Дельфины плавают в шторм

В душе каждого человека соседствует тьма и свет. Внутри каждого из нас живут ангел и демон, существует ад и рай. И победит тот, кого ты выберешь, а проиграет тот, от кого отвернёшься.

Ибрагим паша, «Великолепный век»

4 сезон 13 серия

      — В атаку, братья! Во имя свободы! Великие Силы с нами!       Первый оглушительный залп прогремел над бунтующим морским пространством неожиданно и пронзительно, мгновенно поглощая звонкое эхо твёрдого голоса капитана, полного неугасаемой решимости и заветной жажды, и тут же, словно по сигналу, страждущие каждая своего возмездия сокрушительные силы обеих сторон как-то скомкано и небрежно ввязались во всеобщую потасовку, обнажив смертоносные клинки и наполняя тёмное поднебесье неутихающими дикими криками. Окружив с двух боков потрёпанное судно пиратов, объединившиеся команды двух бывалых моряков седлали канаты и, одним махом преодолевая ничтожное расстояние до противоположного борта, перепрыгивали на вражеский корабль, где им уже ничто не могло помешать достать противников и сойтись с ними в ожесточённой схватке. Вскоре на оказавшемся в западне разбочничьем бриге было не протолкнуться от скопившихся на палубе моряков, режущий слух звон сталкиваемых в воздухе мечей беспрестанно разносился под стремительно угасающим небом, сопровождаясь мерзким хлюпаньем вспарываемой плоти и треском рвущейся одежды, раздававшиеся отовсюду душераздирающие крики раненых и поверженных неприятелей отдавались в защемлённом сердце жутким ужасом, ибо все вопящие от невыносимой боли голоса казались до невозможности похожими друг на друга, так что с трудом удавалось определить, кому именно принадлежал очередной яростный крик. Не прошло и нескольких мгновений, как в отяжелевшем от горячего напряжения воздухе впервые повеяло свежепролитой кровью, в носу засвербило от жгучего пороха и едкого дыма, зловещая темнота предвечерних сумерек усугубилась поднявшимся над мутной водой саднящим туманом, и, чем больше летели то с одной, то с другой стороны пушечные ядра, тем гуще становилась эта разъедающая глаза завеса, значительно затрудняя возможности зрения. Через столь ничтожный промежуток времени пустынный участок открытого моря превратился в поле кровопролитной схватки: мир вокруг содрогался от множества пушечных выстрелов, ещё тёплые трупы один за другим летели за борт, исчезая в глубине встревоженных морских волн, тёмная кровь затягивала волнующуюся поверхность воды вязкой алой пеленой, растекаясь среди взбеленившейся пены яркими красными кругами. Точно чувствуя творящееся на бренной земле невиданное безумие, непредсказуемая погода тоже начала неуловимо быстро меняться: с рассвета набирающая утраченную мощь недовольная стихия в какой-то миг просто перестала сдерживать себя и обрушилась на погрязших в жесточайшем сражении людей очередным свирепым ураганом, будто насылала на них заслуженное наказание за допущенную в её неприкосновенных владениях смерть. Срывающий паруса ветер усилился, перерастая в неугомонный вихрь, тяжёлое небо раньше времени помрачнело, окружённое взявшимися невесть откуда кудрявыми тучами, и вниз внезапным потоком хлынул обжигающий ледяной дождь, похожий на мелкие осколки раздробленного льда, смешанные с острыми хлопьями влажного снега, так что палуба под ногами тысяч дерущихся покрылась тонким настом. Атакованный беснующейся толпой корабль с отчаянным стоном раскачивался на гибких волнах, переваливаясь с одного бока на другой, и то и дело застигнутые врасплох внезапной качкой моряки теряли равновесие, прерывая сражение, за что некоторые из них мгновенно расплачивались своей жизнью, пронзённые оружием более удачливого и внимательного оппонента.       Очутившись в самом пекле настоящей земной грозы, собравший воедино всё своё завидное самообладание Сулейман немедленно вступил в неразборчивую схватку без всяких правил, на ходу подстраиваясь под грубый боевой стиль не знающих ни милосердия, ни жалости разбойников, и почти сразу ему удалось умертвить первого попавшегося ему на глаза врага, которого опытному османскому воину не составило труда одолеть. Для привыкшего к куда более напряжённым и свирепым битвам падишаха беспорядочный поединок против совершенно не обученных качественным боевым приёмам пиратов оказался на удивление лёгким с точки зрения очевидного преимущества со стороны истинного воителя, рождённого для ведения завоеваний. Однако довольно быстро Сулейман определил для себя главную сложность разгоревшегося сражения: ведомые в бой каким-то звериным инстинктом пираты дрались поистине беспощадно и жестоко, порой поражая силой своего напора, а ещё, несмотря на подоспевшую к Кинаю помощь в виде бесстрашных матросов Ирмака, их по-прежнему было очень много. С отточенным проворством разя саблей в разные стороны, безошибочно снося головы негодяев и разрывая им глотки, Сулейман тем не менее не замечал, чтобы количество кровожадных разбойников хоть сколько-нибудь поредело, и от осознания замкнутости этого порочного круга праведная ярость внутри него всё нарастала, вступая в неравную борьбу со светлым разумом, призывающим ни в коем случае не поддаваться греховным чувствам. Глухая пелена всепоглощающей ненависти беспрепятственно подчиняла себе здравый рассудок, вынуждая терять самого себя в бесконечном круговороте страданий и смерти, и лишь тогда, когда внезапный удар в бок заставил забывшегося султана опасно пошатнуться при потере бесценной ориентации, странное помутнение отступило, вновь бросая его в эпицентр рокового противостояния. Очнувшись от неугодного опьянения, Сулейман в последний момент стремительно развернулся навстречу очередному неприятелю, вовремя успев предупредить его смертельный выпад, и весьма кстати обнаружил рядом с собой щуплую фигурку Грача, что быстрее молнии набросился на пирата с другой стороны и всадил клинок ему прямо в бок, с отвратительным бульканьем пронзая чужое тело. Убитый мгновенно, бездыханный разбойник грузно повалился на заледеневшую палубу под ноги дерущихся, из рваной раны тотчас хлынула горячая кровь, и получившие краткую передышку падишах и матрос обменялись короткими признательными кивками, после чего выбравший себе новую жертву Бахтияр снова нырнул в пекло неразборчивой толпы, теряясь из виду.       