Дельфины плавают в шторм

Я найду выход даже на дне Ада. Хотя я и так уже в Аду. В самом его пекле. Но я не боюсь сгореть.

Ибрагим паша, «Великолепный век»

1 сезон 10 серия

      По сравнению с душистым, напоённым терпкой сладостью ягодным шербетом, какой обычно и всегда безупречно настаивали во дворце, доступный странствующим морякам травяной напиток, лишённый каких-либо замысловатых оттенков многослойного вкуса, казался удивительно пресным и непримечательным, и всё же эта горячая жидкость зеленоватого цвета бодрила усталый дух и согревала замёрзшее тело, поэтому Сулейман продолжал безотчётно поглощать его, с каждым новым неторопливым глотком ублажая саднящее горло приятной тягучей субстанцией. Недостающие силы и многодневное измождение, ставшее неминуемым результатом нескольких бессонных ночей, постепенно переставали напоминать о себе, и утраченная внутренняя крепость медленно, но верно возвращалась к воодушевлённому чудесным отваром султану, искореняя странную мутную пелену неугодного изнурения перед глазами. Хотя о минувших днях, проведённых бок о бок с Ибрагимом, совсем как в старые добрые времена, он неизменно размышлял с тайным восторгом и безмятежной блаженностью, длительное отсутствие полноценного отдыха давало о себе знать, и всё чаще Сулейман ловил себя на мысли, что помощь потерянных членов бравого экипажа им сейчас пришлась бы очень кстати. Всем отныне приходилось работать за двоих, особенно в преддверии решающей битвы один на один с заклятыми врагами странников, но всё-таки столь редкие мгновения истинного спокойствия, какие теперь выпали на долю временно свободного от ежедневных хлопот падишаха, позволяли хоть немного восстановить силы и вынырнуть на поверхность из глубокого круговорота нескончаемых дел. За маленьким круглым окном, куда устремил свой задумчивый взгляд застывший перед ним Сулейман, точно на холсте искусного живописца, колыхалось тенистое море, покрытое ярко-алыми бликами в преддверии скорого заката, неукротимые волны, ставшие опять излишне буйными и дерзкими, то с плеском врезались в борт корабля, так что крупные брызги оседали на мокром стекле, то снисходительно отлынивали прочь, открывая неискушённому взору дальний горизонт, по-привычному пустынный и тихий, опутанный таинственной дымкой. Будучи не способным упустить из виду даже малейшую перемену в непредсказуемом настроении капризной стихии, Сулейман заворожённо наблюдал за её вольной жизнью, неподвластной прихотям земного человека, и в какой-то момент у него закружилась голова, так что ему пришлось опустить околдованные неким потусторонним влиянием глаза, чтобы сдержать мимолётный приступ постыдной слабости. В конце концов, в небольшой уютной комнате он находился не один и не мог позволить себе потерю должного самообладания, хотя и подозревал, что молчаливый хозяин обставленной с особым вкусом каюты вряд ли обратил бы внимание на что-либо, происходящее вокруг него: настолько глубоко погрузился он в тщательное изучение каких-то старых морских карт, вот уже несколько минут не отрывая сосредоточенного взгляда от исчерченной витиеватыми схемами ткани. Невозмутимо отпив из стакана ещё одну маленькую порцию бодрящего настоя, Сулейман обернулся на восседающего за своим рабочим столом капитана и неторопливо окинул его изучающим взором, дольше положенного задержавшись на его сгорбленной спине, распущенных в утончённом беспорядке по крепким плечам чёрных волосах и увенчанной железными браслетами правой руке, пальцы которой крепко сжимали угольный карандаш. Странно, но почему-то этот статичный вид всецело увлечённого своей работой моряка до невозможности напомнил Сулейману Ибрагима — тот часто любил уединиться в своих покоях, чтобы посвятить свободный вечер очередному изучению какой-нибудь европейской карты, и с таким же беззаветным трепетом утопал в ворохе собственных разумных представлений, преданно и скрупулёзно продумывая до мелочей сложный план предстоящего похода. А Сулейман, если случайно заставал за этим трудоёмким занятием своего друга, любил украдкой понаблюдать за ним: за тем, как хмурятся его пушистые чёрные брови, когда его посещает какая-то серьёзная мысль, за тем, как скользит с отточенной аккуратностью перо в его руке, выводя на исписанной вдоль и поперёк карте извилистые линии новых маршрутов, за тем, как неосознанно для него самого меняется его напряжённая поза, порой становясь такой мнительной и неудобной, что султану хочется подойти к нему и выпрямить его перекошенные плечи. И никогда Сулейман не смел отвлекать сосредоточенного до предела Ибрагима от его важного занятия, появляясь на пороге его покоев и спустя несколько мгновений исчезая бесшумно и незаметно, так что ничего не подозревающий визирь даже не догадывался об этом. Встряхнув головой, чтобы не без определённого сожаления изгнать из внутреннего взора знакомый возвышенный образ, облекающий в себе оставленное в стенах родного дворца мирное прошлое, вновь посетивший реальность Сулейман уже более свежим взглядом посмотрел на сидящего за столом Киная и чуть нахмурился, заметив томную озабоченность на его точёном лице.       — Судя по моим расчётам, через пару дней выйдем на широту Стамбула, — прежде чем султан успел задать наводящий вопрос, поделился своими соображениями Кинай, не сводя с разложенной перед ним карты вдумчивого взгляда, и поставил на ней резкий штрих, словно обозначил выбранное его целью место. — Хорошо бы нам до тех пор напасть на след пиратов, иначе не удастся отвадить их от столицы.       — Они где-то рядом, реис, — уверенно заявил Сулейман, чуть стиснув в пальцах тёплый корпус гладкого стакана. — Им не уйти от нашего справедливого возмездия. Будь уверен, наши мечи обрушат на них заслуженную кару уже очень скоро.       — Мы многим обязаны Вам и Вашему визирю, султан Хазретлери, — подняв на падишаха горящие неподдельной признательностью глаза, проговорил мягким голосом Кинай и затем медленно встал, оставив на столе угольный карандаш. — Мы, простые странствующие моряки, увы, ничего не можем предложить вам в качестве благодарности за вашу помощь. Однако я искренне надеюсь, что мы сможем сохранить устоявшиеся между нами доверительные отношения.       — Оставайтесь в столице, — не давая себе передумать, выпалил Сулейман так долго крутящиеся на языке сокровенные слова и незаметно сглотнул, почувствовав приступ непрошеного волнения. — Ты и твои отважные матросы могли бы стать прекрасной защитой для моей империи. Пока ваш корабль бороздит эти моря, ни один враг никогда не посмеет нарушить неприкосновенность моих земель. Мой флот станет сильнее благодаря вам. У вас появится дом, куда вы всегда сможете вернуться.       «И Дельбар будет рядом со мной».       С искренним изумлением округлив глаза, оцепеневший Кинай довольно долго хранил обескураженное молчание, всеми силами пытаясь сделать вид, будто неожиданные слова султана ничуть не обеспокоили его, и столь же неимоверно длительно оба они держали прямой зрительный контакт, пристально смотря друг другу прямо в глаза. Целая буря всевозможных мыслей отражалась на растерянном лице капитана, словно он не знал, как ему реагировать на подобное предложение со стороны самого падишаха: принять его и сердечно поблагодарить или же отвергнуть, опасаясь при этом проявить недозволенную дерзость. Терпеливо ожидающий его ответа Сулейман на самом деле отнюдь не собирался упрекать смелого моряка за его выбор, каким бы он ни оказался: для него было крайне важно, чтобы Кинай ответил честно, ничего не утаивая, не пытаясь угодить высшей власти, пусть и не имеющей над ним прямого покровительства. И по тому, как сдавшийся первым капитан вскоре разорвал укрепившуюся между ними незримую нить глубинного взаимопонимания, потупив в пол дрогнувший взгляд, ощутивший неожиданный холод в груди султан безошибочно догадался, какие слова ему предстояло услышать.       — Вы оказали мне честь своим предложением, великий падишах, — осторожно, тщательно взвешивая каждое слово, заговорил Кинай, с несвойственной ему робостью избегая смотреть на Сулеймана, но затем, точно опомнившись, с прежней непреклонностью взглянул на него, не пытаясь скрыть промелькнувшее в глазах мучительное сожаление. — Но я не могу принять его. Мои друзья не смогут жить без наших странствий и приключений, море — наш единственный дом. Только среди его просторов мы чувствуем себя свободными и независимыми, только там мы способным изменить этот несправедливый мир. Наша миссия очень важна, Вы сами знаете, и мы никогда не откажемся от неё. Столько ещё угнетённых рабов населяет окрестные страны, и никто им не может помочь, кроме нас. Святой долг призывает нас продолжить наш путь. Я горд назвать Вас и Ибрагима своими друзьями. Но дороги наши должны разойтись. Так будет правильно.       «Я продолжу странствовать, ибо море — моё единственное прибежище. У нас с тобой разные дороги, а наши судьбы, как бы нам ни хотелось иного, никогда не сплетутся в одну».       — Я… Я понимаю, — отчаянно сопротивляясь внезапному кому в горле, выдавил из себя Сулейман, не сумев вовремя обуздать безудержный всплеск настоящего огорчения. Хотя он не осуждал Киная за эти слова и, более того, в глубине души был готов к ним, в сердце его поселилась острая боль. — Я знал, что ты так ответишь. В таком случае, мы никогда вас не забудем, реис. Отныне в Стамбуле и в моих владениях вы всегда будете желанными гостями. Не забывайте навещать нас.       — Мы непременно когда-нибудь посетим воды Стамбула ещё раз, — искренне пообещал Кинай, тепло улыбнувшись и украдкой испустив вздох облегчения. — Спасибо Вам, султан Хазретлери. За Ваше понимание и доброту.       