Дельфины плавают в шторм

Как трудно верить, что ко мне вернешься ты. Спасенья!

Дождусь ли я, чтоб голос твой услышать вновь? Спасенья!

Ища тебя, идя к тебе, я одолеть смогла бы

И даль глухих степных дорог, и черствость душ. Спасенья!

Миры немые страшно так в мой сон тревожный рвутся,

И, просыпаясь, я кричу в отчаянье: «Спасенья!»

«Великолепный век»

      Душераздирающий крик, полный нестерпимой боли и дикого отчаяния, врезался в уши Сулеймана сокрушительной звуковой волной, вынудив его мгновенно позабыть и о своих безжалостных врагах, и о кипящем вокруг неистовом сражении, и мощный прилив неподдельного ужаса тотчас нахлынул на него без всякого предупреждения, так что по всему напряжённому телу прокатилась подкашивающая дрожь. Необузданный страх вперемешку с решительным неверием вмиг возвысился над расчётливой смелостью, ядовитым соцветием прорастая из порочного семени предательской паники, но больше всего услышанный вопль испугал Сулеймана потому, что завладевший его кратковременным вниманием пронзительный голос был отчётливо ему знаком. Оттого хотелось не глядя броситься в самое пекло смертельного противостояния, на поиски взывающей к помощи родственной души, любой ценой добраться до потерянной в адском хаосе подруги, хотя истинная причина её бушующих эмоций, столь же разрушительных и опасных, как играющая в открытом море буря, оставалась неведомой для обескураженного султана, проклинающего собственную беспомощность. Резко обернувшись, позволив своему недавнему оппоненту спастись бегством от неминуемой гибели от его разящего меча, Сулейман обшарил лихорадочным взглядом представшую перед ним окровавленную палубу, безошибочно смотря сквозь одинаково неряшливых и побитых разбойников, и почти сразу наткнулся изучающим взором на Ибрагима: сгорбив плечи в выражении какой-то мучительной скорби и удручённо повесив голову, он сидел в дальнем конце борта на коленях, и одежда его, сплошь заляпанная чужой (или его собственной?) кровью, тяжёлым мокрым сгустком облипляла его подтянутое тело, показавшееся вдруг Сулейману чересчур щуплым и жалким. Крайне потрёпанный внешний вид друга не мог не внушить растерянному падишаху опасения, однако, стоило ему скользнуть застывшим взглядом вниз, и его пронзённое насквозь острым лезвием сердце отчаянно застонало от подступившей к горлу опьяняющей горечи.       На руках Ибрагима, распростёршись у него на коленях в небрежной позе, покоилось обмякшее тело Киная, и Сулейману не требовалось искать какие-либо подтверждения своим страшным мыслям, чтобы осознать: капитан был мёртв. Запрокинутая голова обнажала длинную аккуратную шею, в распахнутых тёмно-карих глазах, затянутых призрачной пеленой глубокой отрешённости, навеки поселилась неизгонимая смерть, коренастая грудь, видневшаяся сквозь распахнутый ворот расстёгнутой сверху рубахи, больше не двигалась. Не в силах поверить в увиденное, поражённый до глубины души Сулейман на негнущихся ногах сделал несколько шагов по направлению к другу, вокруг которого уже сгрудились другие члены осиротевшей команды, оставшейся без своего бесстрашного и мудрого лидера. Их остекленевшие взгляды, все до единого прикованные к бездыханному телу капитана, выражали лишь слепую скорбь, а непобедимая беспомощность, ничуть не похожая на недавнюю стойкую решимость, превращала их в уязвимых существ, совершенно не знающих, что делать дальше, и не допускающих даже мысли о каком-либо будущем. Невысказанный наивный вопрос зыбко трепетал на поверхности их замыленных глаз, нерушимое равнодушие не позволяло вернуться к прерванному сражению, но далеко не сразу Сулейман понял, почему, в отличие от убитых горем странников, пираты тоже оставили битву и не торопились нападать на столь доступных для быстрого поражения противников. Чуть в стороне от Ибрагима, что в каком-то отчуждённом исступлении прижимал к себе неподвижного Киная, валялось ещё одно мёртвое тело, в котором султан с запоздалым изумлением разгадал Зехира, беспощадно убитого одним точным ударом в шею. Выходит, лидеров обеих сторон уже не было в живых, но раз так, то кому должна достаться победа?       Казалось, минула целая вечность, прежде чем очнувшийся от тягучего забытья Ибрагим медленно поднял поникшую голову, являя погрязшему в сумасшедшем разрушении миру свои потухшие ореховые глаза, и его потрясающий ожесточённой мстительностью взгляд отточенно упёрся в кого-то, находящегося за спиной Сулеймана. Заторможенно обернувшись, падишах и сам поискал взором таинственный объект пристального внимания друга и вскоре обнаружил застывший неподалёку от них, у края палубы, утончённый статный силуэт хладнокровной женщины с леденящими душу тёмно-зелёными глазами: Ясемин хатун, вызывающе гордая и неустрашимая, мерила поверженного Киная и его потерянных матросов высокомерным взглядом, ничуть не пытаясь скрыть ублажающее её злобное торжество. Внутри у Сулеймана мгновенно поднялась такая волна обжигающего гнева, что дыхание оборвалось у него в груди, на миг оставив его без желанного воздуха, но ничем не смущённая убийца капитана только насмешливо улыбнулась тонкими губами в ответ на эту бесполезную ярость, явно ощущая себя безнаказанной и всемогущей. В разрозненной памяти, запечатлевшей в себе разве что безвозвратно сломленное тело Киная, внезапно возродился отзвеневший в морозной тишине нечеловеческий крик, и пришпиленный к месту усилившимся страхом Сулейман в панике покрутил головой, жаждая отыскать ту, о ком сейчас переживал больше, чем за кого-то другого. Как и следовало ожидать, причина всех его тяжёлых волнений нашлась почти сразу: держась особняком от скорбящих по умершему лидеру товарищей, охваченная праведной ненавистью Дельбар в упор смотрела только на нагло ухмыляющуюся ей Ясемин, испепеляя её красными от горьких слёз тёмными глазами, дыхание её стало частым и прерывистым, а хрупкое тело беспрестанно дрожало, ослабленное навалившейся на неё непостижимой утратой. Отчаянное сочувствие, перебиваемое безумным, но абсолютно бесполезным желанием поддержать и помочь, разрывало раненое сердце Сулеймана на части, когда он, будучи не в силах сдвинуться с места, наблюдал за нестерпимыми страданиями подруги, и неожиданно в помутившемся сознании мелькнула совершенно дикая мысль немедленно отомстить подлой госпоже за причинённую им всем несправедливую боль. И всё же Дельбар оказалась быстрее него: подобно грохочущей молнии сорвавшись с места, она в одно мгновение очутилась в пугающей близости от Ясемин и с разбегу налетела на неё, врезавшись своим стройным станом в её вытянутое тело.       — Тварь! — утробно закричав, точно умирающий зверь под прицелом охотничьей стрелы, ослеплённая жаркой ненавистью девушка навалилась на ошеломлённую её броском госпожу; в воздухе зловещей искрой блеснуло лезвие обнажённого кинжала. — Я убью тебя!       Обе схлестнулись между собой в нешуточном противостоянии, их одинаково утончённые тела тесно соприкоснулись, и схватившая обескураженно воскликнувшую женщину за запястье Дельбар с удвоенной силой толкнула её, так что вдвоём они перегнулись через перила палубы, постепенно теряя опору под ногами. Под прицелом оцепеневшего взгляда Сулеймана, видевшего всё это будто в замедленном времени, заклятые противницы исчезли с поля зрения за пределами борта и опрокинулись прямо в гудящее по ту сторону корабля неукротимое море. Ещё до того как красный шёлк женского платья окончательно соскользнул с последней опоры, Сулейман стремительно, но для него ужасно медленно, метнулся к падающим девушкам, готовясь подхватить их обеих, однако не успел: перегнувшись через перила, он уже мог увидеть лишь то, как госпожа и бесстрашная воительница вместе летят в морскую бездну, при этом не переставая сражаться друг с другом. Вооружённая кинжалом, Дельбар пыталась достать Ясемин лезвием, и в какой-то момент у неё получилось: немыслимо извернувшись в воздухе, она вспорола госпоже горло одним безжалостным ударом оружия, так что в чёрные воды брызнула первая кровь, но предсмертный вопль женщины заглушил громогласный рёв раззадоренного моря, страждущего поглотить новые жертвы. Непокорные волны с нарочитой неторопливостью захлестнули падающих в их ледяные объятия девушек, и на несколько мучительных для Сулеймана мгновений обе они скрылись под водой, не оставив после себя даже плеска. Всем телом навалившись на гнилые перила пиратского корабля, судорожно вцепившись пальцами в промокшее насквозь дерево, до предела вглядываясь в снежную завесу хлеставшего с неба мёрзлого дождя, Сулейман одержимо искал бегающими глазами исчезнувшую в тенистой пучине Дельбар, снова и снова ныряя неверящим взором в одинаково сумрачные волны, но единственное, что ему удалось заметить, — это проступившее средь чёрной воды вязкое алое пятно крови, пролитой во имя последнего возмездия. Но вот знакомая ткань красной банданы мелькнула на неспокойной поверхности моря, Сулейману даже показалось, что из беспросветной глубины над неистово бушующей водой вознеслась знакомая тонкая рука… И потом тут же исчезла.       Вольная стихия всё так же безумствовала в расколотом надвое мире, обременённом нескончаемым хаосом, но ничем нерушимое пустое затишье воцарилось в душе Сулеймана, охваченного мучительным ожиданием. Как нарочно растянутые мгновения текли одно за другим, складываясь в незримую цепь никем не покорённого времени, а Дельбар всё не появлялась, не выныривала на поверхность, не звала на помощь. Не желающий вот так просто терять единственную надежду, оцепеневший султан продолжал неподвижно стоять у края борта, обдаваемый со всех сторон холодным штормовым ветром и колким ледяным ливнем, и не пошевелился даже тогда, когда предательский, невыносимо правдивый и оттого ненавистный голос внутри него глухо прошептал, что всё кончено. Если бы она могла вернуться, она бы вернулась, несмотря ни на что, если бы она хотела продолжать жить, она бы боролась до последнего вздоха, как боролась всегда, всю свою жизнь. Когда-то она и её брат бросили вызов всему несправедливому миру, миру унижений и зависимости, на протяжении многих лет они сражались за то, что считали правильным, и вели за собой тех, кто желал быть свободным. Но они проиграли. Или всё же нет?.. Первая одинокая слеза скатилась по онемевшей щеке Сулеймана, пощекотав бесчувственную кожу, но он не стал сдерживать рвущиеся наружу рыдания. Они распирали его изнутри, разрастались в груди безутешным пламенем, а объятое смертоносным ураганом бесстрастное море по-прежнему как ни в чём не бывало плескалось внизу, словно безмолвно обещая султану подарить его потерянной любви достойное последнее пристанище.       «Что ты знаешь о жестокости, смертный? О чём помышляешь в сердце своём, проклиная судьбу и свою долю, ниспосланную тебе свыше? Если думаешь ты, что познал боль, что потерял уже свою душу, оглянись, вздохни полной грудью — ты поймёшь, что всё ещё можешь дышать. И пока дышишь ты, твои страдания проходят, растворяются в вечности, сменяясь благодатью, как суровая зима сменяется цветущей весной. Всё повторяется, ибо такова жизнь.       Я познал великую милость, как только встретил проникновенный взгляд твоих обсидиановых глаз. Рок мой словно говорил мне, втайне насмехаясь: «Твоё счастье здесь, близко, просто протяни руку и присвой его себе». Я протягиваю руку в бездну, страстно ища тебя взором, но пальцы мои хватают лишь пустоту. Ты уходишь от меня, подобно сонному наваждению, так же внезапно, как появилась в моей жизни. Луна моих долгих ночей, солнце моих одиноких дней, неукротимая фурия, влюблённая в свободу и сильная духом. Та, что разбивает сердца, Та, что разбила моё сердце.       Душа твоя станет вечной странницей в обоих мирах. Море, твоё единственное пристанище, пусть схоронит тебя в глубине своих вод. При взгляде на это серое небо я буду думать лишь о тебе, буду искать твою ласку в прикосновениях солнечного света. Мне кажется, я слышу твоё имя, нашёптанное мне ветром… Я никогда не забуду тебя».

