Дельфины плавают в шторм

Братство — это значит смотреть в самую глубь братских глаз и видеть в них любовь. Это значит чувствовать теплоту его сердца и биение наших сердец в унисон. Для этого необязательно быть рожденными одной матерью.

Шехзаде Баязед, «Великолепный век»

      Покровительственно накрывшие уставшую землю тенистые сумерки сопровождались протяжным заповедным пением охваченных всеобщей отдалённой печалью моряков, всецело погружённых в неприкосновенные таинства священной прощальной церемонии, и довольно долго над затаившим шумное дыхание морским пространством трепетало скорбное эхо последнего хорового звучания, будто чувствующие определённую вину за случившееся присмиревшие волны намеренно подхватывали его своими гибкими телами, вознося далеко к потемневшему небу. Казалось, так и не нашедшая желанного покоя странствующая душа безвременно потерянного существа продолжала с отчаянным стоном блуждать где-то в утробе непостижимой для смертных бездны, в исступлении стремясь воссоединиться со своим бренным телом, теперь бездыханным и безвольным, растерзанном неистовым буйством неукротимой стихии. Ощущалась эта мучительная нехватка чего-то важного, столь необходимого для воссоединения в нерушимое целое, и каждый, осознающий всю безвозвратность очередной невинной смерти, как никогда остро чувствовал назревающий в крепком союзе раскол: по мере того как редели ряды отважных путешественников, понемногу угасало их запальчивое воодушевление, и нависшая над ними неотвратимая угроза уже не чудилась такой преодолимой. И всё же, плавание, сопряжённое с определёнными рисками, обречённое достичь какого-то своего конца, продолжалось, ведомый твёрдой рукой и мудрым умом корабль всё ещё бороздил пустынные воды, а оставшиеся в живых странники упрямо сопротивлялись пограничному отчаянию, вновь и вновь находя в себе силы переступить через сожаления и горечь. Совершив под руководством своего капитана должный обряд, какое-то время они просто неподвижно стояли на палубе, собравшись в тесный маленький круг, и хранили тяжёлое, отравленное внутренними терзаниями молчание, скорбно опустив головы и томно прикрыв глаза. Лишь через длительное течение этих болезненных мгновений, то ли повинуясь какому-то подспудному сигналу, то ли просто уловив признаки близкого вечернего похолодания, один за другим странники расцепили переплетённые между собой руки, отстранились от чужого тёплого плеча и заторможенно потянулись к безопасному трюму, не глядя друг на друга и по-прежнему избегая обмениваться хоть какими-то словами. И никто из них, если даже и заметил тихое отсутствие одного из своих названных братьев, и не подумал препятствовать очередному отстранённому уединению: снова на верхней палубе, под нещадным терзанием равнодушных северных ветров, остался только один подавленный созерцатель, сломленный непостижимой тоской.       Словно и не было этого отвлечения на проведение похоронного обряда, словно не существовало этого переломного мгновения между окончательным угасанием раннего заката и расцветом налитых тёмной сиренью сумерек, предвещающих беспросветно чёрную, невероятно холодную ночь. Минувшие тленные минуты исполнения традиционной погребальной песни, углублённое оседание в ворохе перемешанных друг с другом многолетних воспоминаний, счастливых и печальных, добровольное слияние в пульсирующее единство с разъедающей внутренности безутешной болью — всё это будто тотчас выпало из измождённого сознания Ибрагима, чтобы бесследно раствориться в скоротечном круговороте никем не познанной вечности. Он снова нашёл себя в неприступном одиночестве на краю одичалой палубы, вдали от сочувствующих взглядов и бессмысленных сожалений, и почти поверил, что действительно никуда отсюда вовсе не уходил, в полном отчуждении провожая маленькую смерть затонувшего солнца и встречая бесшумное явление властвующей над земными умами ночи. Что в те моменты происходило у него в голове, какие непрошеные мысли бесцельно плутали на задворках опьянённого разума — этого не мог в полной мере понять даже сам Ибрагим, окончательно потерявший невидимую нить, что неразрывно связывала его незначительное существование с живущим вокруг него бессмертным временем. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем, за пределами всеми осознаваемой реальности, но всё же на какой-то невыносимо тонкой грани, в последнем роковом шаге от неизлечимого безумия, но всё ещё в здравом рассудке, способном беспристрастно оценивать окружающий мир. Так далеко бессмысленное спасение — так близок миг страждущего забвения, обещающий долгожданный покой, свободу от необузданных мук, хотя бы краткое избавление от рвущей на части безысходности, отравляющей своим неизгонимым присутствием каждый вынужденный вздох. Только дать волю постыдной слабости, перестать бороться с болью и позволить ей поглотить всё, только признаться самому себе в собственной ничтожности — и наступит исцеляющее очищение, неважно, какой ценой оно будет достигнуто. Кто посмеет ему помешать? Кто сможет остановить его? Кому под силу пробудить от опасного сна его по-прежнему любящее сердце, безропотно сгорающее в яростном огне уничтоженной любви?       — Ибрагим.       Против этого выразительного голоса он всегда был беспомощен. И лишь его поразительно проницательному обладателю удавалось неизменно подобраться к нему непозволительно близко, при этом ни малейшим неверным движением не выдав своего появления. Благородный, мужественный воин, Ибрагим никогда не допускал, чтобы кто-либо подкрадывался к нему со спины, всегда держал ухо востро, даже находясь в постели собственных покоев, всегда помнил о необходимости оставаться бдительным и наблюдательным, даже коротая мирный летний вечер на одинокой дворцовой террасе. Постоянно находясь между жизнью и смертью, он был способен выявлять слабое биение жизни в царстве абсолютной смерти и предчувствовал смерть там, где иной распознал бы лишь бесконечное процветание. И всё-таки существовала одна вещь, которую он никогда не чувствовал, один человек, приближение которого он не мог предугадать и определить заранее, тот, благодаря кому он дышал и из-за кого каждый день терял каплю крови, точно в насмешку над самим собой играя с непредсказуемым роком. Безошибочно догадавшись о том, кем именно являлся новый поздний посетитель всеми покинутой палубы, Ибрагим уже хотел обернуться, чтобы встретиться взглядом с безупречной красоты мудрыми глазами, хотел привычным движением склониться в выражении неподдельного почтения, но с мимолётной досадой понял, что не может пошевелиться, будто собственные мышцы в самый ответственный момент отказали ему. Чужое невесомое дыхание, напоённое незабвенными ароматами терпкого мускуса, розового сада и пряной горечи, с неистлевающей теплотой пригревало ему ухо, мягкими потоками стекая по открытой шее, подтянутое тело, наделённое крепким жилистым каркасом, почти соприкасалось с его сгорбленной спиной, отчего мелкие импульсы блаженного жара обжигали одервенелую кожу сквозь утеплённую одежду. Почему-то у Ибрагима болезненно перехватило дыхание, а перед неподвижными глазами появилась предательская пелена: как давно он не чувствовал похожего умиротворения, как чуждо было ему это неопровержимое ощущение безопасности, какой недостижимой, забытой и несущественной стала казаться ему эта безусловная близость, каким-то образом усмиряющая полыхающее в груди пламя. Всё происходило наяву: они снова были рядом, снова делили на двоих тайны бессонной ночи, снова не нуждались в словах, чтобы рассказать друг другу о поселившихся внутри них чувствах, о которых они в целом мире не поведали бы никому другому.       — Я разделяю твою скорбь, Ибрагим, — сделав задумчивую паузу, прошелестел на ухо оцепеневшему воину Сулейман и осторожно, словно опасаясь потревожить горюющего друга, дотронулся ладонью до его плеча, тем самым чуть обнимая его со спины. Привлечённый идущим откуда-то живительным жаром и коснувшимся его щеки лучом постороннего света, Ибрагим скосил глаза в сторону и заметил стоящую около него на перилах борта лампаду, за мутноватым стеклом которой трепетал защищённый от жестокого ветра огонь. — Пегах хатун умела в нужное время проявить отвагу и мужество. Она была добра сердцем и сильна духом. Я знаю, ты очень любил её и все эти годы сильно тосковал по ней. И теперь, Иншалла, её душа обрела покой в Раю.       — Она умерла из-за меня, — надтреснутым голосом прохрипел Ибрагим, задержав отстранённый взгляд на мерцающей рядом с ним лампаде: сейчас он был столь же одинок, как это запертое в неволе пламя, лишённое порхающего вокруг него мотылька. — Я обещал ей, что она будет в безопасности рядом со мной, давал слово, что уберегу её от любой опасности. Но я проиграл, повелитель. Не смог пресечь замыслы всемогущей судьбы.       — Таков удел человека, Ибрагим, — так же тихо произнёс Сулейман, не отстраняясь от своего визиря, и тот едва успел подавить дерзкое желание поддаться назад, чтобы прильнуть спиной к его поджарому стану. — Всю свою жизнь он балансирует на грани счастья и страданий, постоянно борется за место под солнцем. И всё же, каким бы сильным он ни был, он не способен изменить то, что уготовил ему Всевышний. Спасения от смерти нет, Ибрагим. Единственное, что мы можем сделать, — это смириться с тем, что она есть среди нас и будет всегда.       — Мне кажется, эта боль убивает меня, — мучительно зажмурившись, выдавил из себя Ибрагим, судорожно стиснув онемевшими пальцами деревянные перила, и в тот же миг чужая тёплая ладонь на его плече сомкнулась чуть сильнее, не причиняя при этом ни малейшего неудобства. — Я до сих пор вижу её обречённый взгляд, её прекрасные глаза, объятые страхом. Слышу её последний крик, предупреждающий меня о том, что Вам грозит опасность. Я никогда не пожалею о том, что спас Вас, повелитель. Наверно, такова цена за мою преданность Вам.       С того времени, как прекратился разрушительный шторм, они так ни разу и не заговаривали об этой непростой теме, подсознательно избегая обсуждать друг с другом пугающие подробности этого рокового мгновения. Но Ибрагим прекрасно знал, что повелитель в мельчайших деталях помнит о том, что произошло, и пережитое тогда потрясение, несомненно, оставила в нём определённый след, как и в самом воине, который лишь чудом успел спасти своего друга. Что думал об этом Сулейман, какие чувства одолевали его? Считал ли он себя повинным в смерти Пегах, жалел ли, что Ибрагим предпочёл его своей любимой подруге? Ослабевшая на плече рука вскоре и вовсе отстранилась, тем самым резко возвращая забывшегося визиря в ледяные объятия сгустившегося вокруг мрака, и он, будучи не способным и дальше мучиться обременяющими его предположениями, обернулся, наконец, к выросшему перед ним падишаху, открыто и прямо посмотрев ему прямо в глаза.       — Она знала, каким будет мой выбор, — почти шёпотом изрёк Ибрагим, самозабвенно любуясь сияющим напротив него взглядом, на поверхности которого застенчиво плясали, отражаясь, бледные искорки едва разгоняющего тьму огня. — Ради Вас я готов умереть. Я никогда не брошу Вас в беде, никогда не позволю смерти забрать Вас раньше меня. Помните об этом, повелитель. Помните о том, что я всегда рядом, что бы ни происходило между нами.       — Мой верный друг, — с лёгкостью преодолев последнюю преграду между ними, Сулейман шагнул навстречу воину и бережно прижал его к себе, согревая в утешающих объятиях. В упоении прикрыв глаза, Ибрагим с долей привычной робости обнял своего повелителя в ответ, с готовностью прильнув к нему всем своим окоченевшим от долгой неподвижности телом. — Сколько раз ты самоотверженно спасал меня от смерти, сколько раз рисковал собой ради меня. Я совершил чудовищную ошибку, отдалив тебя от себя, но я обещаю, что больше никогда не оставлю тебя. Наши судьбы связаны навек, Паргали.       — Простите меня, повелитель… — едва слышно пролепетал ослабевший от немыслимого облегчения Ибрагим, уткнувшись носом в крепкое плечо султана, и с ненасытным наслаждением вдохнул в себя витающий вокруг него букет с юности знакомых запахов, таких родных и таких любимых. — Я так боялся потерять Вас…       — Ш-шшш, — его усыпляющее дыхание вновь дотронулось до чувствительного уха податливо обмякшего воина, коснувшись ласкающими струями старого шрама, и по безвольному телу мгновенно прокатилась трепетная дрожь, никак не связанная с суровым зимним холодом. — Я с тобой. Сейчас мы вместе, и это самое главное.       Убывающие одно за другим мгновения слились для Ибрагима в сплошной ком нерушимого безвременья, пока он доверчиво прижимался к Сулейману, не желая ни на миг разрывать возникшую между ними тесную близость: прежде они никогда не обнимались так долго, и визирь, оказывается, уже успел забыть, насколько это приятно. Когда же они, не сговариваясь, наконец отстранились друг от друга, чтобы вновь встретиться одинаково умиротворёнными взглядами, овеянный неподдельной безмятежностью воин впервые за последние сутки почувствовал себя по-настоящему успокоенным и отдохнувшим. Нестерпимый груз, который он всё это время носил в своём запертом сердце, вдруг куда-то исчез, подарив ему вожделённую свободу, и уже не хотелось оставаться в одиночестве под предлогом того, что никто не может понять его терзания и муки. На расслабленном лице повелителя вкрадчивым движением забрезжила мягкая улыбка, и Ибрагим чуть улыбнулся ему в ответ, постаравшись таким образом передать всю испытываемую им невыразимую благодарность.       — Ты так давно не играл на скрипке, — внезапно заметил Сулейман, с потаённой нежностью окинув взглядом своего друга. — Я скучаю по твоей музыке.       — Вам стоит только пожелать, повелитель, — чуть наклонил голову Ибрагим, будучи не в силах при этом оторваться от устремлённых на него чистых глаз, в глубоком мареве всепоглощающей темноты сверкающих подобно двум путеводным звёздам. — Вы же знаете, моя скрипка поёт только для Вас.