Против воли Сулейман скопировал дружескую улыбку капитана, благосклонно кивнув ему, но в груди у него безутешно копошились обременяющие горестные чувства, мешающие ему в полной мере осознать надуманную безвыходность сложившейся ситуации. Ведь Кинай дал ему слово, что команда «Свободного» обязательно вернётся в столицу, а значит, он снова сможет увидеть Дельбар, пусть ради этого ему придётся подождать, возможно, не один и год и даже несколько лет, но откуда тогда взялась эта тяжёлая обречённость, эта всепоглощающая тоска, это неотвратимое ощущение какой-то близкой потери, которая окажется для него невосполнимой? Почему так трудно свыкнуться с мыслью, что придётся отпустить возлюбленную в неизвестность, навстречу непредсказуемым опасностям и новым потрясениям, почему даже неоспоримая возможность новой встречи не усмиряет бушующее внутри него дикое пламя? Или в действительности в эти мгновения он думал не только о разлуке с Дельбар? Резкий торопливый стук в затворённую дверь безжалостно разбил взбредезги мрачные раздумья Сулеймана, так и не позволив ему добраться до некой ужасающей истины, и одновременно с Кинаем он порывисто обернулся на посторонний звук как раз в тот миг, когда на пороге каюты возник взъерошенный силуэт запыхавшегося Грача, в расширенных глазах которого читалась неприкрытая тревога. Часто хватая ртом воздух, провожаемый двумя одинаково растерянными взглядами дозорный, уже оправившийся от недавней травмы, ввалился в комнату, шаткой поступью переступив порог, и еле заставил себя с должным почтением склонить голову перед своим капитаном.       — Во имя Трёх Великих Сил, — сдавленно выдохнул ошеломлённый Кинай, непонимающе нахмурившись, и смерил юного моряка требовательным взглядом, приправленным нарастающим беспокойством. — Что случилось, Бахтияр?       — Капитан… — на ходу переводя сбитое дыхание, пролепетал Грач, резко выпрямляясь, и вперил в реиса совершенно шальные глаза, одержимые суетливым нетерпением. — Пираты… Их корабль виден на горизонте. Они преследуют нас, и они совсем близко!

***

      Шквальный ветер немилосердно набрасывался на застывшего без движения Сулеймана со стороны открытого моря, беззастенчиво дёргая элементы походного кафтана, и под его ледяными струями удобная, практичная одежда из плотной кожи льнула к подтянутому телу, создавая омерзительное ощущение беззащитности. Впервые в преддверии смертельной схватки на Сулеймане отсутствовали позолоченные доспехи, придающие уверенности и приумножающие отвагу одной своей величественной тяжестью, впервые на нём не было никакой надёжной брони, способной уберечь от вражеских клинков и роковых ударов. Только тонкий эластичный ремень стягивал его талию, подпоясывая подол укороченного кафтана, и преданная сабля, убранная в драгоценные ножны, отделанные красным бархатом, неизменно жалась к сильному бедру и, казалось, подрагивала от жгучего нетерпения в своей темнице, жаждая поскорее вырваться на свободу, чтобы нести справедливую погибель дерзким неприятелям. Видневшийся на темнеющем горизонте корабль пиратов между тем неумолимо приближался, стремительно настигая обнаруженных беглецов, но «Свободный» уже давно перестал убегать от судьбоносной встречи и остановился посреди бескрайней воды в напряжённом ожидании, всем своим воинственным видом демонстрируя неоспоримую готовность к битве. Выкаченные из недр палубы пушки уже стояли заряженными, так что не хватало только высшего приказа, чтобы пустить их в ход, взвинченные предстоящим сражением моряки вооружились до зубов, дабы дать врагам достойный отпор, и все они в эти последние обманчиво мирные мгновения находились на верхней палубе бок о бок со своими товарищами, все как один вперив пристальные взгляды в нацелившееся на них пиратское судно. Внутренний трепет жёг Сулеймана всё настойчивее и свирепее, насыщая его закалённое длительными войнами существо знакомым непобедимым мужеством, но всё-таки чего-то важного, самого сокровенного и значимого ему невыносимо не хватало, словно, помимо отсутствия доспехов, он собирался вступить в эту бойню без какого-либо оружия, бросаясь на верную смерть. Довольно быстро он понял, что причина крылась в его нынешнем окружении: настроенные на победоносную борьбу странники, безусловно, поражали своим единством и готовностью до последнего вздоха защищать друг друга, однако это были не его солдаты, не его верные воины, чей святой долг всегда состоял в сохранении жизни падишаха и священном противостоянии неверным, представляющим угрозу для великой империи, за которую они все считали высокой честью умереть. Теперь вокруг Сулеймана не было его бравых львов, хранителей многовековой державы, защитников Династии, стражей своего господина; в ущемлённом сердце дрогнувшего султана поселилась сиротливая безнадёжность, и сожаления грызло ему душу, когда он осознавал, что не слышит единого дыхания, поющего в унисон за его спиной, восторженных криков, стройным хором прославляющих его справедливое правление, не чувствует преисполненных бессмертной веры взглядов, чужой решимости, пробуждающей блаженную гордость. Он остался один, один против кровожадных врагов, против неподкупной смерти и неведомого рока, и отныне спасение и защиту он мог искать лишь в самом себе.       