Helluva Doom

— Если ты не прекратишь, — голос Думгая вырвался из-под визора, как раскалённый металл из кузнечного горна: низкий, скрежещущий, с едва уловимой дрожью ярости, которую он с трудом удерживал в узде. Каждое слово падало в зал тяжёлым молотом, заставляя бокалы дрожать в руках демонов и воздух сгущаться от напряжения. — Я заставлю тебя заплатить. Он стоял напротив Асмодея — неподвижный, как древняя статуя из обсидиана, но внутри кипел гнев, который человек с трудом сдерживал. Он понимал: хоть эта тварь и демон, но демон разумный, способный к диалогу, а не просто к слепой ярости. Или же нет. Флинн не знал наверняка, но чувствовал: сейчас он не в кровавом хаосе ада, где каждый встречный — враг, жаждущий его плоти, а в обществе — извращённом, циничном, но всё же с правилами, с иерархией, с фасадом цивилизации. А в обществе себя вести нужно подобающе: не рвать глотки с порога, не крушить всё вокруг, а иногда — заставлять других вести себя так же. Особенно зазнавшихся ублюдков, вроде этих двоих. Или просто заставить их молчать навсегда. Его кулаки, сжатые под перчатками брони, тихо скрипнули — металл напрягся, готовый к удару, но Флинн держал себя в руках. Пока. Асмодей, который был лишь немногим выше Флинна — настоящая гора плоти и пламени, — даже удивился резкому появлению не менее широкой фигуры в крепких доспехах напротив себя. Его синие пламенные волосы вздрогнули, как от порыва ветра, а цилиндр слегка накренился — поток воздуха, возникший от молниеносного движения человека, был подобен урагану, пронёсшемуся по сцене. Верно, именно человека: сначала Грех Похоти подумал, что это какой-то грешник, черезчур наглый и лишённый чувства самосохранения, решил бросить вызов королю круга. Но затем, вглядевшись в массивные наплечники, в визор, скрывающий глаза, в броню, покрытую шрамами тысяч битв, Асмодей узнал. Узнал фигуру из древних летописей, из пыльных свитков, которые он листал в своих чертогах из скуки. Это был не демон. Это был человек. Палач Рока. И от этого открытия по спине Асмодея пробежали мурашки — редкое, почти забытое ощущение. Физаролли еле удержался на спине демона: его клоунские одежды затрепетали, как флаги в шторм, а механические руки вцепились в плечи Асмодея, чтобы не слететь. Поток ветра был подобен настоящей буре — резкий, яростный, но стих значительно быстрее и внезапнее, чем любая буря, оставив после себя лишь тишину и запах озона. Физзаролли кашлянул дымом, его ухмылка на миг дрогнула, но тут же вернулась — шире, безумнее, как маска, скрывающая растерянность. — Посмотрите-ка, — Асмодей медленно развёл руки в стороны, словно представляя публике главное представление вечера, его голос снова стал бархатным, но теперь в нём звенела нотка осторожного интереса, смешанного с насмешкой. — Неужели сам демоноборец заглянул к нам? Он сделал шаг вперёд, его копыта стукнули по сцене, и пламя в волосах вспыхнуло ярче, отбрасывая синие блики на лица зрителей. — О тебе я много наслышан, — продолжал он, обводя зал взглядом, в котором читалось театральное удивление, — хоть и думал, что это всё сказки! Легенды для простых демонов, чтобы пугать непослушных детей перед сном. Но сейчас, видя тебя пред собой… — он наклонился чуть ближе, изучая Флинна, как редкий экспонат, — должен признать! Ты и есть он, верно?! Палач Рока, истребитель легионов, тот, кто сеет смерть в аду, как фермер — семена в поле. И ведь было сказано в древних писаниях: И придёт Палач, и сгинет Ад, ведь ждёт его великая зачистка. Для демонов низших сословий — бесов, импов, грешников — это было не более чем сказкой, страшилкой, которую рассказывали у костров из человеческих костей. Для тех, кто стоял выше — принцев, архидемонов, Смертных Грехов — лишь мифом, выцветшим от времени, описанным в древнейших свитках, написанных ещё во времена, когда была лишь Тьма, а свет был лишь обещанием. И прямо сейчас эта сказка, этот миф стояла посреди сцены — живая, дышащая, сжавшая