Дельфины плавают в шторм

Как очаровала Вселенная мои глаза!

Кровавыми сделала она слёзы мои, что текут без конца.

Даже в схватку со львом вступая смертную,

Я влюблён безнадёжно, до кончины своей,

Во Вселенную!

Султан Сулейман, «Великолепный век»

1 сезон 11 серия

      После удивительно щадящей и сырой зимы, изумляющей обилием колючих дождей и почти полным отсутствием снега, стремительное наступление нежных тёплых дней не стало неожиданностью, но всё же порадовало удручённых жителей приморского города, измученных слякотью и непредсказуемостью погоды. Понемногу смелеющее солнце сначала украдкой поглядывало с серого неба то тут то там, аккуратно лаская отвердевшую землю, но уже спустя несколько дней, знаменующих начало цветущей весны, обжигающие блики его вездесущих лучей вовсю плясали везде, куда могли дотянуться, вынуждая раздражённых столь бесцеремонными играми обывателей с досадой прятаться в густой тени деревьев или навесов в попытке хоть как-то спастись от поразительно настойчивого зноя. Действительно, чудесное время ублажающего тепла наступило как-то внезапно и резко, словно торопилось вернуть себе положенную власть над спящей природой, и постепенно строптивый нрав остервеневшего за зиму моря усмирился: бешеная качка сменилась услужливым штилем, вздымающиеся до самых небес волны, пугающие своей неукротимостью, улеглись, возвращая лазурной водной глади знакомый миролюбивый вид. Все эти неизбежные и оттого ещё более нежданные перемены означали только одно: пришла пора отплывать.       Едва эта юркая мысль успела зацепиться на край приспнувшего сознания Ибрагима, мгновенно растревожив его безмятежное настроение, как он, точно очнулся от краткого, но какого-то сладостного наваждения, весь разом встрепенулся и не сразу сумел вспомнить и осознать, где находится. Мелкая галька под его ногами всё ещё тихо похрустывала в такт размеренным, неторопливым шагам, широкая пятнистая тень от окруживших его со обеих сторон платанов весьма кстати скрывала от него огненный глаз полуденного солнца, одаривая скованное одеждой тело желанной прохладой, пропитанный терпкими ароматами ветер ненавязчиво шевелил волосы, поглаживал открытую шею и оставлял утешающие поцелуи на заросшей щетиной скуле. Знакомая тропа исхоженного вдоль и поперёк дворцового сада столь размашисто вилась перед ним, что, казалось, терялась где-то там, вдалеке, на конце самой вечности; рассаженные на клумбах пёстрые цветы, дурманящие своими яркими запахами, приветственно клонили маленькие головки в земле, точно здоровались с ним или, наоборот, прощались. Ещё не все красочные бутоны распустились, ещё не на всех деревьях распушилась свежая крона, но кругом нетерпеливо и демонстративно пульсировали первые зародыши новой жизни, поневоле привлекая неискушённое внимание своей очаровательной невинностью и безумным восторгом. Пересекая охваченный бурным пробуждением сад прогулочной поступью, Ибрагим одновременно отвлекался, улетая куда-то за грань собственного сознания, и исследовал независимую от него реальность, неизменно пребывая здесь и сейчас. На душе было легко и спокойно, но восприимчивое сердце, давно закалённое болью и холодом, то и дело предательски сжималось, порождая новый неугомонный трепет в переполненной тягучим воздухом груди. Когда тщательно взятые в тиски чувства подавляли веления неподкупного разума, Ибрагим забывался, переставал ощущать самого себя и, к своей досаде и немалому огорчению, обделял должным вниманием своего молчаливого спутника, который, видимо, пока не свыкнулся с навалившимися на него новыми обязательствами, хотя не один месяц готовился принять их. Однако, вновь возвращаясь к своей земной оболочке, воин, уверенно и непоколебимо идущий по знакомой ему из далёкого прошлого тропинке, неустанно напоминал себе, что на этот раз всё иначе: теперь он провожающий, наставляющий, дающий советы, теперь он тот, кто оставил позади себя этот сложный путь, полный многочисленных проб и достижений и не прощающий ошибок и промахов.       — Должность, доверенная тебе, крайне важна, Аяз паша, — решившись, наконец, прервать затянувшееся молчание, подал донельзя непринуждённый голос Ибрагим, коротко покосившись на шагающего подле него сурового визиря, который чересчур сосредоточенно изучал вдумчивыми глазами стелющуюся у него под ногами тропу. — Впрочем, ты и без меня это знаешь. Ты столько лет работал со мной бок о бок в Совете повелителя, так что я ничуть не сомневаюсь, что ты быстро освоишься на новом посту.       — Я видел, как Вам самим приходилось поначалу непросто, когда Вы стали Великим визирем, — осторожно заметил Аяз, поднимая на бывшего пашу проницательный взгляд. — Но Вы всегда справлялись достойно. У повелителя никогда не было и не будет помощника ценнее и преданнее, чем Вы. Я не смогу заменить ему Вас, но, надеюсь, сумею хотя бы оправдать его выбор.       — Повелитель принял самое верное решение, — твёрдо заявил Ибрагим, позволив себе расслабленно улыбнуться, и упрямо проглотил странный ком, вставший у него в горле при этих словах. — Теперь я могу с чистой совестью покинуть Стамбул вместе с моими матросами. Я знаю, что оставляю нашего государя в надёжных руках.       «Тогда почему мне всё равно так тревожно?»       — Ваша судьба поистине удивительна, Ибрагим, — с мягкой улыбкой заметил Аяз, замедляясь и вскоре останавливаясь посреди тропы, и с поразительной проницательностью заглянул в тёмные глаза капитана, который с долей растерянности замер напротив него. — Когда мы с Вами только познакомились, Вы были простым сокольничим и даже не мечтали когда-нибудь занять место в Совете. И вот теперь Вы, на протяжении десяти лет занимающий пост Великого визиря, даёте мне последние наставления, прежде чем покинуть этот край навсегда. Я и не заметил, как добродушный юноша успел превратиться в мудрого не по годам воина.       Непрошенные воспоминания мимолётно скользнули по мыслям Ибрагима томной тоской, и тщательно сбережённые картины того беззаботного прошлого поневоле раззадорили его память, заставив на миг вернуться в солнечную Манису, подарившую ему столь насыщенную и яркую жизнь. Увы, за минувшие месяцы ему так и не довелось посетить её ещё раз, чтобы пройтись по знакомым с юности местам и вспомнить прежние детские забавы, а теперь он уже не мог более медлить: слишком невыносимым стало ожидание, слишком рьяно и требовательно тянули к себе неизведанные горизонты, дышащие свободой и приключениями. Именно сегодня, точно по велению самой всезнающей судьбы, были отрезаны все пути к отступлению: на Совете, в присутствии всех пашей и беев, Сулейман подарил свободу своему старому другу, вручив ему вольную, и, предварительно обсудив это решение с Ибрагимом, передал пост Великого визиря мудрому Аязу паше, тем самым окончательно избавив капитана «Свободного» от прежних обязательств. Облегчение внутри Ибрагима мешалось с тоской и каким-то отдалённым неверием, и всё чаще возвращалось призрачное чувство, будто всё это происходило вовсе не с ним. Позади многие годы верной дружбы, беспрекословного служения, совместных побед и поражений, смертоносных битв и штурмов, мирных вечеров, проведённых наедине с музыкой и книгами, азартной охоты и тайных прогулок по неизведанным лесным тропам. А впереди… Неизвестность. Неизвестность, которую он встретит уже в одиночку.       — Ты справишься, паша, — превозмогая странную тяжесть в груди, убеждённо проговорил Ибрагим, посмотрев в глаза Аязу растроганным взглядом, и опустил ладонь на его упругое плечо, зарывшись пальцами в редкий чёрный мех нового парадного кафтана. — Вот тебе мой последний совет: не жди, пока власть откажется от тебя. Когда почувствуешь, что твоё время пришло, сам откажись от власти.       — Я никогда не забуду Ваших наставлений, Ибрагим паша, — с неподдельной серьёзностью в густом голосе пообещал Аяз, приложив ладонь в сердцу и чуть склонив голову в знак безоговорочного уважения. — Аллах да осветит Ваш путь. Пусть он не оставит Вас в пору испытаний.       — Аминь.       