Всего несколько мгновений понадобилось умелому Северу, чтобы развернуть дрейфующий корабль нос к носу с приближающимся судном, и теперь находящиеся на верхней палубе моряки могли беспрепятственно, во всех подробностях рассмотреть представшего перед ними врага, чья уничтожающая ярость ощущалась даже с такого немалого расстояния. Занимая место рядом с Сулейманом на капитанском мостике около штурвала, напряжённо оцепеневший Кинай не сводил пытливого взгляда с разбойничьей шхуны, с предельным вниманием следя за её движением, и мускулы его точёного лица то и дело сокращались, отчётливо проступая под загорелой кожей. В тёмно-карих глазах его залегла глубокая тень, отдалённо напоминающая серьёзную задумчивость, но в статной позе со спрятанными за спину руками читалась только непоколебимая решимость и властное намерение повести своих морских волков в бой. Утончённая изогнутая сабля покоилась около стройного бедра капитана, за кожаным ремнём пряталось ещё два кинжала в стальных ножнах; широкополая шляпа с колыхаемыми ветром цветными перьями была надвинута на нахмуренный лоб, а заходящее солнце ютило свои прощальные лучи на обточенном волчьем клыке, что свободно болтался в мочке его уха, обвешанного декоративными кольцами. Под стать своему отважному брату, замершая по другую сторону от Сулеймана Дельбар сверлила своих заклятых неприятелей испепеляющим взором разящих чёрных глаз, лихорадочно сверкающих при последнем вечернем свете, но, более вдумчиво присмотревшись к её воинственному облику, султан не без мимолётного удивления заметил, что на самом деле внешне хладнокровную девушку одолевало мучительное волнение, тонко граничащее с настоящим страхом. Это отражалось в её остекленевшем взгляде, затуманенном какой-то закоренелой болью, в её поджатых губах, в том, с какой безотчётной силой её изящная ладонь сжимала рукоять сабли, готовясь обнажить её по первому же повелению. Чтобы хоть немного подбодрить беспокойного старпома и усмирить её непрошеные тревоги, Сулейман незаметно подступил ближе к ней и молча прижался широким плечом к её тонкому плечу в знак немой поддержки, отчего она, пусть и не сразу, но расслабилась. Короткий, косо брошенный в его сторону признательный взгляд, одарённый нежной любовью, стал для Сулеймана лучшей благодарностью и наградой, и следующие мучительно долгие минуты они простояли рядом друг с другом, не решаясь отстраняться, подпитываясь чужим взаимноублажающим теплом, смягчая бесконтрольные приступы безудержного беспокойства, способные свести с ума раньше, чем опьяняющих запах первой пролитой крови. Мазнув рассеянным взглядом по распростёртой внизу палубе, немного успокоенный утешающей близостью подруги Сулейман наткнулся на Ибрагима: недавно вместе с Грачом они заступали в дозор, и теперь османский воин находился возле центральной мачты в компании молодого моряка, держась в пугающей для такого непредсказуемого момента близости от края борта, по которому в любой момент могло прилететь пушечное ядро. Лицо друга, увы, оставалось незримым для страждущего взора Сулеймана, как никогда нуждающегося в поддержке верного соратника, но мыслями и молитвами падишах всё равно пребывал рядом с ним — с тем единственным, кому мог беззаветно доверять, на кого всегда мог положиться, кто столько раз спасал его от смерти, пренебрегая собственной жизнью. Они начали этот долгий, тернистый путь вместе и завершить его должны были тоже вместе.       Подгоняемый бьющим в нос «Свободного» ураганным ветром, поднятый на все паруса пиратский бриг вскоре замедлился, оказавшись в угрожающей близости от замершего на воде корабля, но разбойники пока что не предпринимали попыток напасть, так что Кинай счёл разумным не открывать по ним огонь раньше времени. Весь обветшалый, облезлый и покоцанный, образ вражеского судна мгновенно всплыл в памяти Сулеймана, которому не посчастливилось провести на нём несколько дней унизительного заточения, а угольно-чёрные паруса широкими призрачными крыльями трепетали над неухоженной палубой, до отказа забитой одинаково грязными, небрежно одетыми и мерзко ухмыляющимися пиратами, чьи губы растянулись в жутком зверином оскале, обнажая неровные ряды золотых и сгнивших зубов. Пропустившее удар сердце султана обречённо рухнуло куда-то вниз, когда он увидел, как их много: почти у каждого в руках по две ржавых сабли, в жестоких глазах, беспардонно пожирающих потрясённых странников, горит одержимый огонь, по ушам то и дело бьёт безумный скрипучий смех, полный насмешки и нескрываемого злобного торжества. Ни единого неверного выражения не промелькнуло в решительном взгляде Киная, молча взирающего на эту беспорядочную, но крайне опасную армаду, но Дельбар, немного сбитая с толку столь огромным количеством неприятелей, теснее прильнула к напряжённому боку Сулеймана, тщетно пытаясь подавить неуместное смятение. Готовясь обнажить клинки, Ибрагим и Бахтияр невольно попятились от края палубы, сбившись в кучку вместе с Халимом и Саттаром, и в сосредоточенных глазах каждого из них рассеянным пеплом тлело неконтролируемое недоумение. Внезапно предвкушающие славную кровопролитную бойню разбойники как по команде смолкли, чуть опустив выпущенные мечи, и замерли на своих местах с почтительно опущенными головами, безропотно расступаясь и освобождая дорогу кому-то, властно прокладывающему себе путь к ветхим перилам старого судна. Ещё до того, как таинственный покровитель этой неуправляемой шайки явил себя на всеобщее обозрение, Сулейман догадался, кого именно ему предстояло увидеть.       