***

      Крепко стиснув в пальцах ворсистый канат и прочно установившись на тонкой поверхности чуть качающегося рея, Ибрагим в очередной раз окинул пустующую на первый взгляд палубу выискивающим взором, словно истосковавшийся по отменной охоте хищник, ревностно высматривающий в тихих окрестностях вожделённую добычу. Казалось, никого в округе, кроме него самого, не было и быть не могло, однако знающий цену своим натренированным ощущениям воин упрямо хватался придирчивыми глазами за любое постороннее движение, прямо-таки чувствуя каждой клеточкой приведённого в тонус тела скрытое присутствие его воображаемой жертвы. Несмотря на укрепившееся в стоячем воздухе студёное дыхание жестокой зимней поры, с окутанного невесомой туманной дымкой светлого неба волнистыми косами спускался бледный солнечный свет, скупо одаривая спящую землю лишь малой долей незначительного тепла, и неожиданно дерзкие лучи словно нарочно слепили левый глаз Ибрагима, препятствуя легендарной зоркости его орлиного зрения. И всё же такие незначительные помехи не могли сбить с толку погружённого в некую тайную игру воина, чьё предельное внимание целиком сосредоточилось на незримом пока что для него объекте его повышенного интереса, поэтому он чуть отклонился, чтобы крепкий каркас центральной мачты заслонил от него надоедливое солнце, и повторно обежал цепким взглядом представшую перед ним палубу, внутренне уже изнемогая от безжалостного нетерпения. Вот оно: всего в нескольких дюймах от него, в районе верхних реев, за надёжным покровом белых парусов, маячил знакомый статный силуэт, и отбрасываемая им искажённая тень как влитая ложилась на трепещущую под редким ветром грубую ткань, причудливо изгибаясь вместе с тем как расправленный парус заходился глубокими складками. Подозрительно прищурившись, схватившийся за опрометчивую оплошность своего оппонента Ибрагим напружинил ноги, приготовившись спрыгнуть со своей опоры, и одним отточенным движением отправился в порывистый полёт, поймав уже знакомое ощущение внутреннего трепета при внезапном изменении высоты. Натянутый канат подхватил его напряжённое тело, позволив ему выбрать нужное направление, и в следующее мгновение, после того как воин стремительно рассёк упругое пространство, он очутился на противоположном рее, аккурат по ту сторону распущенного по ветру паруса, однако с острым уколом мимолётной досады тут же понял, что опять опоздал. Заливистый рокотливый смех долетел до его расслабленного слуха быстро тающим эхом, но Ибрагим всё-таки успел проследить за траекторией звуковой волны и, теперь безошибочно, наткнулся взглядом на нижний рей, куда только что с поразительным проворством приземлился зачинщик этого безобидного веселья. Обернувшись на друга с широкой выразительной улыбкой, Сулейман с озорными искорками в смеющихся глазах ответил на его смягчившийся взгляд и в расслабленной манере отклонился к мачте, не выпуская из пальцев свой обветшалый канат.       — В чём дело, Паргали? — донёсся до Ибрагима раззадоренный голос повелителя, приправленный безобидным поддразниванием, и визирь не смог удержаться от непринуждённой тёплой улыбки. — Снова не успел?       — Я просто поддался Вам! — с напускным недовольством прокричал он султану, которому явно доставляло особенное наслаждение наблюдать за растерянностью визиря, страждущего продемонстрировать свои способности в морском ремесле в лучшем свете.       — Раз так, тогда догоняй!       Ещё не завершив фразу до конца, Сулейман проворно оседлал свой канат, поудобнее схватившись за него, и резким движением сбросился с рея, совершив головокружительный прыжок. Ибрагиму осталось только в приступе неподдельного изумления проводить его заворожённым взглядом, настолько притягательно и безупречно повелитель проделывал заученные им матросские трюки, не прилагая к этому, казалось, ни малейших усилий: в продуманных действиях его читалась природная грация и неподражаемая лёгкость, какая могла быть только у опытного моряка. Спохватившись, что ему только что недвусмысленно бросили вызов, собравший воедино всё своё внимание воин через несколько мгновений и сам спрыгнул с опоры, перед этим заведомо дав себе более сильный толчок, чтобы непременно опередить Сулеймана ещё в полёте и первым приземлиться на следующий рей, выбранный их общей целью. Обволакивающий его зависшее в невесомости тело промозглый ветер утончённо свистел в ушах, тёплая одежда льнула к разгорячённой коже, из-за чего становилось по-настоящему жарко, хотя холод надоедливо кусал за нос и открытую шею, и в эти мгновения Ибрагим будто с разбегу нырнул в бескрайнюю обитель истинной свободы, которую в избытке вкушают лишь вольные птицы, познавшие всю прелесть недоступного людям полёта. Под ногами внезапно появилась долгожданная твёрдая поверхность, а натруженные мышцы сами собой поймали необходимое равновесие, так что воин даже не покачнулся, прочно установившись на рее. Бегло оглядевшись, он не без детского ликования обнаружил, что Сулейман таки отстал от него: повелитель очутился рядом на той же перекладине всего миг спустя после своего друга, и тот с наигранным превосходством усмехнулся в глаза падишаху, на что получил ободряющий толчок в плечо, словно говорящий о том, что игра