руки в кулаки так, что броня тихо застонала. Флинн гневно сверлил взглядом одного из Семи Смертных Грехов сквозь визор своего высокотехнологичного шлема, и от этого взгляда — холодного, неумолимого, как сама смерть — даже Асмодей, король похоти, мог признаться хотя бы самому себе: у него шли мурашки по спине. Зал замер. Дыхание публики стало тяжёлым. И в этой тишине, в этом напряжении, Палач Рока был не просто человеком. Он был приговором. Посетители были в шоке от утверждения Асмодея — шок прокатился по залу волной, словно кто-то выдернул пробку из бутылки с ядом. Глаза демонов расширились, рты открылись в безмолвном крике, а хвосты нервно задёргались, как у крыс перед землетрясением. Многие поддались панике мгновенно: стулья с грохотом опрокидывались, бокалы падали на пол, разлетаясь осколками, а демоны — от мелких бесов до пышных суккубов — вскакивали и бежали прочь, толкаясь, падая, топча друг друга в дверях. Ведь если верить сказкам… нет, не так. Если страшнейшая сказка и миф демонов ожила — та самая, что шепталась в тёмных углах, в пьяных тавернах, в кошмарах демонов, — то вскоре этому месту придёт конец. «Ozzie’s», символ роскоши и разврата, мог рухнуть, как карточный домик под ударом молота. Никто не верил, что Грех Похоти, сам Асмодей, сумеет справиться с самим… Палачом Рока. Легенды гласили: где он проходит — остаётся лишь пепел и тишина. — Демоноборец?! — Блиц, всё ещё стоявший на столе, замер, его глаза расширились от изумления, а бокал в руке дрогнул, расплескав вино по рукаву. Он, погружённый в работу, в бесконечные заказы и выживание, давно позабыл сказки далёкого детства — те, что рассказывала мать перед сном, пугая его тенями под кроватью. И не мог даже заподозрить, что его таинственный гость, этот молчаливый гигант в броне, окажется кем-то настолько… — Палач Рока? И что это, мать вашу, значит? — …настолько значимым? Для беса, получившего какое-то новое знание про Флинна, ничего не поменялось. Думгай всё ещё был ему другом — тем, кто прикрыл спину, кто не предал, кто просто был рядом. Легенды легендами, а дружба — это кровь, пот и общие враги. — Извинись, — коротко и сухо сказал Палач Рока, его голос прогремел из-под шлема, как приказ из глубин могилы. Он стоял неподвижно, но каждый мускул под бронёй напрягся, готовясь к бою: кулаки сжаты, ноги слегка расставлены, визор горел изумрудным в полумраке сцены. — Это кто ещё из нас должен извиняться? — Асмодей выпрямился во весь рост, его пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая синие тени на лица зрителей. — Ты испортил наше представление, разогнал гостей! А я этого не люблю! — пророкотал Грех Похоти, и в его голосе звенела не только ярость, но и оскорблённое тщеславие короля, чьё шоу прервали. А затем случилось что-то, заставившее Блица, Милли и Мокси, наблюдавших за сложившейся ситуацией с края сцены, вздрогнуть, как от удара током. Рука Асмодея на мгновение размылась — стала тенью, неуловимой, как мираж в пустыне, — а затем Флинн улетел в сторону с такой силой, что воздух взвыл, как сирена. Его массивное тело врезалось в стену с оглушительным грохотом: штукатурка посыпалась дождём, трещины побежали паутиной по мрамору, и стена чуть не проломилась насквозь, оставив вмятину в форме человеческого силуэта. Сам же демон выглядел так, будто просто отмахнулся от мухи — лениво, небрежно, с лёгкой улыбкой превосходства на губах. Взглянув на бесёнка на своём плече, Грех Похоти кивнул — коротко, властно, — и Физаролли проворно опустился на пол, его механические ноги щёлкнули по паркету. Он начал отходить в сторону, пятясь, как цирковой артист, избегающий льва. На всякий случай. Его ухмылка всё ещё сияла, но глаза метались — он чувствовал, что воздух сгустился, как перед бурей. — Флинн! — закричал Блиц, его голос сорвался на хрип, полный беспокойства о воине. Он сорвался с места, прыгая со стола, и бросился в сторону вмятины в стене, расталкивая оставшихся зевак. В