В сопровождении крепкого Зехира, чей вызывающий образ неизменно пестрел разнообразием ржавых цепей и стальных ремней, из толпы морских разбойников выступила высокая статная женщина, облачённая в весьма роскошное длинное платье алого цвета, чей атласный подол, окантованный золотистой вышивкой, скользил по полу вслед за ней, смягчая твёрдо поставленные шаги вкрадчивым шорохом. На стройные, властно расправленные плечи ложился густой норковый мех насыщенного чёрного оттенка, весь блестящий и лоснящийся, тщательно прилизанные тёмно-каштановые волосы собирались в высокую причёску, которую украшала сияющая серебряная диадема с крупным рубином в резной оправе. Острое лицо её с застывшим на нём выражением неумолимого холода отличалось аристократической худобой: выделенные бледными румянами высокие скулы утончённо выступали под тонкой кожей, длинный изогнутый нос с едва заметной горбинкой напоминал клюв молодой орлицы, а узкие, оценивающе прищуренные глаза пылали тёмно-зелёным огнём, изящно обведённые сурьмой. Пробирающий высокомерный взгляд, поражающий своей бесчувственностью, нарочито неторопливо скользнул по изумлённым странникам, и мощная волна праведного возмущения всколыхнулась внутри Сулеймана, когда этот надменный взор задержался на нём, но лишь на долю мгновения, чтобы потом переметнуться на Киная и вонзиться в него подобно безжалостным клыкам голодного хищника.       — Ясемин хатун, — вполголоса, вся клокоча от сжигающего её гнева, процедила сквозь зубы Дельбар, испепеляя величественную госпожу уничтожающим взглядом. — Значит, она тоже здесь. Как долго я ждала этой встречи.       — Здравствуй, Кинай реис, — неожиданно заговорила женщина своим стальным, притворно тягучим и плавным голосом, прежде чем Сулейман успел как-то отозваться на слова Фурии, и тут же подруга рядом с ним взвинченно дёрнулась, точно почуявшая желанную добычу охотница. — Столько лет мы не виделись и вот наконец встретились вновь. Пришло время покарать вас за самовольный побег и вызывающие действия, которые портят мне всю торговлю.       — Вы ещё пожалеете, что перешли дорогу мне и моим матросам, — резко бросил Кинай, вздымая приведённые в тонус мышцы широких плеч, и в тоне его послышалось нескрываемое презрение. — Если вы не готовы отступить прямо сейчас и отпустить нас с миром, мы дадим вам бой. И пусть это сражение определит наши судьбы.       — Да у вас нет шансов! — насмешливо крикнул ему Зехир, торжествующе сверкнув злобными глазами, и от неотвратимой правдивости его слов у Сулеймана застонало сердце. — Вы в меньшинстве, так что сдавайтесь, или мы вас всех перебьём!       — Мы будем стоять до конца! — яростно завопила Дельбар, вонзив в пиратского капитана непоколебимый взгляд, томимый страстной жаждой справедливого возмездия. — Каждый из нас готов умереть за нашу свободу! Нападайте, мы не боимся! С нами Великие Силы, с нами правда!       — А я думала, вы поумнели за прошедшие годы, — с притворным сожалением вздохнула Ясемин, даже не попытавшись придать своему ровному голосу хоть какой-то выразительности, и пригвоздила Фурию к полу свирепым взглядом. — Что ж, раз вам так не терпится умереть, я предоставлю вам такую возможность. Но только ты и твой брат останетесь в живых, Фурия. Вы будете жить и смотреть, как гибнут один за другим ваши товарищи. А потом я превращу ваше ничтожное существование в такой ад, что каждый ваш вздох станет для вас пыткой.       Какой-то гортанный звук, больше похожий на рычание, исторгся из груди охваченной непримиримой ненавистью Дельбар, и только своевременное вмешательство чуткого Сулеймана удержало её от того, чтобы опрометчиво броситься на надменную госпожу: настойчиво обхватив руками мелко дрожащие плечи подруги, султан на силу заставил её остаться на месте, и вышедшая из себя девушка с большой неохотой подчинилась. Всеобщее напряжение, почти достигшее крайней точки накала, так и потрескивало над двумя кораблями, перебрасываясь в разные стороны колкими молниями, и неизвестно, кто бы всё-таки первым начал непоправимую бойню, если бы постороннее движение где-то на горизонте не привлекло внимание насторожившегося Сулеймана, а вслед за ним и других моряков, озадаченных неожиданным появлением в пустынных водах ещё одного судна. Да, это было действительно судно: ещё издали Сулейман приметил распущенные по ветру ухоженные паруса, лакированный борт и аккуратное строение невысокой торговой шхуны, которая, весьма уверенно рассекая бурлящие волны, целенаправленно приближалась прямо к пиратскому кораблю с другого бока, так что бриг разбойников вскоре оказался зажат между двумя кораблями. Ранее Сулейману не доводилось встречать это судно, да и на корабль, принадлежащий кому-либо из реисов Османского флота, он совсем не походил — становилось очевидно, что он принадлежал какому-то купцу, но причина его внезапного прибытия оставалось для падишаха неразрешимой загадкой. Все как один впавшие в нешуточное смятение пираты обернулись на незнакомый корабль, во все глаза изучая его смешанными взглядами, даже их хвалёные лидеры, совсем недавно такие самоуверенные и дерзкие, в недоумении притихли, явно