только начинается. Воспользовавшись тем, что полный неутихающего азарта взгляд повелителя по-прежнему прикован к нему, Ибрагим снова первым сорвался с места, пролетев на канате некоторое расстояние, и затем, нацелив сосредоточенный взор на самый нижний рей, в какой-то момент выпустил верёвку из рук, ловко перекувыркнувшись в воздухе, перед тем как оказаться на балке. Этот приём он усвоил ещё от Дельбар и с тех пор, когда удавалось посвятить себя такой безобидной забаве, не упускал случая провернуть его, тем более с практикой у него получалось всё лучше и лучше. С некоторым трудом вернувшему утраченную на мгновение ориентацию в пространстве воину удалось обрести баланс, для чего ему пришлось опереться рукой на мачту, но зрелище всё равно наверняка вышло потрясающим: он догадался об этом, когда почувствовал затылком обращённый на него томный взгляд, полный тайного восхищения. Слишком рано, впрочем, удовлетворённый произведённым эффектом Ибрагим решил расслабиться: стоило ему обернуться, чтобы встретиться глазами с подоспевшим Сулейманом, какая-то стремительная сила с размаху налетела на него и сбила со спасительной опоры, так что он, увлекаемый этим сокрушительным толчком, опрокинулся на пол, потрясённо вскрикнув. Чьё-то гармонично слаженное тело тесно переплелось с его станом, чужая тяжесть смягчила относительно безболезненное падение, и оба по траектории заданного импульса прокатились по палубе, пока совершенно обескураженный случившимся Ибрагим не оказался на спине, ослеплённый щадящей болью в ушибленном плече. Когда лёгкое головокружение исчезло, возвращая ясность поплывшему взору, а в глазах перестало рябить из-за внезапного удара, он разомкнул плотно зажмуренные веки и приглушённо вздохнул, увидев над собой всё тот же многозначительный взгляд Сулеймана, что с долей покровительственной довольности взирал на него, ничуть не скрывая притаившейся внутри озорной хитринки. Нависая над поверженным навзничь воином сверху и опираясь руками на гладкий пол рядом с его плечами, упивающийся своей маленькой победой повелитель медленно склонился над ним, выразительно сверкнув возбуждённо мерцающими глазами, и обезоруживающе улыбнулся.       — Попался, — тихо усмехнулся он, чуть прищурившись, и немного смущённый Ибрагим выдавил из себя виноватую улыбку.       — Признаю, Вы победили, — шумно выдохнул в ответ визирь, восстанавливая загнанное после насыщенной погони дыхание. — Вам удалось застать меня врасплох.       — Ты почти оторвался от меня, — беспечным тоном заметил Сулейман, спустя мгновение отклоняясь от вытянувшегося на полу воина, и устроился на деревянной поверхности рядом с ним, тоже пытаясь совладать с учащённым дыханием. — Можно сказать, что мне просто повезло.       Безупречно чистое небо над головой Ибрагима словно светилось изнутри благодаря подбирающемуся к зените низкому солнцу: белёсые полосы призрачного сияния расчерчивали раскинутый во все стороны горизонт, и от этих случайных бликов приходилось поневоле щуриться. За пределами борта корабля с привычной неторопливостью ворковало шумное море, охваченное извечным внутренним трепетом, но давно уже не было слышно резких перекличек огромных белых чаек, чей пронзительный крик всегда напоминал чей-то зловещий смех. Прильнув вытянутым позвоночником к полу, сбросивший былое напряжение воин каждой своей мышцей ощущал идущий от него пробирающий холод, но вставать ему не хотелось: прижавшись плечом к его плечу, рядом столь же неподвижно лежал Сулейман, а в далёкой вышине разворачивалась какая-то невидимая жизнь, полная своих тайн и неизведанных чудес. За последние месяцы Ибрагим уже успел позабыть, каково это чувствовать себя таким умиротворённым, беззаботным и свободным.       — Я скучаю по дому, Ибрагим, — внезапно заговорил Сулейман, заставив замечтавшегося визиря распахнуть закрытые глаза, и тут же к нему подступило глубинное понимание, когда он уловил в расслабленном голосе повелителя щемящую тоску. — Как там Хатидже, моя Михримах? Здоровы ли они? Скорее бы уже вернуться к ним.       — Осталось недолго, повелитель, — попытался утешить султана Ибрагим и поспешно подавил странный всплеск какого-то непонятного сожаления, под влиянием которого у него отчаянно сжалось сердце. — Вы обязательно увидите всех своих родных. Будьте уверены, они преданно ждут Вашего возвращения.       — Что же будет дальше, Ибрагим? — задал отстранённый вопрос прямо в небесную пустоту Сулейман, изучая безоблачное пространство над головой задумчивым взглядом. — У этих бравых моряков свой путь, и мы наверняка расстанемся навсегда. Нам придётся отпустить тех, к кому мы успели привязаться, и утешением для нас останутся лишь воспоминания. Порой мне кажется, что я разрываюсь на части. Что какая-то часть моей души жаждет остаться здесь, в море.       «Да. Я тоже это чувствую».       — Кинай и его товарищи отныне наши друзья, — с растущим раздражением отгоняя от себя непонятное душевное томление, произнёс Ибрагим и прерывисто вздохнул, тщетно убеждая себя, что промелькнувшая в голове мысль была абсолютно случайной и ничего не значащей. — Не думаю, что мы больше никогда не встретимся с ними. Мы многим им обязаны. Поверьте, повелитель, нам вовсе необязательно закрываться от этого мира. Самое главное — в решающий миг сделать правильный выбор.       — И что выберешь ты, Паргали? — ожидаемо, но всё равно непредсказуемо осведомился Сулейман, повернув голову к другу, однако застигнутый врасплох этим вопросом воин смог повернуться к нему навстречу лишь тогда, когда удостоверился, что в глазах у него нет ни намёка на предательскую растерянность. — Какому из двух миров ты отдашь своё сердце?       Приготовленный заранее ответ почти сорвался с губ ошеломлённого Ибрагима, но в последний момент что-то помешало ему произнести эту необдуманную фразу, лишённую искренности, не вызывающую никакого отклика в его расколотой надвое душе, уже давно задающейся тем же самым вопросом. Что он мог сказать? Какие слова окажутся неоспоримой истиной, а какие родятся из намеренного обмана и уведут его обратно во тьму? Он и сам не знал правильного ответа. Поэтому мучительно, невыносимо ненавидя за эту слабость самого себя, промолчал, только пристально посмотрев в терпеливые глаза Сулеймана, в которых не читалось ничего, кроме беззаветного желания услышать правду. А какой была эта так называемая правда? Ибрагим всё ещё блуждал где-то вдали от неё, словно слепой странник, сбившийся с пути, и отчаяние его всё нарастало, когда он понимал, что помочь ему, увы, никто не в силах.       — Что это вы делаете? — раздался прямо над ними пронзительный женский голос, тронутый тайными вибрациями рвущегося наружу смеха, и в следующее мгновение на Ибрагима легла чья-то стройная тень, заслонив от него солнце. — Помнится, вы должны патрулировать окрестности, а не валяться без дела посреди палубы, воображая себя тюленями!       — Виноваты, командир, — самым невозмутимым тоном отозвался Сулейман, приподнявшись на локте, и с весёлыми искорками в озорных глазах взглянул на выросшую позади них Дельбар, которая старательно, хоть и безуспешно, строила из себя рассерженного старпома, держа руки сложенными на груди. — Мы просто прилегли отдохнуть. Может, сменишь нас на посту? Мы очень устали, честное слово.       — Ну хватит вам, — не сдержав невольную улыбку, беззлобно отмахнулась Дельбар и с притворным осуждением покачала головой, провожая косым взглядом поднявшегося с пола Ибрагима. — Можно подумать, я не знаю, чем вы тут занимались. Вообще-то, я пришла позвать вас на обед.       — Что же ты сразу не сказала? — мгновенно встрепенулся Ибрагим, и теперь уже Сулейман, тоже вставший на ноги, поспешно отвернулся, чтобы не рассмеяться. — Будь я тюленем, уже давно поймал бы себе огромную рыбину.       — О Великие Силы, пошлите мне терпение, — тяжело вздохнула Дельбар, закатив глаза, но с лица её не сходила тёплая улыбка.       До самого трюма Сулейман то и дело подначивал Ибрагима безобидными колкостями, вызывая у того безудержный смех, и сам при этом заходился восторженным хохотом, умиляющим воина своей искренностью и беззаботностью. Наблюдающая за их непрекращающейся потасовкой Фурия с напускным недовольством качала головой, словно никак не могла взять в толк, что заставляет друзей предаваться такому веселью, а Сулейман украдкой пытался втянуть её в их беспорядочные игры, причём делал это столь искусно и раскрепощённо, что девушка просто не могла и дальше сохранять беспристрастную серьёзность. Втроём они обменивались беспечным смехом, перебрасываясь невинными шутками, по-настоящему наслаждались тесным обществом друг друга, напрочь стирая какие-либо ущемляющие границы между собой, и именно в эти столь волшебные моменты их совершенно свободного общения Ибрагим обретал внутреннюю гармонию с самим собой, хотя сам едва ли осознавал это. Ему не требовалось искать в этом какой-то сакральный смысл, извлекать из происходящего какую-то пользу — ему просто нравились эти люди, и рядом с ними он был счастлив.

***

Воспоминание, в котором раскрываются чувства.

Весна 1518 года, Маниса.       Пробуждающее тепло, несмотря на самый разгар цветущей весны, этим днём дышало чересчур ранней удушливой жарой, так что сохранялось не самое приятное ощущение непреодолимой засухи, от которой не находилось никакого спасения. Почти достигшее своего пика на самой вершине безмятежного неба палящее солнце словно безжалостно мстило слабой, ещё не вполне окрепшей после минувших холодов земле, своевольно обливая её огненным водопадом нестерпимо пылающих лучей, и беспрепятственно проникало в самые её укромные уголки, без всяких усилий уничтожая даже малейшие поползновения вожделённой прохлады. Находиться под прицелом разыгравшегося не на шутку небесного светила становилось действительно невозможно, однако существовали всё-таки эти заветные безопасные места, где можно было спокойно отдохнуть под надёжной защитой источающего незабвенную свежесть полумрака. Ленивый ветер, точно изнурённый непредсказуемыми капризами непостоянной погоды, слишком редко, но всё же дарил желанное освобождение от преждевременного знойного гнёта: то постепенно набирая силу, то почти вовсе затихая, он без устали носился по пустынной окраине густой рощи, обволакивая бестелесными пальцами налитые живительным соком стволы деревьев, застенчиво посвистывая в их искривлённых ветвях, уже вовсю пестревших новой зеленью. Незримые обыденному человеческому взгляду лесные птицы беззаботно и весело стрекотали на своём воркующем языке, причудливо сплетая из журчащих звуков многоголосые песни, и покинувшее свои тёплые норы пугливое зверьё выбралось, наконец, на поверхность, но держалось на безопасном расстоянии от нагрянувших в их неприкосновенную обитель непрошенных гостей, страшась даже мельком показываться им на глаза и чем-либо выдавать своё невидимое присутствие. Впрочем, сегодня настороженным диким обитателям явно ничего не стоило бояться: двое одиноких путников, коротающих свободное время под сенью мирной чащи, вовсе не преследовали цели вести на них охоту.       