конце концов, пережить подобное… такой удар мог бы размазать обычного демона по стене, как томатный соус. — Ну как видишь, твой дружок оказался слабаком, — хмыкнул Асмодей, чуть разочарованно, но с ноткой триумфа, привлекая внимание Блица. Его пламя утихло, но глаза горели насмешкой. — Видимо, простой косплеер? Что за шута ты с собой привёл, бес? Блиц, на секунду повернувшись к Асмодею, показал ему средний палец — дерзко, с вызовом, — а затем резко посмотрел в ту сторону, где был Думгай. Пыль ещё висела в воздухе, оседая на пол, как пепел после взрыва. Однако теперь его фигуры он увидеть не смог. Осыпавшаяся пыль показала покрытую трещинами стену с внушительной вмятиной посередине — глубокую, как кратер, с обломками мрамора вокруг. Но самого Флинна там не было. Ведь в этот момент Палач уже находился за спиной у Асмодея — бесшумно, как тень, материализовавшись из воздуха, из пыли, из самой ярости. Его броня тихо гудела, визор пылал светом, а кулаки были готовы к удару, который мог бы расколоть небеса. С дикой, нечеловеческой силой схватив его правую руку, человек начал сильно сжимать свою ладонь, словно стальные тиски сомкнулись вокруг плоти и костей. Мышцы под бронёй напряглись, гидравлика тихо зашипела, а пальцы Флинна впились в демоническую кисть с такой яростью, что воздух вокруг задрожал. Хруст раздался мгновенно — сухой, отчётливый, как треск ломающегося дерева: два пальца Асмодея сломались с первого же усилия, кости раскололись, как стекло под прессом. Но Флинн не остановился. Его хватка усилилась, металл перчаток вдавливался в плоть, и было ясно: он собирается поломать и все остальные пальцы, превратить кости демона в мелкий порошок, в пыль, которую можно будет сдуть с ладони. Это был не бой — это была казнь. От боли Асмодей даже не смог вскрикнуть. Его рот открылся, как у рыбы, выброшенной на берег, но звук застрял в горле — словно ему отрезали язык или вырвали голосовые связки. Он лишь издал немой, хриплый выдох, полный шока и агонии. В этот миг Грех Похоти, повелитель желаний и страстей, пожалел о каждом своём слове, о каждой насмешке, о каждом высокомерном жесте. Боль была непривычной, невыносимой — не той, что он дарил другим в своих чертогах, а настоящей, всепоглощающей, лишающей разума. Она моментально заполнила сознание, вытеснив всё: гордость, силу, бессмертие. Перед глазами потемнело, мир сузился до одной точки — до стальной хватки на руке. Те смельчаки, которые решили остаться, чтобы посмотреть на драку Палача Рока и Лорда Похоти — те немногие, кто верил в непобедимость Асмодея, кто ставил на него свои души в подпольных пари, — были сильно удивлены этой картиной. Они сидели, замерев, с бокалами в дрожащих руках, глаза широко раскрыты, хвосты прижаты к спинам. Сейчас они видели не легендарную битву титанов, а избиение. Человек в доспехах одолел одного из Семи Смертных Грехов с ужасающей лёгкостью — словно тот был не королём ада, а ребёнком, хвастающимся игрушкой. Ни магии, ни пламени, ни демонической мощи — лишь грубая, беспощадная физическая сила. Думгай отпустил сломанную ладонь Асмодея — не из жалости, не для того, чтобы пощадить «бедного» лорда, а чтобы нанести следующий удар. Его правая нога, обутая в тяжёлый ботинок с усиленной подошвой, врезалась в живот демона с такой мощью, что воздух взвыл, а тело Асмодея сложилось пополам. Полёт был коротким — всего несколько метров, — но Флинн вовремя схватился за плечо демона, рывком удержав его возле себя. Асмодей сплюнул кровью — тёмной, густой, с синими прожилками, — и издал хрип, пытаясь глотнуть воздуха. Его лёгкие горели, сознание мутилось, перед глазами плясали размытые пятна. Он видел лишь облачённые в доспех ноги — холодные, неподвижные, как надгробия. Сил поднять голову не было. Совсем. Осмотрев тело поверженного демона с холодным, клиническим презрением, Флинн особо не церемонясь начал избивать Грех Похоти свободной рукой. Удары были стремительными, точными, выверенными