теряясь в своих предположениях. Матросы «Свободного», впрочем, тоже не спешили расслабляться, хотя неподдельное замешательство врагов немного обнадёжило их, и в повисшей над широким морским пространством мнимой тишине Сулейман бегло обменялся с Дельбар одинаково непонимающими взорами. Напрягая пытливый взгляд, султан снова и снова скользил прищуренными глазами по наводнённому целой толпой пёстро и причудливо одетых людей борту, пассажиры которого мало напоминали бойцов, но зато вооружились настоящими морскими клинками и суровая уверенность в их глазах ничуть не уступала отчаянной отваге странников, но окончательно все мучительные вопросы Сулеймана разрешились лишь тогда, когда на капитанском мостике возник мощный, поражающий своей крепостью силуэт широкоплечего мужчины, показавшегося султану смутно знакомым. И точно, мгновением позже он действительно узнал его: около штурвала стоял Ирмак реис, капитан торгового судна, пострадавший когда-то от нападок команды Киная, и вид у него был донельзя воинственный и грозный, как у матёрого волка перед смертельной битвой со стаей собак. Невольный вздох изумления и робкой радости вырвался из груди Сулеймана, и, когда их взгляды наконец пересеклись, в серых глазах бывалого моряка тоже мелькнуло мгновенное узнавание, смешанное с невиданным облегчением: похоже он со своей командой всё это время искал именно своего повелителя, несколько месяцев назад пропавшего без вести. Пусть многие недопонимания всё ещё одолевали воодушевлённое сердце падишаха, он не мог не восторжествовать при виде такого значительного подкрепления, и, видимо, у него не получилось сдержать в узде обуревавшие его чувства, поскольку Дельбар вдруг резко обернулась на него, подозрительно нахмурившись.       — Ты знаешь этих людей? — отрывисто спросила она, проследив оценивающим взглядом за тем, как Ирмак выполняет традиционный поклон, приветствуя своего султана.       — О да, — с готовностью отозвался Сулейман, ответив капитану на противоположном судне почтительным наклоном головы, и тут же на него выжидающе посмотрел стоящий рядом Кинай, услышав завязавшийся разговор. — Это Ирмак реис, он мой друг. Вы можете ему доверять. Кажется, они пришли помочь.       — Ирмак реис! — повысив зычный голос, обратился к моряку Кинай, чуть выступив вперёд, и все вокруг напряжённо замерли, внимательно прислушиваясь к их беседе. — Капитан «Свободного» Кинай реис, известный также как Зверь, приветствует тебя! С добром или худом пожаловал, брат?       — Честь познакомиться, Кинай реис, — уважительно кивнул Ирмак, окинув молодого капитана непоколебимым взором. — Я и мои храбрые волки прибыли сюда, чтобы оказать вам помощь в вашей непростой борьбе! Наши помыслы чисты, а сердца открыты! Во имя нашей общей веры и нашего общего дома мы готовы сразиться на вашей стороне! Долг велит нам выступить бок о бок с братьями против общей угрозы!       Окружающие капитана матросы подняли восторженный крик, оглашая палубу разноголосым хором бравого боевого клича, и Кинай, окинувший подоспевших бойцов потаённо растроганным взглядом, в выражении глубокой признательности склонил голову перед бывалым моряком, приложив ладонь к груди напротив сердца. Сбитые с толку пираты суетливо зашевелились на своём судне, то и дело метая в сторону Ирмака и его команды озлобленные взгляды, но Зехир и Ясемин, похоже, отступать не собирались, хотя шансы обеих сторон теперь сравнялись между собой, сделав предстоящее противостояние ещё более острым и кровопролитным. Явно приободрённые столь вовремя пришедшим подкреплением, странники восторженно переглядывались, и даже оттаявшая Дельбар, отбросив прочь недавние сомнения, смело улыбнулась Сулейману, заражая его бурлящим в ней боевым азартом. Преимущество неожиданно перескочило на сторону команды Киная, вот только ещё один навязчивый, не дающий покоя вопрос, точно неуловимая призрачная тень, блуждал в смятённой душе султана и никак не хотел всплывать на поверхность, побуждая раздражённого обнаруженными нестыковками правителя снова и снова мысленно возвращаться к моменту столь непредвиденного появления судна Ирмака, которое взялось словно бы из ниоткуда, но в то же время несомненно было приведено сюда кем-то — кем-то, кто мог знать и о «Свободном», и о пиратах, и о непростой миссии, возложенной на султана Османской империи и его визиря. Тайные противоречия, отравляющие стеснённое нехорошим предчувствием сердце Сулеймана, становились просто невыносимы, однако один лишь случайный взгляд, невзначай брошенный на капитанский мостик торгового судна, мгновенно положил конец нарастающей внутри него буре и одновременно в этим открыл истоки тщательно подавленного неуправляемого страха. Немое потрясение грубо вытеснилось глубинным непониманием, а то, в свою очередь, превратилось в неподдельную тревогу, лишь чуть приправленную какой-то нервной радостью, и ещё несколько мгновений Сулейман молча взирал в родные, до безумия любимые им глаза по ту сторону борта, в которых не отражалось ничего, кроме возвышенного счастья.       На чужом корабле бок о бок с Ирмаком между тем стояла Михримах Султан.