Они расстались на развилке около каменной пристройки к Башне Правосудия, где не виднелось ни души, хотя тёплый воздух, казалось, так и потрескивал от чужого присутствия. Аяз, вполне удовлетворённый прошедшей беседой с предшественником, после прощального поклона направился под кирпичный навес, ничуть не ускоряя степенный шаг, а Ибрагим, проводив его задумчивым взглядом, повернулся в противоположную сторону, навстречу девственно пустынным зарослям дальнего дворцового парка, обещавшего ему надёжное тенистое укрытие. Едва только он ступил на узкую тропку, сойдя с главной аллеи, прямо перед ним из-за ровно посаженных деревьев вынырнул чей-то тёмный силуэт, преградив ему путь, но уже спустя мгновение напрягшийся было воин с облегчением узнал в незнакомце старого товарища, чьи выразительные синие глаза смотрели как всегда светло и открыто. Чёрные гладкие волосы окрепшего юноши были собраны в привычный низкий хвост, но несколько непослушных прядей выбивалось из причёски, заслоняя его утончённое молодое лицо, на котором расцвела приветливая улыбка. Глядя на этого задорного юного моряка с загорелой кожей в несколько небрежной тёмной одежде, Ибрагим и сам невольно улыбнулся и даже тихо усмехнулся в ответ на свой непрошеный испуг.       — Доброго дня тебе, Грач, — первым поприветствовав матроса, Ибрагим окинул его мягким взглядом, не скрывая охватившей его радости. — Какими судьбами в нашем саду? Знаю, вам всем позволили сюда приходить, но ты, надеюсь, не оставил мою команду без должного надзора старпома?       — Нет причин беспокоиться, реис, — шутливо отмахнулся Грач, прекрасно распознав тайный смех в ореховых глазах своего капитана. — Перед уходом я дал каждому чёткие указания. Я искал тебя, чтобы убедиться, что ты помнишь о нашем уговоре. Ведь повелитель сдержал своё слово, да?       — Да, сдержал, — коротко кивнул Ибрагим и невольно покосился в сторону оставленной позади Башни Правосудия, стараясь отогнать от себя странные мысли о том, что прямо сейчас знакомые небесно-голубые глаза пристально смотрят ему в спину, беззастенчиво наблюдая за ним. — Теперь я свободен и пост Великого визиря больше не занимаю. Значит, сегодня? А вы точно готовы?       — Мы всегда готовы, капитан, — без малейшей неуверенности заверил Ибрагима Бахтияр, твёрдо посмотрев ему в глаза, и на миг в его вдумчивом взгляде промелькнуло некое туманное выражение, похожее на сожаление. — Готов ли ты, вот что самое главное.       Медленно обернувшись, Ибрагим обвёл пристальным взглядом тихие окрестности весеннего сада, что каждой робко шелестящей кроной векового дерева словно взывал к нему сквозь толщу непробиваемого льда, умоляя остаться. Разноцветные, ярко пылающие в лучах позднего солнца пятна разбегались перед ним среди коротко подстриженной травы — то были цветы, умопомрачающий аромат которых он больше никогда не вдохнёт, если захочет уйти сейчас. Причудливая борьба света и тени напоминала сдержанно-изящные мазки кисти умелого художника, и всё вокруг непрерывно шевелилось, дышало, росло и совершенствовалось и даже не думало останавливаться ради того, чтобы проститься с ним. В этот момент Ибрагим отчётливо осознал, что, когда он уйдёт, покинет это место навсегда, ничего не изменится: жизнь в этих стенах всё так же будет идти своим чередом, цветы будут замерзать зимой и распускаться вновь летом, деревья будут терять свою листву и покрываться ею снова, холодный ветер будет сменяться тёплым, принося с собой грозы и жару. Когда-нибудь этот сад забудет его, а мраморные стены величественного дворца, ставшего ему настоящим домом, быстро отвыкнут распространять по пустым коридорам эхо его целеустремлённых шагов. Вдали виднелись громадные своды Топкапы, над головой высилась твердокаменная Башня. И так они и будут стоять здесь ещё много-много веков, равнодушные, суровые и нерушимые.       Лишь на миг Ибрагим задержался неопределённым взглядом на самом дальнем, почти неприметном маленьком решётчатом окошке, откуда, как ему всё это время чудилось, за ним до сих пор незримо наблюдали, затем повернулся к терпеливо ждущему его ответа старпому, решительно посмотрев на него, и твёрдо кивнул.       — Я готов.

