в плен выразительной музыкой, не заметил появления в пределах сада постороннего гостя, что целеустремлённо направлялся прямо к месту уединения благородных господ. Заметив за пределами тенистой беседки лишнее движение, Сулейман нехотя оторвал блуждающий взгляд от играющего Ибрагима, переметнув его в сторону, и сразу наткнулся на появившегося у порога слугу, что в смиренной позе остановился на почтительном расстоянии, не смея поднять на него глаз. В руках он нёс какой-то крупный узорчатый свёрток, который мгновенно перетянул на себя всё внимание шехзаде, задержавшегося на посетителе оценивающим взором. Внутренне негодуя на незнакомого агу, пришедшего так не вовремя, Сулейман снова посмотрел на Ибрагима и негромко окликнул его: погружённый в чувственную игру молодой воин мгновенно прервался, бросив на шехзаде потаённо растерянный взгляд, и затем, ничем не выдавая какого-либо огорчения или недовольства тем, что ему помешали, послушно опустил скрипку, отвесив наследнику учтивый поклон. В проницательных глазах друга, всё ещё затуманенных навеянными звучащей мелодией фантазиями и сокровенными мыслями, Сулейман прочёл немой вопрос и молча указал ему на ждущего аудиенции слугу, и Ибрагим, как всегда безошибочно распознав значение этого жеста, аккуратно устроил скрипку около резных перил беседки, после чего, склонив голову в знак повиновения, вышел навстречу незваному гостю. Между ними завязался непродолжительный разговор, который Сулейман не расслышал из-за лепечущего рядом фонтана, но Ибрагим совсем скоро вернулся, избавив его от необходимости мучительно гадать о причине этого визита. — Шехзаде, — обратился к нему молодой воин, почтительно поклонившись. — Визирь Юнус паша прислал к Вам Хасана Чавуша с подарком от султана Селим Хана Хазретлери, Вашего высочайшего отца. — Зови, — коротко приказал Сулейман, заинтересованный полученной новостью: до сего дня повелитель никогда не преподносил своему единственному сыну какие-либо дары. После разрешающего кивка Ибрагима Хасан Чавуш послушно поднялся в беседку, провожаемый наблюдательным взглядом внешне совершенно спокойной Валиде, и опустился на колени в ногах шехзаде, замерев перед ним с уважительно склонённой головой. Выудив из-за пояса маленький, туго свёрнутый свиток, гонец передал его стоящему рядом Ибрагиму, а тот, в свою очередь, протянул его прямо в руки наследнику, и Сулейман, внутренне уже изведённый почти детским любопытством, принял от друга послание, несомненно написанное самим султаном. Соблюдая определённую сдержанность в размеренных движениях, он освободил лист пергамента от стягивающего его шнурка и с замиранием сердца развернул, скользнув глазами по знакомому изящному почерку отца, что размашисто, с присущей ему чёткостью складывался в несколько строк, во вдумчивое чтение которых погрузился приятно удивлённый шехзаде. «Сулейман, мой храбрый шехзаде. Как жаль, что в этот священный праздник Курбан-Байрам я нахожусь вдали от своего сына. Посылаю тебе подарок. Этот бесценный кафтан служит символом моей тоски, любви и сострадания. В этот священный день помни, что помыслами я всегда рядом с тобой». Столь тёплые слова, выведенные рукой повелителя, согрели Сулейману душу: слишком уж редко ему доводилось слышать подобные признания от своего сурового отца, особенно в беззаветной любви как к единственному сыну, так что теперь осознание того, что в день значимого праздника султан Селим оказал такую честь своему шехзаде, очень обрадовало молодого наследника и заставило его улыбнуться. Скатав письмо в свиток, преисполненный возвышенных чувств и щемящей благодарности Сулейман вернул его Ибрагиму, а тот осторожно отодвинул край узорчатой ткани, за которым скрывался бережно сложенный кафтан, выполненный из синего атласа и голубого бархата и отделанный на широком вороте всевозможными драгоценными камнями, от алых рубинов до ослепительного жемчуга. От представшей перед ним утончённой работы, явно сделанной с большим вкусом, у Сулеймана на миг перехватило дыхание, и он окинул новое одеяние благоговейным взглядом, мысленно воссоздавая в своей голове образ удовлетворённо улыбающегося отца, получившего от лучших мастеров Стамбула столь чудесный наряд, поистине достойный наследника османских кровей. С восторженной улыбкой шехзаде обернулся на притихшую Валиде, ожидая увидеть на её точёном лице отражение собственного восхищения, однако мать почему-то напряжённо хмурилась, приковав к кафтану затянутые глубинным непониманием глаза. Так и не сумев истолковать странную реакцию госпожи, Сулейман нетерпеливо поднялся. — Возьмите кафтан, — коротко приказал он Ибрагиму. — Я примерю его. В покоях вместе с шехзаде остались лишь Хасан Чавуш, Ибрагим и придворный слуга, в руках которого теперь покоился заветный свёрток в ожидании своего часа. Расположившись напротив зеркала, Сулейман молча прикрыл глаза при взгляде на столичного гонца, и тот, склонившись в знак повиновения, развернул пёструю ткань и бережно высвободил оттуда разукрашенный драгоценными камнями кафтан, расправляя его во всю длину перед наследником, чтобы он смог в полной мере оценить его завораживающее великолепие. Выполненный на совесть наряд при более детальном рассмотрении лишь ещё больше поразил Сулеймана заманчивым блеском вделанных в разглаженную ткань самоцветов, и он с готовностью протянул Чавушу правую руку, однако, не успел слуга приблизиться к нему, чтобы облачить своего