веками войны: кулак врезался в грудь — хруст; в живот — глухой удар; в лицо — когда казалось, что демон мало получает. Кровь брызнула, пламя в волосах Асмодея потухло, цилиндр слетел и покатился по сцене. Но к большому удивлению оставшихся зрителей, Асмодей всё ещё был в сознании — его глаза, полные боли и неверия, следили за каждым движением Палача. Он не умер. Ещё нет. Во время избиения лорда можно было услышать в районе груди хруст костей — отчётливый, как треск льда под ногами. Может быть, присутствующим это лишь показалось в горячке момента, в шуме крови в ушах, но кто знает… Возможно, рёбра Асмодея уже трещали, как сухие ветки в огне. Отпустив плечо Асмодея, Думгай позволил демону упасть на пол сцены — и тот рухнул, подобно тряпичной кукле, которую выбросили за ненадобностью. Тело ударилось о доски с глухим стуком, конечности беспомощно раскинулись, кровь стекала из уголка рта. Он ещё был жив — грудь вздымалась неровно, пальцы дрожали, — но это был лишь вопрос времени. Палач Рока не собирался так просто отпускать этого ублюдка. Он давно решил: этот демон умрёт. Когда человек вновь замахнулся кулаком — тяжёлым, как молот, готовым проломить череп, — он услышал окрик, который заставил его замереть. Это был Блиц. — Флинн, хватит! — голос беса дрожал, полный тревоги и отчаяния. Он стоял в нескольких шагах, руки подняты в умиротворяющем жесте. — Думаю, это было ошибкой сюда придти. Давай просто уйдём, ладно? Думгай крепко задумался, визор его шлема отражал тусклый свет неоновых вывесок «Ozzie’s», пока он стоял над распростёртым телом Асмодея. Внутри кипела ярость, но голос Блица — дрожащий, но твёрдый — пробился сквозь шум в голове. Он не стал добивать демона. Не из жалости, а из уважения к другу. Медленно разжал кулак, опустил руку и, не проронив ни слова, спустился со сцены. Тяжёлые ботинки глухо стучали по доскам, каждый шаг — как удар молота по наковальне. Зачем слова? Всё и так ясно: унижение, кровь, победа. И то, почему Блиц остановил его. Флинн понял это без объяснений — достаточно было одного взгляда на беса, на его напряжённые плечи, на дрожь в голосе. Он просто кивнул и пошёл к выходу, не оглядываясь. Мокси и Милли стояли в стороне, прижавшись друг к другу, словно два перепуганных котёнка в бурю. Их глаза были широко раскрыты, рты приоткрыты, хвосты замерли. Мокси всё ещё сжимал гитару, как щит, а Милли бегала глазами вокруг, прикидывая, что же можно использовать в качестве удара. Они не сказали ни слова — ни шёпотом, ни криком. Просто пошли следом, ступая осторожно, словно пол мог в любой момент провалиться. Шок сковал их, как ледяная корка: только что их песня, их момент, их любовь — всё было растоптано, а теперь… теперь человек, которого они едва знали, размазал по сцене одного из Семи Грехов. Это было немыслимо. Это было страшно. Это было… восхитительно? Нет, пока нет. Пока — только страх. Тем временем к Асмодею подбежал Физаролли — его верный друг, клоун в ярком наряде, теперь бледный, как полотно. Он упал на колени рядом с поверженным лордом, механические руки дрожали, пока он проверял пульс, ощупывал сломанные кости, пытался заглянуть в потухшие глаза. «Оззи… Оззи, дыши, чёрт возьми!» — шептал он, голос срывался на хрип. Пламя в волосах Асмодея едва тлело, цилиндр валялся в луже крови. Физзаролли не знал, что делать — вызвать помощь? Бежать? Плакать? Он просто сидел, прижимая ладонь к груди демона, и молился, чтобы тот дышал. Блиц быстро набрал номер и трубку довольно быстро сняли, послышался голос Луны. — А? Чё те надо? — Донеслось из трубки слегка раздражённо, на что Блицо ответил. — Ты...можешь нас забрать? — Он старался держать голос, как обычно, но тот слегка дрожал, выдавая напряжение, тревогу, отголоски страха. И Луна это поняла. — Хах...скидывай адрес, скоро буду. — Сказала она чуть устало, но понимающе. Блиц сбросил трубку и кивнул команде, им нужно было отойти в более безопасное место, скоро тут будет жарко.