***

      Растушёванное щедрой смольной чернотой прояснившееся небо оставалось всё таким же непроглядно туманным и мутным, под стать воцарившейся вокруг ночной мгле, и только разогнанные безумствующим ветром плачущие тучи наконец рассеялись, так что в беззвёздной вышине маячили рваные ошмётки серых облаков, как последнее напоминание об утихшем шторме. Из-за продолжительной тёмной бури легко было окончательно потерять счёт времени и всякую связь с неподкупной реальностью, поэтому никто не смог бы точно сказать, как скоро нагрянет на изнурённый мир долгожданный животворящий рассвет. Снежные завихрения унеслись прочь, прекратив нещадно трепать два выживших корабля, единственных на многие мили вокруг, моросящий ледяной дождь вскоре тоже отступил, неторопливо полетев куда-то в сторону открытого моря, на восток. Присмиревшие пенистые волны, как ни в чём не бывало, с наигранной безмятежностью плескались внизу, какое-то время ещё продолжая возбуждённо шуметь, но постепенно страшные воспоминания о пережитом бедствии растворялись, по мере того как успокаивалась недавно неумолимая стихия, возвращая себе прежнее холодное равнодушие. Бешеная качка на борту уступила место равномерному пошатыванию, привычному для бывалых моряков, собранные во избежание разрушений паруса вновь расправились по ветру, ловя попутные воздушные потоки, и с влажных реев с разночастотной периодичностью капала талая вода, собираясь в мелкие лужицы на заиндевелом полу. Вся верхняя палуба приглушённо серебрилась, сплошь покрытая лёгким белым налётом, оставшимся от рыхлого снега, смешанного с колким дождём, и на ощупь эта ледяная корка казалась гладкой и хрупкой, словно изящная мраморная скульптура. Ничто не нарушало мелодичный говор убаюкивающих волн, что с притворной застенчивостью ласкались к спящему судну, ублажая бесплотными языками ноющий древесный каркас, ничто не препятствовало промозглому ветру с тихим свистом путаться в белых парусах, и после недавних потрясений возрождённое затишье будто пыталось навести на бодрствующих существ томное забвение. Вот только старания его оставались тщетны: хотя верхняя палуба сиротливо пустовала, щедро омытая зимним дождём, в утробе неспешно идущего по ночному морю корабля никто и не думал о том, чтобы предаться исцеляющему сну.       Именно это решительное нежелание засыпать привело взвинченную Михримах на узкую площадку капитанского мостика, туда, где она, как ей представлялось, сможет какое-то время побыть одна, чтобы всё как следует обдумать. Минувшая буря, а вместе с ней и поистине ужасающая смертельная битва, немало потрясли её восприимчивую молодую душу, хоть она и не принимала прямого участия в этом роковом противостоянии и наблюдала за ним издалека, оставаясь в безопасности на корабле Ирмак реиса. Разумеется, госпожа, да к тому же единственная дочь султана, никак не могла допуститься к потенциальному источнику опасности, и никто не мог предположить, как тяжело ей на самом деле давалось это вынужденное бездействие, пока на её глазах дорогие ей люди рисковали своими жизнями каждое мгновение, а она была бессильна помочь им. В хаотичном круговороте жесточайшего сражения Михримах тщетно искала знакомые лица и силуэты, жаждая убедиться в том, что никто из её близких не пострадал, и нашла, наконец, отца и Ибрагима только тогда, когда поединок внезапно прервался в связи со смертью вражеского капитана. Пусть Стервятник и его безжалостная госпожа теперь были мертвы, экипаж «Свободного», на который перешла дочь султана по окончании шторма, тоже понёс невосполнимые потери, причинившие боль не только осиротевшим матросам, но и повелителю и его визирю, что отнюдь не стало для девушки какой-то потрясающей неожиданностью. Все эти месяцы, поддерживая негласную связь с дельфинами, она так или иначе догадывалась, что во время своего незапланированного путешествия османские воины тесно сдружились с представителями совершенно другого мира, но лишь сейчас, втайне созерцая то, как преданно и сокровенно они переживали своё общее горе, Михримах по-настоящему осознавала, насколько крепкой и нерушимой стала их связь. Бесстрашные моряки, за одну ночь лишившиеся капитана и старпома, словно впервые за свои опасные странствия по морским далям опустили руки, дав волю отчаянию и всепоглощающей скорби, и отчётливо чувствующая их шаткое эмоциональное состояние Михримах из уважения к чужой утрате держалась особняком, избегая лишний раз пересекаться даже с собственным повелителем. Само собой, когда оставшиеся в живых пираты были схвачены и посажены в трюм на корабле Ирмака, а разрушительная буря пошла на спад, молодая госпожа встретилась с отцом, испытавшим столь же будоражащее волнение при виде дочери, и они немного поговорили, хоть их диалог вышел удивительно куцым и немногословным — повелитель выглядел уставшим и непривычно подавленным, так что Михримах не решилась обременять его своим присутствием. В глубине души её переполняла искренняя, по-детски непорочная радость, приятно согревающая изнурённое сердце, столь долго прозябающее в холодной тьме без надежды на спасение, и всё же она понимала, что отец теперь должен о многом подумать: его одолевала безутешная тоска. Поэтому с тех пор как «Свободный» взял курс на Стамбул, сопровождаемый судном Ирмака, они больше не разговаривали, а между тем долгая страшная ночь близилась к завершению, хотя ничего в однообразном морском пейзаже не намекало на то, что она вообще может когда-нибудь закончиться.       