Пронзительный женский крик, который мог принадлежать лишь одному человеку, мгновенно привлёк внимание загнанно хватающего ртом морозный воздух Сулеймана, заставив его сердце обречённо похолодеть, и в приступе бесконтрольной паники он резко обернулся на услышанный вопль, сразу наткнувшись лихорадочным взглядом на сражающуюся Дельбар, чей стройный силуэт становился едва различимым в бушующей вокруг ледяной пурге. Хотя усилившийся мокрый снег надоедливо бил прямо в глаза, оцепеневший от немого ужаса Сулейман смог разглядеть, что отважную Фурию притеснил к мачте один из пиратов, нацелив на неё свой ржавый меч, а она с безумным отчаянием отбивалась от него, вцепившись в саблю двумя руками, но её львиной стойкости явно не хватало, чтобы отогнать почуявшего более слабую добычу врага. Не раздумывая больше ни мгновения, сорванный в места собственной яростью Сулейман бросился на помощь подруге, в исступлении пробиваясь сквозь кровавое месиво наседающих друг на друга моряков, и подоспел как раз в тот момент, когда не помышляющая об отступлении Дельбар, обхватив мачту руками, оторвала от пола обе ноги и со всей силы врезалась ими в грудь нападающего, оттолкнув его от себя. Выросший за спиной сбитого с толку разбойника султан тут же обрушился на него сзади и одним резким движением перерезал ему горло, с презрением отбросив обмякшее тело прочь. Сделав шаг навстречу оторопевшей Фурии, прояснившиеся глаза которой полыхнули жаркой благодарностью, Сулейман молча протянул ей руку, и та без всяких слов схватилась за неё: плавным рывком султан притянул воинственную девушку вплотную к себе, с невиданным облегчением утопая в её неповторимом сумрачном взгляде, и в порыве пробудившейся сокровенной страсти они сошлись в судорожном, ненасытном поцелуе, задержавшись близко друг к другу всего на долю мгновения. В упоительном наслаждении Сулейман слизал в тонких губ Дельбар их головокружительную сладость, с таким безумным рвением, словно делал это последний раз в жизни, и затем, одновременно отстранившись, они обменялись выразительными улыбками, снова в полном молчании передав друг другу все переживаемые ими возвышенные чувства. Фурия первой сорвалась с места, разрывая тёплый контакт их соединённых вместе ладоней, и подобно дразнящему наваждению растворилась где-то в столпотворении сражающихся, оглашая палубу бодрящим боевым криком, так что Сулейману осталось только проводить её долгим взглядом и мысленно помолиться Аллаху, чтобы он сохранил ей жизнь ради него.       Бросаемый из стороны в сторону ледяным штормом, пиратский корабль мощно пошатнуло на очередном гребне сокрушительной волны, и от силы толчка Сулеймана вместе с другими моряками безвольно отбросило прочь, из-за чего он на несколько мгновений потерял опору под ногами и какие-либо ощущения вечной реальности. К счастью, ему удалось устоять и не опрокинуться за борт, но не дремлющие враги не преминули воспользоваться секундной слабостью своего самого сильного противника: стоило падишаху восстановиться и полностью вернуть себе потерянное равновесие, как он не без некоторого замешательства обнаружил себя в окружении сразу нескольких разбойников, которые, судя по хищному огню в их непримиримых глазах и нацеленным на султана саблям, до умопомрачения жаждали его крови. Явно наслаждаясь непрошеным смятением загнанной в угол жертвы, вошедшие во вкус затеянной ими жестокой игры пираты не торопились нападать на Сулеймана, ничуть не робея под прицелом его сосредоточенного взгляда, не выражающего ни капли постыдного страха, но и подсчитывающий подходящий момент султан не спешил ввязываться в эту самоубийственную потасовку, прекрасно понимая, что в одиночку ему не выстоять против этих одержимых головорезов. Но вот первый пират, словно потеряв терпение, отделился от общего круга, подступив вплотную к падишаху, и замахнулся на него своим оружием, однако готовый к любой подлой неожиданности Сулейман с лёгкостью отразил его опрометчивый выпад, оставив глубокий рваный порез поперёк его груди. Захлебнувшись сдавленным криком боли, обескураженно распахнувший глаза неприятель испуганно отшатнулся обратно в толпу, и его предсмертный стон словно послужил негласным сигналом для других вражеских матросов, потрясённых хладнокровным убийством своего товарища. Отбросив прочь ненужные церемонии, они всем скопом насели на Сулеймана, беспорядочно размахивая мечами у него перед глазами и исступлённо пытаясь дотянуться грязными лезвиями до его беззащитного тела, однако, прежде чем попавший в смертельную западню султан успел смириться со своей безрадостной участью, около него вдруг появился кто-то ещё: постороннее оружие, столь же стремительное и не знающее промаха, в пару предупреждающих ударов отогнало прочь осмелевших пиратов, и затем чьё-то крепкое плечо соприкоснулось с напряжённым плечом падишаха, распространяя по его зажатому телу воодушевляющее тепло. Едва ли осознавая промелькнувшие у него в голове суетливые мысли, Сулейман резко обернулся и чуть не застонал в голос от навалившегося на него облегчения, встретив недоумевающим взглядом знакомые ореховые глаза, горящие неутомимой отвагой и жертвенной преданностью.       — Ибрагим, — сдавленно выдохнул султан, отчего-то почувствовав неуместную слабость во всём теле, и невольно скопировал расчётливую улыбку своего друга, несмело приподняв уголки онемевших губ.       — Я здесь, повелитель, — непривычно мягким голосом проворковал Ибрагим, чуть склонив голову перед османским правителем, и с готовностью поднял саблю, становясь с ним плечо к плечу. — Я же обещал, что всегда буду рядом.       Невыразимая благодарность затопила тронутое до глубины души существо Сулеймана, предательски сдавив ему горло, так что в ответ на эти слова он сумел только коротко кивнуть, но этого Ибрагиму, похоже, оказалось более чем достаточно. Направив против разящих вражеских клинков собственные сабли, вдвоём они встали рядом, спина к спине, с мрачной решимостью в одинаково бесстрашных глазах обводя окруживших их пиратов, бескорыстно разделяя на двоих объединённые неиссякаемые силы, подпитываясь безвозмездным теплом, способным подарить в этом беспросветном царстве вечного хаоса хоть немного умиротворения и желанной защиты. Ощущая рядом верное присутствие Ибрагима, чувствуя каждой клеточкой тела жаркую пульсацию в его натруженных мышцах, насыщаясь его неумолимой уверенностью, Сулейман напрочь избавился от неугодных сомнений, освободившись от ущемляющей безысходности, и все его приведённые в порядок мысли полностью обратились к предстоящей битве, не допуская более ни малейшего промедления. Теперь ему не нужно было бояться, теперь он мог чувствовать себя полноценным и по-настоящему непобедимым, теперь подле него был тот, с кем он прошёл не один поход, выиграл не одно сражение, разделил не одно торжество от успешно завершённой войны. Рядом с ним был его незаменимый друг, преданный товарищ на поле боя, единственный спутник в долгих странствиях, тот, кому когда-то он вверил своё сердце и свою жизнь. Они рядом, они вместе, они готовы бросить вызов судьбе, им под силу одолеть саму смерть.       «Как в старые добрые времена, друг. Мы с тобой против целого мира».

***

      Тесно соприкасаясь напряжённым позвоночником с безукоризненно ровной спиной своего повелителя, Ибрагим ощущал мощный прилив свежих сил, столь необходимых ему теперь, когда так много жадных до чужой крови врагов охотились за его жизнью, и небывалый боевой азарт всего за пару мгновений вновь завладел его не знающим страха сердцем, готовясь направить его прямиком на дно истинного земного Ада. Теперь, воссоединившись с Сулейманом, отыскав его среди охваченных жаром беспощадной битвы моряков, он наконец обрёл драгоценное чувство неоспоримой защищённости, ибо бок о бок с ним отныне находился его старый друг, готовый в любой момент заслонить его собственным телом. Ни пылающие заклятой ненавистью жуткие глаза окруживших их разбойников, ни их злобные оскалы, способные вселить неугодный трепет даже в самую мужественную душу, более не имели для Ибрагима совершенно никакого значения: ему хотелось убивать, проливать порочную кровь, мстить за причинённую боль и несправедливо отнятые жизни, а рядом с Сулейманом он словно становился в сто крат сильнее, отважнее и безжалостнее. По-прежнему твёрдо уверенные в своём численном превосходстве, направляемые каким-то внутренним рвением пираты первыми перешли в наступление, так что целая волна вооружённых неприятелей набросилась на двух османских воинов со всех сторон, целясь окровавленными лезвиями в беззащитные участки их уязвимых без привычной брони тел. Будучи безупречно подготовленными к любого рода схваткам, бывалые воители с проворностью ночного хищника уворачивались от разящих ударов, успевая в то же время делать ответные выпады, однако в первые же секунды неравной потасовки Ибрагим в приступе бесконтрольной паники потерял Сулеймана из виду: видимо, смекнувшие какой-то подвох разбойники намеренно разделили их, чтобы перебить поодиночке. В последний момент отвлёкшийся на миг визирь порывисто развернулся навстречу очередному нападающему, занося саблю над головой для рокового удара, но тогда же сплошь обагрённое лезвие чужого оружия насквозь пронзило плоть пирата в районе груди, так что он с надсадным хрипом опрокинулся на пол, оставив недоумённого воина в непреодолимом оцепенении. Взметнув вверх суетливый взгляд, Ибрагим тут же с облегчением улыбнулся, когда перед ним вырос Сулейман, проводивший убитого пренебрежительным взором, и, доверительно соприкоснувшись с его льдистыми глазами, визирь почтительно кивнул султану в знак немой благодарности, на что тот ответил таким же выразительным кивком. Дальше всё для них обоих слилось в какой-то неведомый замысловатый танец, движения которого знали и предсказывали лишь они двое, умеющие с точностью до последней мелочи слушать и чувствовать друг друга: их свободные ладони воссоединились в крепком рукопожатии, и каждый из них сделал резкий выпад в противоположную сторону, безошибочно сразив наповал ещё нескольких разбойников. Не сговариваясь, они провернулись вокруг себя, не разрывая тесного контакта переплетённых друг с другом пальцев, и чередой отточенных ударов умертвили одного за другим