***

Через какое-то время, к месту, где ожидала команда — подъехал их фургон, за рулём которой была секретарша I.M.P. Команда молча села в фургон. Дверь захлопнулась с глухим стуком, мотор зарычал, и они начали убираться из этого похотливого… теперь уже весьма кровавого места. Шины завизжали по асфальту, неон заведения остался позади, как дурной сон. В салоне висела тишина — густая, липкая, прерываемая лишь тяжёлым дыханием и скрипом брони Флинна. В это же время Блиц думал о словах Асмодея. Его беспокоило то, что всё это время Флинн выдавал себя за обычного человека — молчаливого, сильного, но… обычного. Никаких намёков на легенды, на мифы, на Палача Рока. А теперь — это. Сокрушительная сила, хладнокровие, взгляд, от которого даже Грех Похоти дрогнул. Спрашивать что-то у друга он не стал — не сейчас, не в машине, не при всех. Предпочёл разобраться иным образом. Решил: когда приедут, найдёт Гримуар. Ту старую, пыльную книгу в подвале офиса, которую Луна прятала от всех. Там должны быть ответы. Некоторое время спустя. Машина подъехала к офису I.M.P. — обшарпанному зданию в тёмном переулке Имп-Сити, с мигающей вывеской и запахом плесени. Дверь скрипнула, команда вышла: Блиц впереди, Флинн — тяжёлый, как танк, Мокси и Милли — притихшие, как мыши. Зайдя в офис, первым делом Блиц повернулся к Думгаю. — Эй, Флинн… иди отдохни, ладно? В той комнате, — он кивнул в сторону гостевой, где стояла койка и старый телевизор. Человек молча кивнул, броня тихо загудела, и он ушёл в другую комнату. Дверь закрылась. Тишина. Троица — Блиц, Мокси и Милли — собрались в кабинете Блица. Дверь захлопнулась. Свет лампы дрожал. На столе — пустые бутылки, пепельница, бумаги с заказами. — Босс, — Мокси говорил тихо, но паника в голосе была отчётлива, — вы же понимаете, что мы помогли Демоноборцу! Я читал сказание о нём ещё в детстве! Он… он крайне опасный тип! Говорят, он уничтожал целые круги! — Чёрт, Мокси, успокойся! — резко оборвал Блиц, хлопнув ладонью по столу. Пепел взвился в воздух. — Пока я не загляну в эту чёртову книгу, я не решу, как нам поступать! Ясно? Милли молчала, но её глаза метались между ними. Тишина повисла тяжёлая, как приговор. Блиц достал Гримуар из потайного ящика под столом — тяжёлый, в переплёте из чёрной кожи, с металлическими уголками, покрытыми ржавчиной веков. Пыль взвилась столбом, когда он швырнул книгу на стол; страницы, пожелтевшие и хрустящие, словно высохшие кости, зашелестели под его пальцами. Он начал пролистывать каждую страницу с лихорадочной поспешностью, глаза бегали по строчкам, выхватывая символы, имена, рисунки демонов, выцветшие от времени. Мокси и Милли стояли рядом, не дыша; воздух в кабинете стал густым, пропитанным запахом старой бумаги и страха. После того как Блиц пролистал почти всю книгу — от начала, где были заклинания вызова, до середины, где описывались ритуалы казни, — на самых последних страницах, почти у корешка, он обнаружил искомое. Листы были тоньше, словно вырваны из другого тома, а чернила — кроваво-красные, с золотыми прожилками. — Нашёл, — выдохнул Блиц, голос его дрогнул. — Так, слушайте, что там написано! Он начал зачитывать вслух, и каждое слово падало в тишину кабинета, как капли расплавленного металла. «В те времена, когда Земля ещё не знала покоя, явился великий воин, один-единственный, способный повергнуть целые армии демонов. Он стоял на стенах крепостей, когда легионы тьмы накатывали волнами, и ни один клинок не коснулся его плоти. Его меч пел песни смерти, а щит отражал пламя Преисподней. И было предсказано: настанет нужный момент, и он спустится в Ад, и наведёт там новые порядки. Он — единственная угроза всему Аду, тот, кто способен совершить Великую Зачистку, убив даже великих лордов Ада, Смертные Грехи падут