Отныне беспорядочные раздумья Михримах занимал лишь один человек, с которым она так и не успела объясниться в силу многих мешающих этому запутанных обстоятельств, а теперь и вовсе стала старательно избегать его, твёрдо убеждённая в том, что ему гораздо милее одиночество. Действительно, после трудного поединка против целой армады пиратов Ибрагим как-то бесповоротно переменился: на его бледном лице читалась мучительная задумчивость, в холодных глазах, не выражающих ни одного живого чувства, тлело запущенное отчуждение, словно незаметно для посторонних взглядов он беспрестанно общался сам с собой, при этом пребывая в земном мире лишь как бесплотная тень, бродящая среди людей без цели и желания. При виде такого незнакомого прежде бессильного равнодушия со стороны Великого визиря в беспомощно трепещущее сердце Михримах точно вонзался терновый шип, оставляя на его нежной оболочке всё новые кровоточащие раны, но, вопреки почти безумному стремлению любыми способами утешить османского воина, она мужественно сдерживала эти неуместные порывы, раз за разом напоминая себе, что на самом деле они так и остались друг для друга никем. Значит, незачем пытаться, незачем верить в несбыточные мечты, которые ещё вчера казались вполне осуществимыми. Жизнь сурова и несправедлива, особенно к тем, кто искренне любит.       Терзая себя подобными горькими убеждениями, Михримах покинула душный тёмный трюм и поднялась на капитанский мостик, будучи уверенной, что здесь её уж точно никто не подумает искать и она сумеет дать волю одолевающим её невыносимым противоречиям. Слишком поздно она обнаружила, что оказалась далеко не единственной, кому пришла в голову похожая мысль. Оторвав, наконец, блуждающий взгляд от пола, оторопевшая госпожа замерла на месте в какой-то ничтожной паре шагов от пребывающего на мостике Ибрагима, вонзив в его безукоризненно ровную спину откровенно потерянный взор, решительно не зная, радоваться ли ей этой случайной встрече или немедленно бежать прочь, пока визирь не заметил её. Уже так долго безнадёжно страдающая девушка всеми силами подавляла в себе свои чувства, что на этот раз, очутившись в столь искушающей близости от объекта всех её помыслов, она не могла сопротивляться навалившейся на неё светлой печали. Нет, она не ушла: сделав ещё один маленький шаг к османскому воину, что занимал пост за штурвалом, изумительно умелым плавным движением направляя корабль по нужному курсу, она с особым благоговейным вниманием скользнула по его статному облику заворожённым взглядом, с жадностью цепляясь за эти бесценные мгновения, позволяющие ей беспрепятственно любоваться живым воплощением её самых смелых мечтаний. Кожаный походный кафтан покрывал гордо расправленные плечи и весь сверкал мелкими бусинками выпуклых капель, что оседали на одежде из-за едва ощутимой мороси; жилистые руки в небрежном изяществе покоились на выступах руля, словно визирю не стоило ни малейших усилий править целым судном; глаз его Михримах не видела, но предполагала, что неизменно глубокий взгляд паши в эти минуты бездумно взирал на пустынный горизонт, точно по-прежнему пытался там кого-то найти и в то же время никого не искал. Глупое сердце ожидаемо встрепенулось в груди, запуская жаркий импульс головокружительного восхищения, однако тут же Михримах с досадой отдёрнула себя и постаралась немедленно вернуть себе утраченное самообладание.       — Вам, должно быть, холодно, госпожа, — совершенно внезапно прозвучал среди монотонного рокота волн спокойный голос Ибрагима, заставивший растерявшуюся девушку крупно вздрогнуть не столько от неожиданности, сколько от того, что впервые за долгое время ей вновь довелось услышать милые сердцу мелодичные интонации.       — Как Вы узнали, что это я? — непонимающе пролепетала она, сгорая от непрошеного смущения, но одновременно с этим не желая отводить взгляд.       — Услышал Ваши аккуратные шаги, — просто ответил визирь всё тем же удивительно лёгким тоном и затем обернулся на дочь султана, прямо посмотрев на неё проницательным взором. — А ещё Ваше дыхание. Вы взволнованы, и я хотел бы знать причину, моя госпожа. Разумеется, если Вы сочтёте нужным мне открыться.       — Ибрагим… — внутренне проклиная свою беспомощность перед непреодолимым очарованием его многогранных ореховых глаз, Михримах всё-таки встретилась с ним взглядами, но так и не смогла пошевелиться: её сковал предательский ступор. — Я очень переживала за Вас всё это время и продолжаю переживать. Мне неведомо, что произошло с Вами за минувшие месяцы и что Вам довелось пережить, но… Я вижу Ваши страдания, и они причиняют мне невыносимую боль. Аллах да пошлёт Вам сил, чтобы выстоять и обрести смирение.       