атаковавших их врагов, тем самым значительно освободив себе пространство для спасительного бегства из этого смертельного круга. В глазах Ибрагима всё смешалось от пестревшего всюду насыщенного алого цвета и тошнотворного запаха стынущей на морозе крови, лицо его давно потеряло чувствительность, исколотое снежными завихрениями ледяного дождя, но чуткое руководство вошедшего во вкус сражения Сулеймана не позволяло ему окончательно потеряться в адском пекле, и он покорно следовал малейшим движениям его гибкого стана, стараясь подстраиваться под чёткий ритм его взвешенных шагов и мгновенно считывать его намерения по самым незначительным знакам. Благоговейное тепло от его крепкой ладони бодрило и просветляло затуманенный разум, надёжное присутствие искореняло любые несвоевременные сомнения, их смертоносные сабли взлетали вверх в унисон, одновременно обрушиваясь на обескураженных их непревзойдённой силой пиратов, и некоторые из них уже начали поспешно отступать, обращаясь в трусливое бегство на поиски более предсказуемой и доступной жертвы. В очередной раз умертвив противника точным ударом в незащищённое горло, одержимый горячкой загнанного дыхания Ибрагим окинул поредевшее поле битвы перед собой пытливым взглядом, выбирая нового неприятеля, однако с немалым изумлением обнаружил, что взявшее их в тиски кольцо разбойников бесследно распалось и смертельная опасность наконец отступила. Всецело погрузившись в безумный круговорот воинственного противостояния, он даже не сразу понял, что всё ещё сжимает в своей руке ладонь Сулеймана, и одновременно они обернулись друг на друга и какое-то время просто молча смотрели друг другу в глаза, разряжая студёный воздух между ними жаркими потоками учащённого дыхания. В проникновенном взоре своего повелителя Ибрагим беспрепятственно видел отражение собственного немыслимого облегчения и тайной признательности, и, несмотря на царившую вокруг сокрушительную смерть, на душе у него стало светло и спокойно, словно все страшные испытания уже остались далеко позади, сохранив от себя только воспоминания. Приблизившись друг к другу вплотную, султан и его визирь мягко соприкоснулись лбами, чуть теснее переплетя пальцы, и несколько бесценных мгновений стояли так посреди охваченной кровавой суматохой палубы, с жадностью вбирая в себя разгорячённые струи чужого трепетного дыхания, ставшего единым целым. Невиданное умиротворение до краёв затопило зачарованное существо Ибрагима, напрочь лишая его каких-либо посторонних лихорадочных мыслей, но даже в эти сокровенные минуты хрупкого покоя он не забывал оставаться бдительным и осторожным: случайно скосив приоткрытые глаза в сторону, он в последний момент заметил взметнувшийся за спиной Сулеймана вражеский клинок, готовый пронзить беззащитную плоть на плече падишаха, и немедленно сорвался с места, набрасываясь на дерзкого нечестивца, посмевшего столь опрометчиво занести оружие над самим султаном.       Схлестнувшись телами, вдвоём они опрокинулись на покрытый тонким настом пол палубы, откатившись в сторону, и какая-то грубая сила отшвырнула Ибрагима прочь, так что он замер в отдалении от своего противника, оглушённый внезапной болью в ушибленных рёбрах. Поспешно приходя в себя, нащупавший верную саблю воин резко поднялся на ноги, чуть покачнувшись, и поспешно развернулся навстречу новой угрозе, полный решимости до последнего вздоха отстаивать свою неприкосновенность. Глаза его сами собой округлились от удивления, когда перед ним вырос мощный силуэт враждебно скалящегося Зехира, что с нарочитой неторопливостью вышедшего на охоту волка подкрадывался к своей жертве, непоколебимо уверенный, что ему удалось загнать османского визиря в угол. Позади Ибрагима возвышалась мачта, а путь вперёд можно было пробить, лишь сойдясь в свирепом единоборстве с капитаном пиратов, поскольку Сулейман, как удалось разглядеть очутившемуся в досадной западне воину, вновь пытался сдержать натиск нескольких разбойников сразу, которые точно намеренно препятствовали ему броситься на помощь другу. Решительно расправив плечи, Ибрагим вонзил в подступающего к нему всё ближе и ближе главаря шайки расчётливый взгляд, всем своим грозным видом демонстрируя готовность к смертельной схватке, однако пугающе невозмутимого пирата такой настрой словно забавлял, и он отнюдь не торопился нападать.       — Ну что, щенок, один ты остался, — вальяжно растягивая слова, зловеще пророкотал Зехир, предвкушающе сверкнув хищными янтарными глазами. — Я позабочусь о том, чтобы ты умер мучительной смертью. Ты пожалеешь, что встал у меня на пути.       — Я отомщу тебе за моих братьев, — хрипло процедил Ибрагим, тщетно пытаясь отогнать от внутреннего взора безжизненное тело Шамиля с хладнокровно перерезанным горлом. — В этом мире или в том, но наказания тебе не избежать. Сразись со мной, если не трус!       