перед ним, как колосья перед серпом». Ниже текст становился гуще, буквы — острее, словно вырезанные ножом: «Его отмщение заняло целую вечность. Эпоху за эпохой писцы вырезали имя Его на скрижалях Ада, и каждая битва с Ним вселяла ужас в сердца демонов. Они знали, что Он придет — как приходил прежде, и всегда будет приходить после, — и станет пировать на крови нечестивых. Ибо Он был способен черпать силу из павших врагов; с каждым убитым демоном росла Его мощь, и не знал Он усталости и покоя. В Первую эпоху, в первой битве, когда тени впервые стали длинными под натиском света, выстоял лишь один воин людской. Его опалили угли Армагеддона, душа Его была обожжена пламенем Ада, тем самым осквернена и теперь уже не могла вознестись. Так Он избрал путь вечного мучения. Ненависть Его была так велика, что он не мог обрести покоя, желая отомстить Темным Владыкам, причинившим ему столько зла. И те, кто отведал Его меча, нарекли воина Палачом Рока». А затем — ещё один отрывок, буквально оторванная часть листа, вставленная между страницами, словно тайна, спрятанная в тайне. Буквы были погасшим золотым шрифтом, едва видимые, но от этого — ещё более зловещие: «Против всех исчадий из глубин Преисподней... Против нечестивцев рода людского… Против легионов демонов мы выставим… тебя одного. Рви и Кромсай, пока враги не иссякнут». Блиц закончил читать, и в кабинете воцарилась мёртвая тишина. Книга лежала открытой, как разинутый рот древнего чудовища. Мокси отступил на шаг, Милли сглотнула, её когти впились в ладони. Блиц сильно удивился — не просто удивился, а почувствовал, как по спине пробежал холод, несмотря на адскую жару. Он не ожидал, что на него обрушится столько плохого за один день: унижение, кровь, Асмодей на полу… и теперь — это. Легенда, живая и дышащая, отдыхающая в соседней комнате. Человек, способный уничтожить Ад. Но после прочитанного бес подумал — и мысль эта была упрямой, как он сам, — что всё равно не бросит Флинна. Ведь тот помог. Прикрыл спину. Не предал. А значит, угроза Палача Рока не так ужасна, как это описывали в древности. Ведь, в конце концов, смог же Блиц наладить с ним контакт? Смог же увидеть в нём не монстра, а… друга? Он закрыл Гримуар. Пыль снова взвилась. И в этой пыли, в тишине, в полумраке кабинета, троица стояла, не зная, что делать дальше. Даже после того, как бес узнал всю правду о человеке — правду, что жгла глаза, как адский свет, — он не поменял свою точку зрения. Флинн всё ещё был тем, кого можно назвать соратником. Другом. Но теперь в каждом взгляде Блица сквозила осторожность — тонкая, как лезвие, и явная опаска, которую невозможно было скрыть. Он не отвернулся, нет. Он просто стал смотреть на Флинна так, как смотрят на заряженную бомбу: с уважением, с тревогой, с готовностью к тому, что в любой момент всё может взорваться. Он решил в этот день не оставлять Флинна в офисе. Ни в коем случае. Клиенты, случайные демоны, курьеры — любой мог увидеть человека в броне, узнать, шепнуть слово, и тогда бизнес I.M.P., и так еле дышащий на ладан, рухнет окончательно. Репутация, заказы, деньги — всё пойдёт прахом. Нет, Флинн поедет домой. К Блицу. В его тесную, загаженную квартиру, где пахнет пиццей, виски и одиночеством. — Сэр, — голос Мокси дрожал, как струна, — теперь вы убедились, что он не тот, за кого себя выдавал? Я всегда знал, что он не простак! Просто… хотел найти подходящий момент и сказать вам! — Да, теперь я понял… — Блиц вздохнул, потирая виски. Голос его был слегка расстроенным, усталым, как после долгого дня на стрельбище. — Сегодня он не будет в офисе. Он поедет со мной домой. Тут ему находиться — не самый подходящий вариант. — Да вы, наверное, шутите! — Мокси всплеснул руками, глаза его округлились до размера тарелок. — Он, не