Он не ответил, не изменился даже в лице, только взгляд его приобрёл какие-то новые оттенки, возродившие в нём хоть немного прежней жизни. Не успела Михримах ощутить мгновенный прилив боязливой надежды, как Ибрагим покинул свой пост у штурвала и неспешно приблизился к ней, остановившись от госпожи на ничтожном маленьком расстоянии, которое уж точно не одобряли дворцовые манеры. Но здесь и сейчас, бессильно утопая в неизведанной бездне этих обворожительных глаз, Михримах совсем не думала о соблюдении дистанции, о следовании придворному этикету, не заметила даже того, что паша забыл (или намеренно не вознамерился) поклониться ей: для неё существовал лишь он, его бескорыстная близость, его тайная забота о ней, яснее всяких слов указывающая на то, что дочь султана ему небезразлична.       — Не проходило ни дня, чтобы я не вспоминал о Вас, — тихо, но уверенно и взвешенно заговорил Ибрагим, лаская слух околдованной девушки сдержанной нежностью. — Не было ни мгновения, чтобы я не корил себя за то, что ушёл от Вас и обрёк Ваше юное сердце на такие страдания. Вдали от Вас я словно лишился части себя, моя душа обливалась слезами, разлучённая со своей половинкой. Но даже в пору этого вынужденного расставания Вы продолжали наблюдать за мной, оберегали меня своими молитвами, давали мне силы вернуться к Вам. Я благодарен Аллаху за то, что он позволил мне встретиться с Вами ещё раз и вновь лицезреть мою луноликую госпожу.       — Я мечтала об этом мгновении, — задыхаясь от переполнявших её тёплых чувств, призналась Михримах, невольно потянувшись к нему: оба не заметили, как их тела оказались ещё ближе, так что между ними почти не осталось воздуха. — Теперь, когда Вы снова со мной, я счастлива. Но мне так много нужно Вам рассказать…       — Непременно расскажете, госпожа, — мягко заверил девушку Ибрагим и чуть улыбнулся, ласково заглянув ей в глаза. — Но сперва я сделаю Вам один подарок. Точнее, верну то, что принадлежит Вам.       Под прицелом недоумевающего взгляда заинтересованной Михримах визирь запустил руку за пояс, стягивающий его талию, и выудил оттуда нечто маленькое и блестящее, переливающееся подобно огранённым алмазам. Мгновенно госпожа узнала в этом предмете свой изумрудный браслет, который когда-то бросила в море к дельфинам, чтобы они передали украшение тому, по ком безнадёжно плакало её сердце. И вот теперь подарок османского воина вернулся к ней, всё такой же прекрасный и бесценный, и при виде дорогого сокровища Михримах восторженно вздохнула, позволив губам растянуться в нежной улыбке. Тем временем Ибрагим, явно удовлетворённый её светлой реакцией, бережно сомкнул пальцы на её правой руке, медленно поднимая её в воздух, и аккуратно надел браслет на её тонкое запястье: серебристая оправа как влитая устроилась на женственной руке госпожи, а изумрудные камни свободно повисли, лаская кожу прохладными гранями. Тут же Ибрагим склонил голову и мягко поцеловал тыльную сторону чужой хрупкой ладони, с особой бережностью сжимая её в своих пальцах: невесомое прикосновение его губ было исцеляющим и безмятежным, дарующим возвышенное наслаждение, и в приступе ублажающего счастья госпожа прикрыла глаза, страстно желая, чтобы этот миг никогда не кончался. Даже когда визирь выпрямился, отстранившись от её руки, пальцы его продолжали согревать ладонь Михримах, и она с готовностью сжала его руку в ответ, опьянённая идущим от него блаженным теплом.       — Этот браслет придавал мне сил в пору испытаний, — проникновенно произнёс Ибрагим, изучая глаза девушки откровенно нежным взглядом, и мягкие потоки его дыхания окутали её лицо сладостным шлейфом. — Теперь я возвращаю его Вам, как знак моей искренней любви. Я буду счастлив, если смогу, подобно этим драгоценным камням, когда-нибудь обрести пристанище у Вашего сердца.       — Моё сердце бьётся только ради Вас, — вкрадчиво прошептала Михримах, глубоко тронутая чистым признанием неприступного воина, которое она не надеялась когда-либо услышать. — Моя судьба — это Ваша судьба, ибо в целом мире нет препятствий для моей любви к Вам. Отныне, куда бы Вы ни отправились, я всегда буду рядом.       Неподдельный восторг, робко затеплившийся на дне сумрачных глаз Ибрагима, стал для Михримах лучшим ответом, положившим конец всем её мучительным предубеждениям, всем сомнениям и страхам, грозящим уничтожить молодые зачатки её святых чувств, которым было суждено перерасти в большую любовь. Больше им обоим не требовались никакие слова, всё нужное уже было сказано, последняя решающая преграда разрушилась, открывая им путь в совместное будущее, ради которого им пришлось вынести столько мучений. Не сговариваясь, каждой клеточкой тела чувствуя, что оба они желают этого всем сердцем, они сошлись в непринуждённых, но крепких объятиях, так что их станы тесно соприкоснулись в добровольном слиянии, обмениваясь друг с другом частицами воскрешающего жара. Пребывая в неком неосознанном неверии, Михримах с невиданной усладой пригрела ладонями широкую спину Ибрагима, которому пришлось нагнуться, чтобы приютить миниатюрную госпожу в заботливых объятиях, и довольно долго они стояли вот так, насыщаясь экстазом взаимной близости, никак не желая отстраняться друг от друга. Лишь единственная чёткая мысль посетила усыплённое божественной негой сознание Михримах: это долгожданное мгновение настоящего счастья определённо стоило того, чтобы пережить выпавшие на её долю страдания.