Казалось, опьянённый своей звериной жаждой Стервятник только и ждал этого прямого вызова: стремительно замахнувшись щедро измазанным в пролитой крови оружием, он неуловимо бросился на османского воина, однако тот был готов лучше, чем хотел показать своему озлобленному врагу. В тот самый миг, когда перепачканное лезвие почти достало до его груди, он вдруг высоко подпрыгнул и ловко уцепился свободной рукой за свисающий с мачты толстый канат, машинальным движением подобрав под себя ноги, чтобы дать себе дополнительный толчок. Обескураженный Зехир провожал его внезапный приём откровенно ненавистным взглядом, но довольно быстро оправился от потрясения и, спрятав оружие в ножны, вцепился обеими руками в тот же канат, вознамерившись полезть наверх вслед за ускользающим оппонентом. Тем временем Ибрагим проворно добрался до нижнего рея, прилагая немало усилий, чтобы перехватывать канат одной рукой, и, как только установился на желанной опоре, сразу обшарил палубу изучающим взглядом в поисках нового троса. Неистовый ураганный ветер немилосердно трепал распущенные паруса и сорванные верёвки, под натиском разбушевавшейся стихии становилось по-настоящему трудно сохранять шаткое равновесие, и всё же Ибрагим, увидев, что не отстающий от него Зехир неумолимо настигает его, рискнул спрыгнуть навстречу неизвестности и лишь чудом сомкнул свободные пальцы на очередном канате, отправляясь в молниеносный полёт. Уверенным движением собранного тела рассекая ледяное бушующее пространство, он едва не вскрикнул от изумления, когда навстречу ему из снежных завихрений вылетел какой-то пират, и машинально, даже не успев до конца осмыслить собственные действия, резанул саблей по его открытому боку, поравнявшись с ним в воздухе. Ещё одного противника, попытавшегося атаковать его с высоты, Ибрагим столь же хладнокровно сбросил на палубу, разрубив лезвием его канат, и только после этого сумел, наконец, приземлиться на следующий рей, приложив все усилия для того, чтобы устоять на ногах. Как оказалось, расслабляться вовсе не пришлось: весьма вовремя воин обернулся, словно почувствовал рядом постороннее присутствие, и в последний момент отразил подлый выпад набросившегося на него со спины Зехира, сразу переходя в наступление. Сражение на тонкой опоре балки, к тому же скользкой под слоем мокрого снега, обоим давалось нелегко, так что приходилось тщательно продумывать каждый свой приём, чтобы ненароком не сорваться вниз: настолько проворно, насколько позволяла ему ограниченная поверхность под ногами, Ибрагим уклонялся от яростных ударов Стервятника и в то же время беспрестанно пытался достать его в ответ, постоянно напоминая самому себе о необходимости соблюдать осторожность. Один раз, очутившись непозволительно близко к противнику, визирь оставил глубокий порез у него на плече и в мыслях удовлетворённо улыбнулся, услышав его свирепый вопль, полный слепой ненависти и унизительной боли. Опасно покачнувшись, потрясённый до глубины души Зехир вонзил в своего противника уничтожающий взгляд, но Ибрагим снова оказался быстрее и, воспользовавшись заминкой врага, схватился за канат, стремительным прыжком спускаясь обратно на палубу. Чтобы смягчить приземление, при соприкосновении с холодным заледеневшим полом он перешёл в плавный кувырок, а как только обнаружил себя застывшим на одном колене, тотчас порывисто обернулся, подозревая, что бесчестный разбойник опять постарается застать его врасплох атакой сзади. Лишь потом Ибрагим смог осознать, что ещё немного, и ему бы пришёл конец: его лихорадочный взгляд зацепился за столкнувшиеся в воздухе прямо над его головой сабли, одна — утончённая, светлая, другая — грубая и ржавая, и стальной звон от их роковой встречи призрачным эхом задребезжал у него в ушах, на миг полностью отрезав его от суматошной действительности.       Властным напором оттеснив от Ибрагима капитана пиратов, подоспевший Кинай решительно заслонил его своим телом, поднимая оружие против заклятого врага, а впавший в нешуточное замешательство Зехир несколько мгновений изучал его откровенно потерянным взглядом, тяжело и жадно дыша от боли и неумеренного гнева. Лидер странников, ничуть не изменяющий своему привычному самообладанию, мгновенно перешёл в расчётливое наступление, не позволив разбойнику даже опомниться, и в считанные мгновения между двумя главарями завязалась ожесточённая схватка, в которой неоспоримое преимущество явно сохранялось на стороне неуловимого, ловкого и бесстрашного Зверя. Обмениваясь сокрушительными ударами, с каждым новым выпадом целясь то в шею, то в грудь, они кружили друг перед другом, словно молодые львы, борющиеся за единоличное право владеть бесхозным прайдом, а Ибрагим, не способный ни на секунду отвести глаз от этого смертельного противостояния, держался рядом со своим капитаном, неизменно готовый оказать ему помощь. Впрочем, Кинаю вмешательство со стороны явно не требовалось — удары его оставались точны и решительны, в сосредоточенных карих глазах сверкал неугасимый азарт, подкреплённый осмысленным желанием совершить справедливое возмездие, в искусных и продуманных выпадах читалась отточенная техника и неумолимая страсть, лишающая его всякого милосердия. Очередным секущим ударом Зверь опрокинул пиратского лидера на пол, так что тот безвольно повалился на спину, опрометчиво открывая доступ к ничем не защищённому телу, и без капли промедления всадил клинок прямо ему в грудь, пронзая насквозь уязвимую плоть. Нечеловеческий крик исторгся из глотки поверженного разбойника, оседая в ушах оцепеневшего Ибрагима потусторонним эхом, тёмно-алая кровь фонтаном брызнула из глубокой раны, окропляя затянутый голубоватым льдом пол палубы и саблю Киная, предсмертные хрипы довольно быстро превратились в угасающее тленное дыхание, и вскоре Стервятник окончательно затих: тело его обмякло, распростёршись у ног Зверя в небрежной позе, дикие глаза, из которых моментально улетучилась вся жизнь, остекленело смотрели в затянутое снежными тучами небо, всё ещё сохраняя в себе бесстрастный оттенок прежней ненависти. В отстранённом неверии Ибрагим изучал бездыханный труп своего врага каким-то рассеянным взглядом, словно в глубине души ожидал, что тот сейчас снова поднимется и как ни в чём не бывало вступит в неоконченное сражение, и с трудом заставил себя переметнуть обескураженный взгляд на своего капитана, который обернулся к нему с опущенным окровавленным мечом и безошибочно встретил его ошеломлённые глаза. Хладнокровие и теперь не изменило бывалому морскому волку, в глубоком взгляде его замерла непроницаемая суровость, но, стоило ему посмотреть на застывшего перед ним визиря, потрясённого случившемся, и взор Зверя мгновенно потеплел: мрачная решимость в нём постепенно сменялась долгожданным умиротворением. Вражеский главарь погиб, значит, всё кончено. Они победили.       