***

Воспоминание, в котором Сулейман примиряется с совестью.

Весна 1519 года, Маниса.       — Видишь все эти обширные земли? — склонившись над разложенной на столе тканевой картой европейских держав, Сулейман с терпеливой неторопливостью обвёл указательным пальцем схематично обозначенные границы своего государства, преисполненный незабвенной гордости и блаженного любования. — Это территория Османской империи, наши владения.       — Ух ты! — с неподдельным восхищением протянул маленький Мустафа, восседающий на коленях отца и взирающий на представшее перед ним полотно с детским восторгом в больших карих глазах. — И всё это наше? Правда, папа?       — Эти территории принадлежат нашему великому государству, Мустафа, — утвердительно кивнул Сулейман, ответив сыну мягким взглядом, и бережно обнял его, прижав маленькое тельце к своему натренированному стану. — И управляет ими султан Селим Хан, наш повелитель. Испокон веков каждый новый падишах принимает на себя бразды правления и становится защитником тысячелетнего наследия наших славных предков. Если будет на то воля Аллаха, владения Османской империи продолжат расширяться.       — Значит, ты тоже когда-нибудь станешь султаном? — замирая от приятного потрясения, благоговейно пролепетал Мустафа, вскинув на наследника полный нескрываемого обожания открытый взгляд.       — На всё воля Аллаха, сынок, — уклончиво отозвался Сулейман, решив, что было бы неправильно проигнорировать этот прямой вопрос, и сердце его тут же кольнуло знакомое мрачное предчувствие, заставив вспомнить о недавнем происшествии. — Ты должен уважать и почитать своего повелителя. И помнить, что, какое бы будущее ни ожидало нас впереди, мы с тобой всегда будем вместе.       Широко и совершенно непорочно улыбнувшись, явно удовлетворённый таким ответом Мустафа порывисто кинулся отцу на плечи, крепко обхватив его за шею цепкими ручонками, и немного растерявшийся шехзаде с ласковым смешком накрыл сына тёплыми объятиями, в упоении насыщаясь живущей внутри него неутомимой энергией. Слух его в то же время ублажил чей-то тихий переливчатый смех, весьма кстати напомнив ему, что в покоях присутствовал ещё один гость, и, переметнув безмятежный взор в сторону своего широкого ложа, аккуратно заправленного узорчатыми шёлковыми простынями, Сулейман беспрепятственно встретился с ярко сверкающими безграничным счастьем зелёными глазами своей возлюбленной Махидевран, чьи тонкие губы изогнулись в умилённой улыбке, делающей её прекрасное точёное лицо ещё более светлым и радостным. Расслабленно устроившись на кровати шехзаде, любующаяся своим сыном фаворитка многозначительно сощурилась, убедившись, что наследник всё ещё смотрит на неё, и Сулейман коротко прикрыл глаза в ответ на это немое послание, будучи не способным вырваться из чарующей власти её соблазнительно доступного взгляда.       — Мустафа, сынок, иди поиграй, — воркующе нежным голосом пророкотала Махидевран, чуть кивая маленькому шехзаде в глубь комнаты. — Дай отцу отдохнуть.       Если Мустафа и оказался огорчён необходимостью оставить в покое своего отца, нашедшего для него крайне интересное и познавательное занятие, то предпочёл не подавать виду: нехотя отстранившись от Сулеймана, он попытался самостоятельно слезть с его колен, но предусмотрительный наследник вовремя подхватил его под руки и помог спуститься на пол. Забавно перебирая ножками, Мустафа посеменил по ворсистому ковру туда, где несколько минут назад оставил свои деревянные игрушки, искусно вырезанные в форме различных диких животных, и невозмутимо плюхнулся рядом с ними, моментально переключившись на новую игру и невероятно быстро погрузившись в какую-то примитивную историю, которую, судя по всему, ещё не успел закончить. Наблюдая за своим играющим сыном ласковым взглядом, Сулейман довольно долго не мог оторваться от него, настолько его радовала и умиротворяла картина семейной идиллии, представляющаяся неприкосновенной и вечной, настолько ему не хотелось возвращаться непокорными мыслями к собственному отцу, который никогда не играл с ним, не гулял, не ласкал, не позволяя себе даже малейшей сентиментальности в отношениях с маленьким шехзаде. Странно, но в собственном детстве, уже таком далёком и почти забытом, Сулеймана это мало