***

      Ранний закат, искусно сочетающий в себе расплавленное золото и насыщенный рубиновый оттенок, был необычайно мягок и воздушен, яснее всяких других примет указывая на то, что в ближайшую ночь следует ожидать благоприятной погоды. Готовые к скорому отплытию матросы ничуть не пожалели, что решили отчалить от столицы именно в этот день, и теперь немного второпях завершали последние сборы, нисколько при этом не впадая в излишнюю панику. На палубе подлатанного на совесть корабля, чей сверкающий борт так и блестел от недавно нанесённой на обтёсанное дерево новой краски, слышались перекрывающие друг друга оживлённые разговоры и задорный смех, так что создавалось впечатление, будто команда, состоящая всего из четырёх человек, насчитывала минимум десяток людей. Не оставалось ни малейших сомнений в том, что истосковавшиеся по продолжительному плаванию моряки возбуждённо предвкушают отправление в новые странствия, что бесцельное пребывание на суше, вдали от непредсказуемого моря и вольных ветров, уже порядком наскучило им и каждый из них уже грезит о том, как вновь почувствует на своём лице свежий бриз и жар палящего солнца. Огромные белые чайки, разрезая невесомый воздух треугольными крыльями, с резким оглушительным криком проносились над тихой гаванью, словно подбадривали неутомимых странников поскорее покинуть временное пристанище, и с некой надломленной интонацией вторили их беззаботному смеху. Неутихающий шелест мирных волн казался непривычно тихим, когда, плавно изгибаясь пенистыми телами, они одна за другой подкатывали к пристани, а потом пропадали, разбиваясь о незримое препятствие и рассыпаясь на множество прозрачных брызг, в щадящих лучах заходящего солнца сияющих, как только что добытый со дна янтарь. Сама природа, будучи прекрасной в каждом своём сегодняшнем воплощении, располагала к тому, чтобы ею любовались и восхищались, нерушимая атмосфера редкого умиротворения стремилась воссоздавать в размягчённой душе только светлые и приятные чувства, однако даже царящая вокруг всеобщая безмятежность не могла заглушить ни мучительной тоски, ни потаённой печали.       Прочные, хотя и влажные, доски деревянного помоста порой пронзительно скрипели под ногами, а новые внезапные всплески добирающихся до самого берега волн поднимали радужный фонтан капель, которые окропляли ещё не тронутую сушу и попадали на сапоги, оставляя на них мокрый след. Слишком погружённый в переполнявшие его скомканные мысли, Сулейман не замечал ни того, ни другого, зато всецело, чуть ли не с болезненной одержимостью, придался пристальному наблюдению за тем, как воодушевлённые странники торопятся закончить последние хлопоты, и едва сдерживался, чтобы не взобраться к ним на палубу и не помочь, ведь для него это уже стало обыденным делом. Только присутствие рядом скромной Хатидже, настоявшей на том, чтобы он взял её с собой в город на прощание с дочерью и другом, заставляло падишаха подавлять этот непозволительный порыв, ибо восприимчивая сестра, в эти мгновения застывшая бок о бок с ним, точно искренне поразилась бы такому поведению повелителя и впала бы в ещё большее волнение, чем то, в каком она находилась весь прошедший день в ожидании решающего часа. Внешне оставаясь изумительно непринуждённым, Сулейман украдкой покосился на пребывающую в неком трансе Хатидже, чьи округлённые глаза неотрывно следили за слаженной работой моряков, расправляющих паруса; лёгкое, ничем не примечательное платье светлых оттенков прелестно смотрелось на её стройной фигуре, распущенные каштановые волосы свободно метались по тонким плечам, но она не обращала внимания на пряди, которые иногда лезли ей в лицо, подброшенные свистящим ветром. Чуть в стороне, рядом с тётей, стояла не менее прекрасная и уж точно не менее взволнованная Михримах, облачённая в тёмный бархатный плащ, с узелком собранных в дорогу вещей, и её немного рассеянный взгляд, веющий какой-то потусторонней силой, был прикован к величественному кораблю, которому предстояло на долгие годы стать её пристанищем и домом. С нескрываемой