Внезапно Кинай чуть покачнулся, приглушённо вздохнув, и его вмиг потемневшие глаза вдруг расширились от запоздалого замешательства: в них ядовитым пламенем вспыхнула мучительная боль. Прежде чем Ибрагим осознал неоспоримую истину происходящего, понял, что по-прежнему пребывает в перевёрнутой с ног на голову реальности, а не в обычном кошмаре, от которого вот-вот проснётся, на его глазах сломленный тихим недомоганием капитан опасно покачнулся на подкошенных ногах и безвольно завалился прямо на воина, издав при этом глухой стон. Едва успев подхватить падающего моряка под плечи, Ибрагим в силу собственного непобедимого смятения не справился с его весом, тут же ощутив предательскую слабость в дрожащих руках, и порывисто рухнул на колени, устроив на них неестественно напряжённое тело Киная. Коснувшееся чужих собранных лопаток предплечье упёрлось во что-то твёрдое, и в приступе невыразимого страха воин заторможенно ощупал пальцами торчащую из спины Зверя рукоять кинжала, что вошёл в его плоть на длину всего лезвия и прочно сидел там, никак не поддаваясь безуспешным попыткам визиря вынуть проклятое оружие. Когда при очередном осторожном движении Кинай утробно застонал от оглушающей боли, испугавшийся собственной небрежности Ибрагим судорожно обхватил одной рукой вздрагивающие плечи капитана, крепко прижав к себе его неровно вздымающийся бок, и с беспомощным отчаянием заглянул в его быстро затухающие глаза, никак не смея поверить, что в самом деле видит в них пугающий призрак смерти. Происходящий вокруг него хаос отныне перестал иметь для него какое-либо значение, в ушах больше не слышалось жуткое завывание снежной бури, все его беспорядочно скомканные друг с другом ощущения обратились к корчившемуся в непостижимых муках другу, которому он был бессилен помочь. Казалось, сгустившееся вокруг Ибрагима время растянуло эти ужасные минуты до самой вечности: будучи не способным оторваться от погасшего взгляда Киная, словно отрезанный от самого себя воин продолжал с потаённой, но совершенно бессмысленной надеждой наблюдать за ним, а в быстро тающих карих глазах Зверя тем временем процветала какая-то затаённая печаль, осветлённая неким возвышенным чувством, значение которого Ибрагим не понимал и понимать совсем не хотел.       — Благословляю тебя… — сделав над собой неимоверное усилие, с надтреснутым хрипом выдавил Кинай, медленно поднимая безудержно дрожащую руку к лицу склонившегося над ним воина, и легко коснулся двумя мертвенно холодными пальцами его лба, лишь чуть скользнув ледяными подушечками по разгорячённой коже. — Великие Силы с тобой… Мой брат.       Проникновенный огонь в его мутных глазах угас так же неожиданно и стремительно, как и зародился, оставив после себя лишь ледяную пустоту. Ослабевшая рука безвольно рухнула на пол, звякнув льнувшими к сильному предплечью браслетами, голова упала набок и чуть запрокинулась, открывая вид на утончённую шею, на которой заветного пульса больше не билось. Лишённое прежней неукротимой жизненной энергии, что казалась вечной и непобедимой, тело начало неумолимо остывать, коченея, но Ибрагим всё смотрел, с безумной мольбой смотрел в закрывшиеся навсегда глаза, внутренне холодея от ощущения братской крови на собственных онемевших руках. Обжигающая пелена застилала ему взор, в горле образовалась удушающая тяжесть, и лишь навязчивое чувство чужого присутствия вынудило его поднять ничего не выражающий взор на остервенелую палубу, где его уже успели окружить другие матросы, все прекрасно знакомые ему, но почему-то их имена словно выпали у него из памяти, рассыпаясь на языке сгоревшим дотла пеплом. Точно сквозь ослепляющую дымку, он видел их одинаково ошарашенные лица, видел застывшую в их потрясённых взглядах непостижимую боль, горестный вопль был готов разорвать их стиснутую всепоглощающей печалью грудь, но никто из них не мог выдавить из себя ни звука. Они молчали, молчал и он, в исступлении прижимая к себе бездыханное тело капитана, но обретающий новую сокровенную цель взор его, на миг покинувший пустынное пространство сумрачного небытия, уже нацелился на неоспоримого виновника очередной несправедливой смерти — на того, чей кинжал отточенным броском пронзил неприкосновенную плоть лидера, на того, кто больше всех жаждал его смерти. Замерев на другом конце палубы в статной позе, полная злобного торжества Ясемин хатун коварно улыбалась, будто втайне насмехаясь над чужой утратой, и её всё такой же бесстрастный холодный взгляд, смело встретившись с одержимым взором Ибрагима, засиял неприкрытым превосходством. Новый всплеск уничтожающей ярости до краёв затопил раненое в самое сердце существо Ибрагима, и он с вызовом ответил на этот взгляд, готовый любой ценой, во что бы то ни стало довести до конца начатое возмездие.

***

Воспоминание, в котором Ибрагим ищет правду.