печалило: у него была жертвенная и любящая мать, которая всю свою заботу и теплоту безвозмездно отдавала единственному выжившему сыну, у него были сёстры, с которыми ему так нравилось проводить свободное время, и то, что своего отца он практически не видел, его ничуть не обижало — он искренне считал, что так и должно быть, что так принято. И теперь, когда милосердный Аллах позволил, наконец, Сулейману самому познать всё счастье отцовства, он и представить себе не мог, как бы ему удалось постоянно находиться в разлуке со своим сыном, не встречаться с ним, не лелеять его, не прилагать все усилия, чтобы дать ему достойное воспитание и вырастить из него порядочного наследника. Мустафа был для него центром Вселенной, надеждой и опорой, частичкой его души, и сама возможность того, что он когда-нибудь может ему навредить, казалась ему до ужаса абсурдной и в корне неправильной. Медленно поднявшись со стула, Сулейман приблизился к своей постели и опустился на упругий матрас рядом с Махидевран, которая мгновенно подсела ближе к нему и ненавязчиво прильнула своим стройным боком к его рёбрам, так что наследник машинально пригрел рукой её худые плечи, безропотно воссоединяясь с ней в непринуждённых объятиях.       — Наш сын так быстро растёт, — вполголоса прошелестела на ухо Сулейману Махидевран, не спуская с Мустафы щемящего взгляда. — Он станет прекрасным шехзаде, достойным нашей империи. Я уже вижу, как сильно он похож на тебя.       — Иншалла, Махидевран, — так же тихо шепнул ей наследник и мягко прильнул губами к её сладостно пахнущим волосам на макушке, мечтательно прикрыв глаза. — Больше всего я хочу стать для него достойным отцом. Иногда мне кажется, что это так трудно.       — Ты замечательный отец, Сулейман, — с неожиданной серьёзностью проговорила молодая госпожа, теснее прижавшись к нему, и устремила на него проникновенный взгляд, полный заветной благодарности. — Мустафа знает, как сильно ты любишь его, и тоже любит тебя. Пока ты рядом, мы с ним оба всегда будем счастливы.       — Разумеется, я буду рядом, что бы ни случилось, — убеждённо заявил Сулейман, успокаивающе заглядывая в неповторимые глаза Махидевран, которые когда-то зажгли в его юном сердце страстную любовь. — И всегда буду защищать Мустафу, даю тебе слово.       «Если понадобится, даже от самого себя».       Растроганно улыбнувшись, наложница крепче обняла наследника, в невиданном наслаждении упиваясь его безусловной близостью, но сам Сулейман в эти мгновения уже пребывал где-то далеко, в пучине своих тягостных раздумий, на грани неугомонного воображения и изменчивой реальности, которую в полной мере мог понять и ощутить лишь он один. Снова рассеянный взгляд его задержался на беззаботно веселящимся Мустафе, таком маленьком, несмышлённом и невинном, ещё совсем не имеющем понятия о том, каково это быть шехзаде, и тоскливая истома распространилась по груди испытавшего непрошеный мучительный страх Сулеймана, едва не вынудив его горестно вздохнуть. Что значит растить наследника трона, заботиться о будущем Династии, любить его как родного сына и при этом по мере взросления видеть в нём потенциального соперника? И можно ли избежать этих греховных подозрений, этого противоборства с собственной совестью, можно ли в последний момент сделать шаг назад, очутившись на краю бездонной пропасти, откуда нет возврата? Очевидно, когда такой непростой нравственный выбор встал перед султаном Селимом, он предпочёл любой ценой сохранить при себе безграничную власть, не гнушаясь ради этого пролить родную кровь — кровь своего ни в чём не повинного сына. А что бы выбрал он, Сулейман? Вознамерится ли когда-нибудь непредсказуемая судьба испытать его подобным образом, дабы бесстыдно обнажить перед ним все его истинные ценности? Ничего не подозревающий Мустафа вскинул над головой деревянную фигурку густогривого льва, смешно подражая его рычанию грозным голоском, и словно очнувшийся от неугодного оцепенения Сулейман решительно осадил сам себя, жаждая положить конец предательским сомнениям. Нет, он не такой и никогда таким не станет. Как бы ни сложилась жизнь дальше, какие бы испытания ни наслал на него Всевышний, он никогда не превратится в бездушного убийцу. Никогда не пошлёт собственному сыну отравленный кафтан.