***

Воспоминание, в котором шехзаде становится повелителем.

27 сентября 1520 года, Маниса.       Широкая тропинка в притихшем в напряжённом ожидании лесу пока пустовала, окружённая беспорядочными рядами ещё зелёных деревьев, но издали уже слышался стремительный топот множества лошадиных копыт, что безжалостно вбивали в землю первые опавшие листья. Зловещим эхом по встревоженной роще разносился заливистый лай двух охотничьих собак, почуявших сокровенный след: во всю мощь своих быстрых лап они мчались далеко впереди и лишь иногда притормаживали, в явном нетерпении оборачиваясь на следующую за ними кавалерию всадников. Длинную процессию, растянувшуюся на достаточно приличное расстояние, негласно возглавлял восседающий на светло-гнедом коне знаменосец, в руках которого беспрестанно развевался ярко алеющий среди однообразно серого пейзажа флаг с тремя белыми полумесяцами, так что у любого, кому хоть мельком посчастливилось бы наблюдать эти целеустремлённые скачки, не осталось бы сомнений в том, кому на самом деле принадлежит столь многочисленный и щедро вооружённый отряд. Хотя знаменосец нёсся впереди всех, поспевая за звонко лающими гончими, истинное лидерство принадлежало совсем другому наезднику, что направлял своего тёмно-гнедого жеребца, единственного на всё шествие, вслед за разгорячёнными псами, а за ним, стараясь соблюдать строго определённую последовательность, держались другие всадники, все как на подбор оседлавшие светло-серых коней. Один за другим они преодолевали всё новые вёрсты по-осеннему тихого леса, и только восставшее за крепкими спинами деревьев утреннее солнце ненавязчиво светило на них справа, так что лошади вместе с наездниками отбрасывали на тёмную землю удлинённые тени, стремительно стелющиеся за ними по пятам. Казалось, правившего гнедым конём охотника, успевшего немного оторваться от своих спутников, привлекло некое тайное движение в глубине неуловимо пролетающей перед глазами рощи, однако всего на несколько мгновений он позволил себе отвлечься от преследуемой им цели, а затем вновь сосредоточил всё своё внимание на пролегающей перед ним тропе, обратив свои мысли к возбуждающему азарту долгой погони. Когда перед отрядом пролёг узкий быстрый ручей, следующие друг за другом лошади перешли на умеренную рысь и в два прыжка преодолели это мелочное препятствие, разбрызгивая мощными копытами мутноватую воду. Чувствуя близкое присутствие настигаемой добычи, бурые гончие умчались вперёд, над головами всадников пронзительно прокричал пёстрый сокол, рассекающий прозрачно чистое небо порывистым полётом. За густым сплетением обнажённых кустов мелькала светло-рыжая шерсть молодого оленя, что неуклюже спускался по бугристому рельефу холма, всё ещё надеясь скрыться от рокового преследования, сулившего ему неминуемую погибель. Не сбавляя темп, отряд охотников продолжал мчаться сквозь лесные дебри, утреннее солнце теперь било им в спины, слепящими бликами мелькая за высокими деревьями, однако, несмотря на весь их неутомимый напор, венценосный олень убегал всё дальше, как нарочно выбирая самые труднопроходимые тропы, и вскоре окончательно исчез среди тернистой растительности, слившись с бурыми стволами перемешанных между собой осин и акаций. Первым заметив, что жертве удалось уйти, спустившийся чуть ниже сокол издал разочарованный вопль, но всадники, опьянённые горячкой жаркой погони, ещё какое-то время продолжали мчаться по лесу, словно их раздосадованный неудачей лидер никак не хотел оставлять попыток настичь упущенное животное.       Когда стало очевидно, что след оленя окончательно потерян, огорчённый столь неприятным промахом Сулейман всё-таки замедлился, побуждая Рима перейти на спокойную рысь, однако не только необходимость наметить новый маршрут охоты заставила его сбавить скорость, а потом и вовсе остановиться посреди широкой тропы. Что-то в самой глубине пролегающего впереди леса, что-то неизвестное и подозрительное, внушало ему тайные сомнения, отчего взбудораженное минувшей гонкой сердце никак не желало усмиряться, продолжая оглушительно грохотать где-то в горле. Заведомо ощутив чьё-то постороннее присутствие, настороженный шехзаде предупреждающе вскинул руку, призывая свой отряд остановиться, и тут же услышал, как многочисленный топот копыт покорно замедлился: всадники, следуя жесту своего господина, сгрудились у него за спиной в ожидании следующий приказаний. Но Сулейман, точно на миг забыв об их существовании, неотрывно изучал простирающиеся перед ним дебри сосредоточенным взглядом, отчаянно стремясь распознать ту самую скрытую угрозу, которая отныне мерещилась ему всегда и везде. Где-то в небе снова звонко прокричал незримый сокол, и это был единственный звук, который навострившему безупречный слух шехзаде удалось уловить среди затаившего дыхание леса, однако именно это странное затишье тревожило его больше всего. Словно ища подтверждение своим опасениям, он резко обернулся, чтобы безошибочно вонзить озабоченный взгляд в застывшего рядом с ним Ибрагима верхом на белой Венеции, и верный друг неизменно понял всё по одному лишь его взору: в считанные мгновения, следуя молчаливому приказу главного