Маленькие аккуратные листья, успевшие неслабо разрастись за первые месяцы весеннего пробуждения, надоедливо, словно нарочно, лезли прямо в глаза застывшему в крайне неудобной позе Ибрагиму, самым бесцеремонным образом льнули к его напряжённому телу, щекоча случайными прикосновениями участки незакрытой лёгким кафтаном кожи, но он упрямо продолжал карабкаться вдоль толстой ветки, с усилием подтягивая себя всё выше. Старая дикая слива, уже успевшая дать свои первые плоды, рассерженно стонала под весом ловкого юноши, когда он совершал новый осторожный рывок, чтобы преодолеть последнее расстояние до заветного тёмно-синего фрукта, отливающего чёрным бархатом. В какой-то момент потерявший бесценное равновесие воин едва не сорвался: подошва сапога соскользнула с шершавой коры, так что одна нога беспомощно повисла в воздухе, тщетно пытаясь нащупать утраченную опору, а вышедшее из баланса тело занесло в сторону, из-за чего незадачливый древолаз чуть не упал и только в последний миг успел судорожно ухватиться руками за ветку, не сдержав короткий изумлённый вскрик. Оставшийся внизу сторонний созерцатель, полностью, казалось бы, отвлечённый от странных забав своего товарища, тут же резко запрокинул голову, привлечённый внезапным звуком, и теперь с долей лёгкого недоумения наблюдал за ним заинтересованным взглядом, в котором читался немой вопрос. С прежней прочностью устроившись на покачнувшейся ветви, Ибрагим поспешно перевёл дух и полез дальше, прижавшись животом к ветхой коре.       — Осторожней, Паргали! — предостерёг его снизу тронутый беспокойством звонкий голос.       — Не волнуйтесь за меня, шехзаде! — как можно более беспечно отозвался Ибрагим, сопровождая каждое своё усилие надсадным вздохом, и вскоре очутился в непосредственной близости от желанных плодов, заранее выбрав среди них наиболее спелые. — В старом поместье я часто так делал!       Ловким движением он сорвал с тонких сучьев крупные фрукты, налитые малиновым румянцем, и затем выжидающе посмотрел вниз, на стоящего под деревом Сулеймана, что по-прежнему не отрывал от него напряжённого взгляда. Поймав горящий неприкрытым восторгом взор друга, шехзаде мгновенно расслабился, мягко улыбнувшись, и Ибрагим, убедившись, что молодой наследник безошибочно разгадал его следующее намерение, бросил ему сверху один из плодов, который тот безукоризненно словил. Непродолжительный спуск оказался гораздо легче и быстрее и не потребовал от юного воина особых стараний, так что всего через пару мгновений он спрыгнул с самой низкой ветви обратно на землю и вновь предстал перед шехзаде, который окончательно перестал беспокоиться только тогда, когда друг выпрямился рядом с ним и в приступе щадящей усталости привалился взмокшей спиной к старому стволу многовекового дерева. Приятный жар оплетал размякшее в блаженной тени тело Ибрагима, которое постепенно охлаждалось благодаря дующему прямо на него свежему ветерку, вынужденные пребывать в длительном напряжении мышцы теперь томно оцепенели, и он, будучи сполна удовлетворённым проделанной работой, с наслаждением впился зубами в добытый добросовестным трудом фрукт, в упоении смакуя податливую сочную мякоть. Слива оказалась невероятно хороша, отдающая сладковатым привкусом, и сок внутри неё был розоватым, приправленным бодрящей кислинкой, поэтому друзья, обрадованные столь удачной находкой, уничтожили плоды за несколько жадных укусов, оставив лишь тщательно обглоданные косточки. Когда лёгкий голод был утолён, оба расположились на покрытой первой молодой травой земле под надёжным навесом раскинувшейся над ними старой сливы, и какое-то время хранили непринуждённое молчание, самозабвенно прислушиваясь к окрестным привычным звукам напоённого тайной жизнью леса.       — Скоро ли на охоту, шехзаде? — неожиданно спросил Ибрагим, повернувшись к сидящему подле него Сулейману, и широко улыбнулся, демонстрируя одолевающее его нетерпение.       — С позволения Аллаха, отправимся в конце весны, — ответил наследник, понимающе взглянув на друга, и лукаво прищурился, выразительно сверкнув ясными глазами. — Не терпится опробовать себя в новой должности? Я не сомневаюсь, что из тебя выйдет прекрасный главный сокольничий. Пегах многому успела обучить тебя.       — Я так скучаю по ней, шехзаде, — сам не зная почему, вдруг признался Ибрагим, с мучительной тоской посмотрев на Сулеймана, который чуть нахмурился, но из глаз его не исчезло ненавязчивое любопытство. Как всегда при упоминании подруги, сжавшееся сердце юноши пронзила едкая горечь, уже немного поутихшая по прошествии немалого времени с тех пор как они виделись в последний раз. — Знаете, мы ведь… Мы были не просто друзьями. Я любил её так, как ещё никого не любил в своей жизни. И, расскажи я Вам об этом раньше, возможно, она была бы сейчас со мной.       — Поэтому я прошу, чтобы ты никогда ничего не скрывал от меня, — с мягким укором произнёс Сулейман, умело справившись с охватившим его смятением: было видно, что внезапное признание друга всё-таки немного выбило его из колеи. — Ты прав, мы бы придумали что-нибудь вместе, если бы мне стало известно о ваших чувствах. Но теперь, увы, ничего не изменить. На всё воля Всевышнего, друг мой. Иншалла, он когда-нибудь пошлёт тебе счастье.       Приглушённо пробормотав нужный ответ, Ибрагим медленно отвернулся от шехзаде и устремил овеянный отсранёнными раздумьями взор на клочок лазурного неба, видневшийся сквозь пышную листву склонённого над ним дерева. Его прежде умиротворённые, ни на что не направленные мысли спутались с непрошеными воспоминаниями о тех чудесных днях, которые он проводил наедине с Пегах, со своей доброй подругой, с той единственной, кому он был готов посвятить всю свою жизнь. Где же она теперь? Как её приняли в чужом доме, как ей живётся вдали от знакомых мест и старых друзей? Чем она занимается, разлучённая со своими любимыми птицами и лишённая возможности заботиться о них? До сих пор Ибрагим не рисковал отправлять ей какое-либо письмо, чтобы задать ей все эти вопросы, но такое желание в последнее время посещало его всё чаще и чаще, заставляя изводиться неразрешимыми сомнениями. А вдруг Пегах уже и вовсе забыла его? Вдруг она начала новую жизнь, оставив прошлое в прошлом, и ей всё нравится? Может, она счастлива там, где она теперь? Как бы мучительно ни было Ибрагиму допускать подобное предположение, он не мог отрицать возможность того, что его подруга на самом деле всем довольна и больше не нуждается в его отчаянной любви. Такие пугающие мысли причиняли ему жестокую боль, но он считал эту боль справедливой, раз не сумел приложить достаточно усилий, чтобы удержать своё счастье.       — Со дня на день приедет Хатидже, — словно преследуя неявную цель сменить тему, сообщил другу Сулейман и отклонился назад, прислонившись спиной к крепкому стволу дикого дерева.       — Аллах да пошлёт госпоже терпения и выдержки, — сочувственно вздохнул Ибрагим, вспомнив о печальной причине приезда сестры наследника. — Стать вдовой в столь юном возрасте — горькая участь. Иншалла, ей уже лучше.       — Здесь она быстро оправится от этой потери, — уверенно заявил шехзаде, и в его серьёзных глазах промелькнуло нечто отдалённое, похожее на тщательно скрываемую досаду. — Пока я буду рядом, её никто не посмеет обидеть. Я сделаю всё, чтобы она снова стала счастливой.       — Вы уж про меня не забывайте, шехзаде, — украдкой бросив на Сулеймана приправленный робким лукавством взгляд, шутливым тоном попросил Ибрагим и едва сдержался от подступившего к горлу смеха, заметив выражение откровенного недоумения на лице своего друга. — При всём моём почтении к госпоже, со мной Вам всё-таки будет интереснее.       — Да ты никак ревнуешь!       С этим озорным криком Сулейман неожиданно набросился на Ибрагима, повалившись вместе с ним на тёплую землю, и вдвоём они покатились по мягкой траве, схлестнувшись телами и обхватив друг друга за плечи, пока не оказались за пределами шевелящейся тени, отбрасываемой густой кроной старой сливы, под прицелом пышущего кусачим жаром весеннего солнца. Заходясь безудержным хохотом, который наверняка распугал всё зверьё вокруг них и поднял на крыло взбудораженных птиц, они прекратили свою безобидную потасовку посреди пустующей поляны, когда Ибрагим опрокинулся на спину, загнанно хватая ртом душный воздух, а вторящий его возбуждённому дыханию Сулейман навис над ним сверху, запустив пальцы в податливую траву сбоку от его вздрагивающих в приступе задорного смеха плеч. Открыв глаза, ослеплённые вездесущими солнечными лучами, молодой воин обратил безмятежный взгляд на склонившееся над ним точёное лицо юного шехзаде, сияющее ласковой улыбкой, и внезапно испытал тот самый ошеломляющий прилив беспомощного смущения, распознав в голубых глазах напротив какое-то незнакомое томное выражение, таящее в себе некие сокровенные мысли. Будто втайне любуясь непреодолимой робостью чем-то растерянного друга, Сулейман лишь улыбнулся чуть шире, улыбнулся тепло и проникновенно, а его насыщенный совершенно особыми, неповторимыми чувствами взгляд беспрепятственно проникал прямо Ибрагиму в душу, затрагивая в ней какие-то восприимчивые струны — такие, каких не касался ещё никто до него. И что в этот выхваченный из самой вечности миг ощущал сам Ибрагим, он впоследствии ещё долго не мог объяснить даже самому себе: знал только, что услышанные им тогда изящные строки, с таким трепетом сложенные в его честь, идущие откуда-то из самых глубин родственного ему сердца, навеки остались в его памяти и бережно хранились в ней по сей день.       «Мой друг, я отдал своё сердце тебе, и ко мне оно никогда уже не вернётся. Ты, с подобными луку бровями, только твоя стрела коснётся моего сердца. Наконечник твоей стрелы я в свою грудь приму, иначе я не мужчина. Эй, друг, любовь ты отнял, и теперь твоя цель — моя жизнь. И моя голова пред тобой на пути уж положена».