Лето 1520 года, Маниса.       Известие о прибытии в санджак Манисы представителей Совета падишаха ничуть не заинтересовало и не встревожило Ибрагима, за годы службы подле шехзаде привыкшего держаться подальше от политики и не вмешиваться в государственные дела, вопреки всем имеющимся у него для этого способностям. В памяти всё ещё маячил его первый не самый удачный поход, в котором ему лишь каким-то чудом удалось выжить, и более ему не хотелось испытывать судьбу и навлекать на себя гнев повелителя своей дерзновенной навязчивостью. Поэтому, когда Сулейман со всей серьёзностью, даже чуть ли не с озабоченностью, сообщил ему, что в Сарухане объявились некоторые из столичных визирей, являющихся преданными приближёнными султана, Ибрагим, не горя желанием хотя бы мельком пересекаться с кем-либо из представителей высших чинов, мгновенно отпросился у шехзаде в сокольничую башню, дабы заняться чем-то действительно полезным, а главное, тем, что предполагает его нынешний статус. Однако наследник, словно не догадываясь о причинах внутреннего отторжения своего друга, как нарочно нашёл для него дело поважнее, но при этом совсем его не удовлетворяющее: всё то время, пока высокопоставленные паши будут проводить закрытую аудиенцию во дворце шехзаде, главному сокольничьему придётся стеречь их лошадей и позаботиться о том, чтобы им обеспечили должный уход. Почему столь лёгкое поручение Сулейман решил возложить именно на своего ближайшего соратника, для Ибрагима оставалось непостижимой загадкой, но ему, как и всегда, оставалось только беспрекословно подчиниться, так что вскоре он действительно оказался на просторной поляне около дворцовых ворот, где устроили на временное пребывание изнурённых долгой дорогой лошадей советников, и с некоторой досадой принялся за выполнение приказа. Пусть ему не хотелось огорчать Сулеймана небрежностью или явным недовольством, проявленными к его воле, Ибрагим всё равно очень торопился поскорее завершить намеченные ему задачи, чтобы успеть скрыться с глаз визирей, до того как они появятся поблизости, готовые в отъезду.       Больше всех Ибрагиму приглянулся поджарый тёмно-гнедой жеребец с аккуратной витиеватой проточиной на точёной морде, обрамлённой практичной уздечкой из весьма дорогой кожи, и около него невольно пленённый его природной статностью воин задержался дольше положенного, даже позабыв о том, что хотел как можно быстрее уйти по завершении всех своих дел. Он и правда сделал всё, что требовалось, оставив прочие мелочи заботам дворцовых конюхов, однако, прежде чем покинуть пестревшую насыщенной, коротко подстриженной травой поляну, где расположились в строгий ряд охраняемые бдительными стражами лошади, немного постоял подле заинтересовавшего его коня, издалека непринуждённо изучая его выступающие под тонкой кожей мышцы и вальяжно распущенную гриву, чуть колыхаемую горячим летним ветерком. Уставший после продолжительного галопа, жеребец не обращал на Ибрагима ни малейшего внимания, только единожды повернул к нему лобастую голову, мазнув по нему глубокими чёрными глазами, и сам Ибрагим не решался приблизиться к нему больше, чем на пару шагов, и тем более не смел к нему прикасаться во избежание возможного недовольства со стороны его хозяина. Сцепив руки за спиной, молодой воин невозмутимо любовался утончённым обликом породистого скакуна, на несколько мгновений перестав следить за временем, но, когда ему внезапно вспомнилось, что он ни в коем случае не желал встречаться с пашами, уже было поздно.       — Ибрагим ага? — неожиданно услышал он позади себя смутно знакомый раскатистый голос, приправленный невинной вопросительной интонацией, и тут же порывисто обернулся, чувствуя себя так, словно его только что застали за чем-то непристойным.       Подпрыгнувшее в неукротимой панике сердце мгновенно успокоилось, а подступивший к пересушенному горлу вязкий страх чуть притупился, стоило Ибрагиму более детально вглядеться в увиденный им когда-то образ представшего перед ним визиря, с которым он уже имел честь встретиться в прошлом. Замерев напротив растерянного воина в расслабленной позе, сероглазый Айяс паша в самой безмятежной манере изучал его внимательным взглядом, с долей любопытства склонив голову к плечу, и отбросивший прочь неугодное смятение воин не помедлил поклониться ему в знак приветствия, мысленно уже подготавливая оправдывающие фразы. Немилосердно палящее полуденное солнце отражалось от в меру роскошной одежды визиря слепящими бликами, препятствуя Ибрагиму во всех подробностях осмотреть безупречное одеяние своего собеседника, лёгкая рассеянная тень падала на одну половину его будто вечно хмурого лица, в эти мгновения ничуть не озлобленного и даже очень приветливого. Превозмогая предательское стеснение, Ибрагим заставил себя столь же дружелюбно улыбнуться, и торопливо отступил подальше от чужого коня.       — Айяс паша, приветствую Вас, — почтительно склонив голову перед султанским чиновником, поздоровался молодой воин, на что паша ответил лёгким кивком. — Иншалла, Вы в добром здравии?       — Слава Аллаху, — беспечно отмахнулся Айяс, коротко прикрыв свои вдумчивые глаза, и с окрепшим интересом окинул главного сокольничего прояснившимся взглядом. — Смотрю, ты всё так же шехзаде служишь. Ты ведь здесь по его приказу?       — Верно, паша, — незамедлительно подтвердил Ибрагим, внутренне понадеявшись, что больше визирь не станет задавать ему вопросы, и затем старательно изобразил озабоченную настороженность, вопросительно взглянув на него. — Простите мне моё любопытство, но что привело визирей повелителя в Сарухан? Неужели что-то случилось?       — Не уверен, что тебе стоит знать об этом, — уклончиво отозвался Айяс, весьма умело соблюдая тонкую грань между неоспоримой настойчивостью и грубым отказом, однако в его вмиг помрачневшем взоре чуткий воин безошибочно прочёл суровую подозрительность.       — Не волнуйтесь, шехзаде всё равно потом обо всём мне расскажет, — поспешил заверить колебавшегося пашу Ибрагим, доверительно посмотрев в его неприступные глаза и придав себе как можно более невинный вид. — Между нами нет никаких тайн.       Ещё какое-то время Айяс неотрывно мерил молодого слугу пристальным взором, точно в мыслях спорил с самим собой, достоин ли тот его доверия, но не желающий оттолкнуть советника излишней навязчивостью воин терпеливо наблюдал за ним в ожидании ответа, демонстрируя безоговорочную покорность. Он был готов ждать столько, сколько потребуется, лишь бы успокоить собственное сердце, ежедневно изнывающее от осознания пугающей непредсказуемости в тернистой судьбе его друга, и меньше всего ему хотелось потом донимать этими расспросами самого Сулеймана, который наверняка после встречи с чиновниками как минимум до следующего дня впадёт в мучительные размышления. Поэтому Ибрагиму оставалось только уповать на снисходительность мягкосердечного паши и на собственную удачливость, которая обычно не подводила его.       — Наш повелитель, султан Селим Хан, тяжело болен, — тихо вздохнув, произнёс потухшим голосом Айяс, поднимая на обескураженно округлившего глаза Ибрагима потаённо встревоженный взгляд. — Ему всё труднее становится управлять государством, поэтому он вынужден прибегать к помощи своего сына. Мы приехали к шехзаде, чтобы сообщить ему об этом и заодно обсудить с ним некоторые важные вопросы.       — Аллах да сбережёт для нас нашего повелителя, — машинально выдавил из себя Ибрагим, в замешательстве потупив взгляд, и даже не задумался о том, насколько искренними на самом деле получились эти слова.       — Аминь, Ибрагим, — с неподдельной горечью отозвался паша, скорбно опустив голову. — Мы все молимся за его здоровье. Шехзаде ещё слишком молод, чтобы принимать на себя бремя правления такой огромной империей.       — Паша, — набравшись смелости, обратился молодой воин к визирю, устремив на него твёрдый взгляд, и тот выжидающе вскинул голову. — Вы один из ближайших советников повелителя и наверняка знаете чуть больше, чем остальные. Скажите… Действительно ли султан Селим хочет избавиться от своего сына?       — Как тебе только в голову могло такое прийти?! — совершенно неожиданно возмутился Айяс, заставив мгновенно пожалевшего о своём вопросе Ибрагима испуганно отпрянуть, и смерил его таким взглядом, словно был готов прямо сейчас отвести его на смертную казнь. — Что бы ни происходило между повелителем и шехзаде в прошлом, наш падишах никогда не совершит такое безумие! Или ты считаешь его жестоким тираном, думающим только о власти?!       Мысленно Ибрагим посочувствовал столь ограниченным познаниям визиря, искренне верного своему повелителю, но всё-таки не стал переубеждать его, опасаясь нарваться на куда более строгие нравоучения. Ему совсем не хотелось портить отношения с Айясом пашой, ведь этот молодой чиновник не намного старше него самого даже начинал нравиться ему своей рассудительностью и острым умом. Конечно, Ибрагим в силу собственного печального опыта взаимодействия с султаном Селимом прекрасно представлял себе все скрытые возможности этого непредсказуемого человека, а мысли его снова и снова возвращались к давнейшему разговору с повелителем, в котором падишах чуть ли не прямо заявил о своём намерении во что бы то ни стало сохранить при себе принадлежащую ему власть. И как, помня о таком ужасающем признании, можно было поверить, будто Селим Грозный ничуть не желает зла своему единственному сыну?       — Вы забыли историю с отравленным кафтаном, паша? — предпринял ещё одну попытку Ибрагим, не без содрогания припомнив прошлогоднее происшествие, случившееся аккурат в день священного праздника Курбан-Байрам. — Это ведь повелитель послал его шехзаде. Если бы не Хафса Султан, мы бы его потеряли.       — Я отказываюсь верить, что повелитель к этому причастен, — решительно отрезал Айяс, резко взмахнув рукой, и задержал на воине тяжёлый взгляд, приправленный предупреждением. — Вокруг шехзаде немало недругов, кто угодно мог затеять эту интригу. Советую не допускать впредь подобных мыслей, иначе поплатишься за них своей головой. Лучше выполняй свои обязанности, а в прочие дела, тебя не касающиеся, вмешиваться не смей. Особенно в отношения шехзаде и повелителя.       С этими словами Айяс резко отвернулся от Ибрагима, давая понять, что разговор окончен, и приблизился к своему гнедому рысаку, которым сокольничий совсем недавно с таким восхищением любовался. Рассеянно наблюдая за тем, как паша равномерно поглаживает морду величественного коня, точно отвечая на его тихое приветственное фырканье, Ибрагим ещё несколько мгновений прокручивал в голове минувший диалог, и ему всё труднее удавалось верить в то, что Айяс паша говорил с ним действительно правдиво и нисколько не лукавил. Разве возможно подвергать сомнениям столь очевидные попытки убийства, когда все улики указывают на причастность к этому самого повелителя? Очевидно, паша просто боялся сказать лишнее и потерять бесценное доверие султана всего лишь из-за парочки неосторожно брошенных слов, или же его высокий статус обязывало его при любых обстоятельствах защищать своего господина в глазах обычных рядовых слуг. Так или иначе, Ибрагим не испытывал к молодому паше ни капли обиды или злости, удивительно хорошо представляя себе его непростое положение, так что счёл уместным оставить его наедине и незаметно скрылся с поляны среди парковых деревьев, отнюдь не желая пересекаться с кем-либо ещё из султанских советников. Другие визири, завершившие порученные им дела, в самом деле вскоре объявились на просторной площадке около дворцовых ворот, готовясь пуститься в обратный путь до того как стемнеет, но никто из них уже не застал там юного слугу, покидающего окрестности летнего сада целеустремлённым шагом.