сокольничего, несколько воинов из отряда спешились и преданно окружили шехзаде, держа наготове луки и нацелив на невидимых неприятелей охотничьи стрелы. Потом Сулейман скорее услышал, чем заметил боковым зрением, как Ибрагим тоже спустился с лошади, обшаривая редкие кроны деревьев внимательным взглядом, и, натянув на одну руку специальную перчатку, подозвал к себе сокола парой коротких клекотов при помощи птичьего свистка. Отдыхающая на стволе ближайшего каштана птица мгновенно покинула своё временное пристанище и спустилась к хозяину, приземлившись на подставленное ей предплечье, о чём Сулейман, не способный оторвать немигающий взгляд от пустующего горизонта, догадался по глухому хлопанью лёгких крыльев. Стоило Ибрагиму снова выпустить сокола, раздался отдалённый собачий лай, и один из воинов, стоящий прямо около жеребца шехзаде, чуть дёрнул саблю в ножнах, приготовившись к возможному поединку, но лучники не двинулись с места, по-прежнему держа стрелы натянутыми.       Наконец до Сулеймана донёсся отчётливо различимый перестук конских копыт, который стремительно нарастал, следуя по направлению к нему, и вот впереди показались трое всадников, облачённых в одинаковые чёрные плащи поверх знакомой красной формы — янычары. Эти воины принадлежали Османской армии, в этом Сулейман не сомневался, однако доверять им всё равно не спешил и лишь подозрительно прищурился, пристально отслеживая их приближение. Точно почуяв появление незнакомцев, Рим встревоженно дёрнул головой, глухо фыркнув, и его обеспокоенность мгновенно передалась Сулейману: удержав взволнованного жеребца на месте, он чуть довернулся к неизвестным всадникам, чувствуя, как неоправданные сомнения внутри него постепенно сменяются каким-то напряжённым ожиданием. Остановившись на некотором расстоянии от отряда шехзаде, один из янычар торопливо спешился и, пройдя ещё несколько шагов, припал на одно колено перед наследником, ревностно защищённым стройным рядом лучников. В груди Сулеймана поселился тягучий холод, когда он заметил в его протянутой руке письмо, спрятанное в чёрную тубу.       — Я оружейник и тайный гонец, Сулейман ага, — ровным голосом проговорил воин, не поднимая глаз на наследника. — Вашему Высочеству послание от Великого визиря Пири Мехмеда паши.       Едва услышав эти слова, Сулейман спустился с Рима, доверив его одному из охотников, который тут же взял его под узды, и размеренным шагом вышел вперёд, миновав ряд лучников, воспринявших такое уверенное поведение шехзаде как знак того, что можно опустить оружие. Другой воин из его отряда приблизился к гонцу, приняв от него послание, после чего подошёл к Сулейману и в той же манере склонился перед ним, протянув ему заветное письмо. С некоторым промедлением, наверняка оставшимся незаметным для охотников, наследник взял предназначенное ему послание, чуть покрутил его в пальцах, погрузившись в мрачную задумчивость, и в конце концов решил отойти подальше от скопления своих слуг, почему-то стойко ощущая, что лучше ему вчитаться в строки визиря наедине с собой. Уже затылком он почувствовал провожающий его вопросительный взгляд Ибрагима, приправленный непониманием, но всё его одержимое невыносимым томлением существо всецело обратилось к заветному посланию, хотя изучать его шехзаде было почему-то страшно. Умелым движением освободив аккуратно свёрнутый лист пергамента, стараясь игнорировать бешеную пляску ничего не понимающего сердца в утробе заледеневшей груди, Сулейман неторопливо развернул желтоватую бумагу и скользнул замыленным взором по первым, утончённо выведенным строкам.       «Наш повелитель, султан Селим Хан Хазретлери, в ночь на 22 сентября после ночной молитвы в военном лагере Чорлу отправился в свой последний путь и вознёсся в Рай Великого Аллаха. Его Высочеству Хазрету Сулейману необходимо прибыть в кратчайшие сроки, чтобы продолжить его дело».       Внутри что-то оборвалось, и в ошеломлённой душе на несколько мгновений воцарилась пугающая пустота. Вскинув перед собой остекленевший взгляд, Сулейман снова и снова повторял в лихорадочных мыслях только что прочитанные слова, словно пытаясь вникнуть в их непостижимый смысл, и всё отчётливее зрело внутри него обречённое понимание, которое он воспринимал на удивление спокойно, подозрительно спокойно даже для самого себя. О тяжёлой болезни отца он знал ещё с лета, визири и беи тщательно скрывали от него своё мнение касательно судьбы прежнего повелителя, но шехзаде прекрасно всё видел и слышал: многие были убеждены, что султану осталось недолго, что его дни земной жизни сочтены, и наследник, искренне переживающий за здоровье падишаха, не мог не ужасаться подобным домыслам. Как это Селим Явуз, великий султан, гроза всех неверных, может отойти в мир иной, разве такое возможно? Разве может он оставить целую империю на попечение своему молодому шехзаде, да ещё и уйти от него так внезапно? Происходящее казалось неощутимым фрагментом какого-то давно забытого сна, и всё же всё случилось по-настоящему: султана Селима больше нет, а престол падишаха пустует — он ждёт его, Сулеймана. Весь османский народ ждёт, что единственный наследник взойдёт на трон, приняв на себя бразды правления огромной страной, а западный мир затаил дыхание, гадая, каким будет новый султан. С самого детства, всю свою сознательную жизнь Сулейман готовился к этой минуте: он знал свою судьбу, знал, что ему суждено когда-нибудь занять это место, но именно сейчас, получив от Великого визиря скорбную весть о смерти отца, он чувствовал, что на самом деле совсем не готов к этому бремени. Почему так внезапно, почему так преждевременно? Способен ли вчерашний шехзаде, влюблённый в охоту и тяготеющий к ювелирному делу, перевоплотиться в правителя, достойного своих подданных и великих предков османов?       