господина в роскошный кафтан, двери покоев с громким стуком распахнулись, впуская внутрь очередного посетителя. — Сулейман! — встревоженным голосом, полным нешуточной серьёзности, окликнула сына влетевшая в комнату Валиде, стремительно подступив к наследнику, и вонзила в кафтан испепеляющий взгляд, горящий каким-то неуловимым презрением. — Не надевай кафтан, сынок. И не думай! — Что это значит, Валиде? — не изменяя своему самообладанию, осведомился у взвинченной матери Сулейман, непонимающе нахмурившись. — Может, Вы объясните? — Хасан Чавуш, — всё тем же резким тоном обратилась Хафса Султан к застывшему с нарядом в руках слуге, бесцеремонно вонзив в него пронзительный взор, под прицелом которого тот явно занервничал. — Сначала ты примерь этот чудесный кафтан! — Как же, госпожа? — растерянно пробормотал смутившийся гонец, избегая прямо смотреть в накрытое призрачной тенью тихого гнева лицо Валиде. — Повелитель прислал его в подарок шехзаде. Как же я посмею? — Я тебе приказываю! — требовательно отрезала госпожа, отметая все его бесполезные отговорки, и в тот момент она поразительно напомнила Сулейману вышедшую на охоту львицу, изготовившуюся к последнему прыжку на свою загнанную в угол жертву. — Надень, Хасан Чавуш, — согласно кивнул обескураженному слуге наследник, поймав его недоумевающий взгляд. Странные выходки матери начинали немало раздражать его, однако он не мог позволить себе сорваться в присутствии прислуги. — Пусть у Валиде на сердце будет спокойно. — Шехзаде… — в замешательстве пролепетал Хасан Чавуш, с какой-то неуловимой мольбой посмотрев в непреклонные глаза Сулеймана, настороженного его промедлением. — Надевай же. Ещё раз с выражением мнительной обречённости на побледневшем лице покосившись сначала на Валиде, потом на Сулеймана и затем на замершего поодаль Ибрагима, с особым вниманием наблюдающего за развернувшейся сценой, Хасан Чавуш медленно, будто нарочно растягивая каждое своё неуверенное действие, развернул кафтан к себе и вдел одну руку в короткий рукав. Пристально отслеживая каждое нервное движение слуги, Сулейман с нарастающим плохим предчувствием замечал те незначительные детали, которые так и остались бы в неведении от него, если бы Валиде не вмешалась и не устроила весь этот спектакль. В том, как заторможенно и скупо столичный гонец выполнял приказ самого шехзаде, в его суетливом взгляде, приправленном непонятным страхом, читалось нечто большее, чем преходящее смятение, и это внушало Сулейману непрошеные сомнения, таящие в себе определённые постыдные причины. Стараясь не смотреть на стоящую рядом мать, едва скрывающую одолевающее её волнение, молодой наследник терпеливо наблюдал за тем, как Хасан Чавуш натягивает кафтан на плечи, поправляя свободные края в районе груди: после того как великолепное одеяние прильнуло к его телу, ничего особенного не произошло, но от зоркого взгляда шехзаде не укрылось, что слуга при этом нервно облизнул бледные губы. Всего за какой-то ничтожный миг его состояние в корне переменилось: и без того встревоженное дыхание стало прерывистым и частым, появились мучительные хрипы, и вскоре несчастный гонец начал задыхаться, судорожно потирая ладонью шею в том месте, где к открытой коже прижималась ворсистая ткань лазурного ворота. В немом ошеломлении распахнув глаза, оцепеневший Сулейман не спускал с охваченного нестерпимой агонией аги ужаснувшегося взгляда, Валиде же следила за ним с завидным самообладанием, словно происходящее вовсе не являлось для неё неожиданностью. Тщетно пытаясь снять с себя коварный кафтан, заходящийся в жестоком кашле слуга безвольно рухнул на колени, но набирающие силу внутренние спазмы повалили его на пол, где он продолжил несколько мгновений корчиться в болезненных судорогах, пока не затих окончательно. Вот он испустил последний утробный кашель, обрывающий его перехваченное дыхание, а потом обмяк всем телом и больше не пошевелился. Не в силах осознать случившееся, сбитый с толку Сулейман с трудом заставил себя отвести немигающий взгляд от бездыханного гонца и с трепетным выражением бесконечного уважения повернулся к своей матери, которая каким-то образом почувствовала саму смерть в прекрасном на вид кафтане, присланном шехзаде в подарок не кем иным как султаном Селимом. Снова к ходящему по лезвию господского меча наследнику без предупреждения постучалась верная погибель, снова его возжелал убить собственный отец, и на этот раз с таким немыслимым утверждением представлялось невозможным спорить. Едкое разочарование вперемешку с беспомощным недоумением терзало преданное близким человеком сердце Сулеймана, оставляя на нём кровоточащие раны, и при очередной жалкой попытке оправдать ужасный поступок отца в собственных глазах он ожесточённо запретил себе опускаться до бессмысленных сожалений. Знающая гораздо больше и видевшая нечто такое, чего так и смог увидеть Сулейман, Валиде всё это время говорила правду — страшную правду, которую он отказывался принимать, но которую отрицать было бесполезно. Какие бы скрытые мотивы ни стояли за вызывающим поведением падишаха, он, безусловно, вознамерился избавиться от собственного сына, а это значило, что отныне единственному шехзаде Османской империи, её будущему, следовало проявлять ещё больше осторожности и благоразумия: сама смерть в лице родного отца начала на него охоту, и победить в этом заведомо неравном противостоянии мог лишь тот, кто окажется умнее.