гордостью изучая любящим взором свою единственную дочь, тотчас изменивший собственному хладнокровию Сулейман уже не стал отрицать проснувшуюся внутри него мучительную боль, когда знакомый острый шип неугасимой тоски с новым остервенением вонзился в его разбитое сердце, лишний раз напомнив о невосполнимой потере, принятой им по добровольному желанию. Он понимал, что ничего уже не изменит, что никогда не посмеет умолять её остаться с ним в ущерб её счастью, с ещё большей ясностью он понимал, что сам одобрил выбор Михримах и благословил её брак со своим лучшим другом, а значит, теперь пути назад нет. И всё же его изводила неподдельная горечь, столь яростная и исступлённая, что он был готов кричать во весь голос, проклиная не столько хитрость всезнающего Аллаха, сколько жестокость равнодушного моря, продолжающего забирать у него тех, кого он любит больше самого себя. Вся зима осталась позади, но терзающая израненную душу Сулеймана боль так и не стихла, не стала мягче и снисходительнее, каждый день грудь словно заново разрывалась от подавленных слёз, совсем как в тот страшный миг, когда штормовые волны навсегда скрыли от него милые ему чёрные глаза. Вновь и вновь возвращаясь в эти ужасные мгновения в своих кошмарах, Сулейман порой просыпался посреди ночи с отчаянным воплем, с предательской влагой на расширенных от испуга глазах и бешено колотящимся в тесной груди сердцем, и тогда рядом с ним неизменно оказывалось его единственное спасение — верный соратник, незаменимый спутник, знающий все тайные уголки его мятежной души, способный утешить его, не произнося ни слова, одним бережным прикосновением, одним своим тёплым дыханием. Бессмертная связь, которая выдержала столько испытаний на прочность, долгие годы казалась вечной, но вот теперь и она должна оборваться, потому что Сулейман слишком сильно любил своего друга, чтобы отнять у него возможность обрести собственное счастье.       Полные робкой надежды глаза Михримах, устремлённые на подсвеченный рыжим солнцем борт «Свободного», вдруг разом округлились, мгновенно загоревшись тихим обожанием, и Сулейман, сразу осознав причину столь резкой перемены в состоянии дочери, резко обернулся в сторону судна, обратив на него чуть ли не страждущий взгляд. Виновник всеобщего упования не заставил себя долго ждать: взметнувшись вверх на одном из канатов и описав изящную дугу над палубой, он на мгновение завис в воздухе, выпустив верёвку, после чего с безукоризненной твёрдостью приземлился прямо на помост и почти сразу выпрямился, одарив собравшихся на пристани сияющей улыбкой. Только тогда, встретив его обворожительный взгляд, Сулейман заметил про себя, что дыхание у него перехватило от неосознанного благоговения, однако уже минутой позже, стоило представшему перед ним воину согнуться в привычном прилежном поклоне, это волшебное очарование, к собственной досаде падишаха, рассеялось, обнажая мужественный, изученный до последней мелочи образ Ибрагима. Даже став капитаном, бывший визирь ничуть не изменил своей учтивости, какую всегда выказывал по отношению к повелителю, пусть Сулейману с недавних пор все эти церемонии стали казаться ненужными и неправильными: отныне Ибрагим обрёл законную свободу и больше не зависел от чьей-либо воли, но его взращённое в искусственной среде рабства нутро всё продолжало следовать заученным с детства обычаям. Вот их глаза, одинаково счастливые, встретились, и Сулейман через силу выдавил из себя радостную улыбку, мысленно молясь, чтобы его пограничное состояние, оттенённое то ли близким нервным срывом, то ли глубинной апатией, осталось для проницательного соратника незамеченным. Тут же к Ибрагиму бросилась преисполненная восторга Михримах и с таким рвением кинулась ему на шею, точно они не виделись целую вечность, а капитан, ещё больше приободрившийся при виде возлюбленной, крепко прижал её к себе, с обожанием прошептав её имя. С щемящей нежностью Сулейман наблюдал за ними, ощущая некоторое облегчение в области сжатого сердца, которое поневоле забилось чаще, когда Ибрагим, выпустив Михримах из объятий, наконец посмотрел прямо на него.       — Повелитель, — в самой непринуждённой манере заговорил он, снова чуть склонив голову, увенчанную знакомой капитанской шляпой. — Мы готовы к отплытию. Спасибо за то, что позволили моим матросам перезимовать в Стамбуле.       — Отец! — внезапно выпалила Михримах, прежде чем Сулейман успел ответить, и с лёгкостью преодолела разделяющее их расстояние, обняв повелителя за плечи и прильнув к его сильному стану своим стройным телом. — Я так благодарна Вам за всё, что Вы для меня сделали! Я буду скучать.       — Я тоже буду, моя луноликая красавица, — ласково пророкотал Сулейман, в упоении прижав дочь к себе, и на миг зажмурился, с небывалым наслаждением втягивая в себя терпкий аромат её волос. — Аллах да не оставит тебя. Я желаю тебе счастья.       — Счастливого пути, Михримах, — с отдалённой печалью улыбнулась племяннице Хатидже, когда она, отстранившись от отца, обняла госпожу, стиснув руками её хрупкие плечи. — Мы никогда тебя не забудем.       — Спасибо, тётушка.       Выпустив из крепких объятий Хатидже, растроганная Михримах отступила к краю пристани, словно освобождая место Ибрагиму, и тот, точно чувствовал какой-то внутренний трепет, всё не приближался, уставившись немигающим взглядом только на него, Сулеймана. И Сулейман, охваченный куда более бесконтрольными эмоциями, просто молча смотрел на него в ответ потерянным взглядом, не зная, что говорить и стоит ли, если всё и так уже было сказано в эти последние дни, которые они провели вместе. Этот решающий час, до которого ещё оставалось так много времени, наступил слишком внезапно, слишком быстро и оттого представлялся неотвратимым приговором судьбы, и теперь Сулейман, столь часто прокручивающий в голове эту заветную сцену прощания, впал в непреодолимое оцепенение, ничего не ощущая, ничего не думая, ничего не желая сказать. Первым сойдя с места, Ибрагим взвешенным шагом приблизился к своему повелителю, точно скрывал слабость в ногах, а Сулейман был готов любоваться даже этим его обыденным движением, всем своим существом чувствуя окрепшую в нём твёрдость. В левом ухе застенчиво блеснула серьга в виде соколиного пера, тонкие губы изогнулись в неприметной, но искренней улыбке, в которой светлая печаль мешалась с невыносимым сожалением. И Сулейман тоже улыбнулся, улыбнулся легко и безмятежно, а потом почти засмеялся, когда сошёлся с другом в тёплых объятиях, когда чужие огрубевшие ладони с неизменной бережностью коснулись его плеч, когда родное дыхание, ставшее вдруг прерывистым и тихим, согрело ему шею. Они обнимались долго, до тех пор, пока в глазах у Сулеймана не защипало от предательской горечи, пока он ещё мог самозабвенно слушать мерную песню близкого ему сердца в собственной груди и при этом сдерживать слёзы, пока ему не почудилось, что ещё немного, и он начнёт умолять Ибрагима остаться. Медленно отстранившись от Сулеймана, Ибрагим снова заглянул ему в глаза своим проникновенным ореховым взглядом, ласкающим и ранящим одновременно, и наверняка прочёл в льдисто-голубом взоре напротив томную беспомощность, ибо у султана в это мгновение сердце оборвалось куда-то вниз и будто бы совсем перестало биться.       — Вы мой друг на века, — тихо прошелестел бывший визирь воркующим голосом, словно утешая своего повелителя. — Я с Вами в Ваших молитвах, повелитель. Прощайте.       — Куда бы ни завели тебя странствия, это место останется твоим домом, Паргали, — срывающимся шёпотом выдавил из себя Сулейман, смаргивая застилающую глаза туманную пелену. — А я всегда буду ждать тебя. Прощай.       Держась бок о бок, близко друг к другу, капитан и султанская дочь взошли на корабль, и Сулейман, по-прежнему хранящий в своём оледеневшем теле прощальное тепло друга, долго, не отрываясь глядел им вслед, пытаясь удержать на непослушных губах некое подобие улыбки. Деревянный трап за ними поднялся, затем послышался зычный голос Ибрагима, отдающего последний приказ, и вскоре «Свободный» сбросил швартовы, освободившись от долгой неподвижности, и позволил весёлым волнам подхватить его упругий борт, украшенный резным рельефом. Двигаясь, точно в плену усыпляющего наваждения, Сулейман подошёл к самому краю помоста, не сводя с верхней палубы одержимого взгляда, и вдруг у перил один за другим выросли знакомые ему силуэты бравых странников, принявшихся энергично махать ему руками.       — Прощайте! — донёсся до него утробный голос молчаливого Севера, чьи бледные волосы отчётливо выделялись на фоне алеющего неба.       — Спасибо за всё! — откликнулся добрый Халим с вечно миролюбивым светло-голубым взглядом.       — Великие Силы хранят Вас! — присоединился застенчивый Тимьян, задержавший на Сулеймане неподдельно тоскливый взор.       — Мы никогда Вас не забудем! — громче всех прокричал верный Грач, новый старпом своего капитана, согревающе сверкнув своими насыщенно-синими глазами, в которых с невероятной гармонией сочетались счастье и боль.       — Прощайте, друзья. В добрый путь.       Темнеющий горизонт будто пылал ярко-красным пожаром, а перистые, разодранные в клочья облака с упругой матовой сердцевиной напоминали клубы густого дыма, рассеянного ветром по всему пустынному небу. Ставшее приторно алым, точно обточенный рубин, солнце всё быстрее скатывалось за край далёкого горизонта, но всё ещё одаривало засыпающую землю ничтожными остатками слабого света, не несущего в себе более ни капли тепла. Южный ветер переменился, обрёл больше настойчивости и смелости, с неуёмным нетерпением погнал прочь от берега потревоженные волны, которые успели увеличиться в размере и ожесточиться в силе, и бессмысленный лепет их становился всё оглушительнее, почти полностью заполняя собой утопающее в обманчивой тишине пространство. Вставшие на рей у приграничной зоны корабли обрели тёмные очертания, похожие на умело вырезанные объёмные тени, и никакого постороннего движения не происходило вокруг, даже неугомонные чайки смолкли и завершили череду своих игривых полётов. Всеобщее умиротворение постепенно строилось на глазах застывшего на прежнем месте, у края помоста, Сулеймана, который так и не пожелал покинуть пристань по весьма настойчивым уговорам сестры даже тогда, когда «Свободный», ведомый своим новым капитаном, скрылся из виду, пустившись в очередные странствия по открытому морю. В конце концов Хатидже, осознав всю бесполезность своих попыток, ушла во дворец одна, в сопровождении преданных стражей, а Сулейман остался на сиротливо пустующей палубе в одиночестве, ни о чём не думая и никого не ожидая. На его глазах благоприятная погода неисправимо менялась, и он заворожённо наблюдал за её поистине изумляющим преображением, каждой клеточкой своего окоченевшего тела чувствуя растущее в упругом воздухе напряжение, вбирая в себя солоноватый аромат нагретого за день моря, пробегаясь изучающим взглядом по лавирующим вдалеке волнам и никак не находя в себе сил прервать этот тайный ритуал каким-либо лишним движением. Обострённое до предела, отточенное внимание султана неожиданно зацепилось за новое постороннее шевеление на некотором расстоянии от бухты, прямо среди взбудораженных волн, и, тщательно присмотревшись, он мгновенно обнаружил подтверждение своей молниеносной догадке: в синей с белыми проплешинами воде, изящно изгибаясь и игриво подпрыгивая, проплывала небольшая стая серобоких дельфинов, направляясь в открытое море. Подражая их задорным движениям, шумные волны словно подгоняли их, облекая в причудливый купол их гибкие тела, и порой серебристые спины животных глянцево поблёсиквали, влажные и скользкие, всё стремительнее удаляясь от берега. Затаив дыхание Сулейман до последнего отслеживал ведомый лишь им одним путь умных дельфинов, которые что-то безмолвно кричали ему на своём запутанном языке, и не сводил глаз с горизонта до тех пор, пока дружная стая не исчезла в пучине морских волн, унося с собой невысказанное предупреждение, которое, впрочем, не осталось незамеченным. Эти дельфины торопились в глубину пока ещё спокойного моря, и Сулейман, даже ничего не зная об их тайном наречии, отчётливо понял, что грядёт буря.