Сбросив, наконец, с себя предательское оцепенение, Сулейман порывисто оглянулся на Ибрагима: тот по-прежнему смотрел ему в спину выжидающим взглядом и, поймав потухший взор шехзаде, вопросительно качнул головой, в недоумении нахмурившись. Заглянув в умные глаза своего друга, стремящегося нащупать заветную нить безукоризненного понимания, Сулейман долго и проникновенно изучал его растерянное лицо, и снова Ибрагиму не потребовались никакие слова, чтобы правильно истолковать обречённое выражение, тлеющие на дне голубых глаз его господина. Сначала в дрогнувшем взоре главного сокольничего вспыхнуло неминуемое осознание, и он медленно отвёл взгляд, а потом скорбно опустил голову, продолжая напряжённо хмуриться, точно в попытке смириться с собственными мыслями. Понаблюдав за ним несколько мгновений, Сулейман снова отвернулся и в собственном сознании прекрасно складывал чёткий пазл того, что происходило теперь у него за спиной: не допуская ни секунды медлительности, но в то же время соблюдая сдержанность в каждом движении, Ибрагим в пару шагов приблизился к Риму и решительно обнажил прикреплённый к седлу меч шехзаде — по ушам наследника полоснул пронзительный звон, но даже этот звук не мог вынудить его хоть немного пошевелиться. Непроницаемый взгляд его был устремлён в глубь осеннего леса, знакомого с юности в мельчайших подробностях, исхоженного вдоль и поперёк по всем тайным тропам, но теперь ставшего неприютным и каким-то чужим, будто и эта чаща вблизи поместья Сарухан настойчиво шептала, что ему отныне здесь не место. Кажется, приближались чьи-то размеренные, твёрдо поставленные шаги, в наступившей вокруг гулкой тишине слышимые особенно ясно, — шаги Ибрагима.       — Мой повелитель султан Сулейман Хан Хазретлери! — громко и торжественно провозгласил знакомый мелодичный голос, заставив очнувшегося Сулеймана обернуться: друг стоял перед ним на коленях, низко опустив голову, и на ладонях у него покоилась сабля наследника. — Династия Али-Осман и османский народ ждут Вас!       Традиционные слова присяги и сокрытое в них непривычное обращение прозвучали для Сулеймана словно сквозь мутную пелену, и какое-то время он отстранённо изучал взглядом преподнесённое ему оружие, упрямо возвращая себя из тягучего омута глубинных мыслей в неисправимую реальность. Резким движением он взял свой меч с чужих ладоней за рельефную рукоять, взмахнув им над головой склонившегося перед ним Ибрагима, и в тот же миг, как по единому приказу, все воины из отряда развернулись к нему и опустились на колени, замерев со склонёнными головами, а сам Ибрагим порывисто встал, задержавшись в низком поясном поклоне. Проходя мимо охотников, своих подчинённых, безропотно готовых принять его новую власть, Сулейман тщетно старался пробудить в себе хоть каплю торжества или хотя бы самой примитивной радости: мыслями, сердцем и душой он находился на перекрёстке собственной судьбы, на грани, которая разделит его жизнь на до и после. Что ожидало его за этой гранью, какое будущее сулил ему всемогущий Аллах, он не знал, но зато нисколько не сомневался, что даже этот непростой путь, полный новых испытаний, ему не придётся преодолевать в одиночку.       «Я Сулейман. Шехзаде Османской империи, наместник Сарухана, санджак-бей Манисы, Сулейман. Единственный наследник султана Селим Хана, старший сын Хафсы Султан, бесстрашный воин, меткий охотник и искусный ювелир. Неогранённый камень, оказавшись в моих руках, обретает душу; острый меч, управляемый моим сердцем, несёт смерть врагам; стрела, выпущенная моей рукой, всегда находит свою цель. Я Сулейман, который в 17 лет отправился в санджак наследника как единственный шехзаде. Сулейман, который вкусил незабвенную сладость свободы и близкое присутствие неумолимой смерти.       Сулейман, который едва не был убит собственным отцом.       С рождения я знал свой путь, знал своё предназначение. Всю свою жизнь я готовился к этой минуте и мечтал получить богатое наследие моих предков. И вот мой друг, а вместе с ним и все мои подданные, присягает на мече новому султану — новому правителю османов, владыке всего мира. Я Сулейман. Сын для матери, брат для сестры, опора для друга, надежда для народа, враг для неверных. Я Сулейман, и я сделаю Османскую империю великой, через многие победоносные завоевания я приведу её к мировому господству и незабвенной славе, я заставлю весь западный мир дрожать в страхе перед моей силой. Господин для слуг, победитель для побеждённых, освободитель для пленных. Я султан Сулейман. Я повелитель».