побоюсь этого слова, настоящая машина для убийств! А вы хотите забрать его к себе домой?! В глубине души Мокси был благодарен — искренне, до дрожи, — что Думгай заступился за них всех в тот момент, когда Асмодей готов был растоптать их гордость. Но страх перевешивал. Он видел, как человек ломал кости Греха Похоти, как будто это были спички. Не так часто ему приходилось быть так близко к явной опасности, к чему-то, что могло стереть его с лица Ада одним движением. — Я всё сказал, — отрезал Блиц, голос стал твёрдым, как сталь. — Это, блять, не обговаривается. Я за ним прослежу. Мокси сглотнул, кивнул. Успокоился. Не потому что поверил, а потому что знал: спорить с Блицем, когда тот в таком настроении, — всё равно что спорить с ураганом. Выйдя из кабинета, оставив Милли и Мокси переглядываться в полумраке, Блиц пошёл звать Думгая. Его шаги эхом отдавались по коридору — тяжёлые, решительные. — Эй, Флинн, — сказал он, зайдя в комнату, где разместился человек. Тот сидел на койке, броня тускло блестела в свете лампы. Он был явно в задумчивом состоянии — визор опущен, руки сложены на коленях, дыхание ровное, но в воздухе висело напряжение, как перед грозой. На слова беса он кивнул — коротко, без слов, — и вскоре поднялся. Думгай и Блиц направились к выходу. Бес крикнул через плечо: — Удачи, ребят! Дверь офиса хлопнула. Мокси и Милли остались одни. Они продолжили обговаривать случившееся — шёпотом, быстро, нервно, как два заговорщика в тёмной комнате.

***

Во время езды по ночному Имп-Сити фургон трясло на выбоинах, а в салоне висела густая, почти осязаемая тишина. Блиц крепко сжимал руль, когти впивались в потрескавшуюся кожу обода, а взгляд то и дело косился в сторону пассажира. Он, чёрт возьми, вёз домой живую легенду. Ту самую, о которой шептали в древних свитках, которую демоны проклинали в кошмарах, и которую он сам только что читал в Гримуаре дрожащим голосом. Палач Рока сидел рядом, молча, неподвижно, как статуя из стали и ярости. И всё же… бросать его Блиц не хотел и не собирался. За это время что-то изменилось. Флинн перестал быть просто «полезным громилой», стал кем-то, к кому бес начал привязываться (тихо, незаметно, почти против воли). Но признавать это вслух? Ни за что. Не сейчас. Может, никогда. Улицы мелькали за окном: неоновые вывески борделей, кривые фонари, пьяные силуэты под дождём из кислотных капель. Блиц включил радио, но тут же вырубил — тишина была лучше, чем фальшивые весёлые песни. Позже, когда они наконец зашли в тесную, прокуренную квартиру Блица, бес первым делом огляделся в поисках Луны. Пусто. На холодильнике висела мятая записка, приколотая магнитиком в виде черепа: «Вортекс пригласил на тусу, буду поздно. Может, вообще утром. Не жди. Л.» Блиц выдохнул (устало, почти облегчённо) и рухнул на диван лицом вниз, раскидав подушки. Ткань пахла старым виски, собачьей шерстью и чем-то сладковато-гнилостным. Он оставил немного места на краю — ровно столько, чтобы туда влезла массивная фигура в броне. — Присаживайся, — пробормотал он в подушку, голос приглушённый и хриплый. — Только, прошу… давай без внезапностей, ок?  Он поднял голову, бросил быстрый, осторожный взгляд — в нём мешались усталость, тревога и что-то ещё, тщательно скрываемое. Думгай молча кивнул и опустился на диван. Пружины жалобно взвизгнули под весом брони, но выдержали. Он всё ещё не сказал «спасибо» за то, что Блиц помог ему, когда он и команда нашли его в кругу "Гнева", когда лежал бессознания и он притащил в свой офис, обмотал раны бинтами, вытащил его из «Ozzie’s», за то, что остановил, когда кулак уже был занесён над Асмодеем. Слова застревали где-то в горле, за века молчания превратившись в ржавые гвозди. Он чуть повернулся, собираясь всё-таки выдавить это короткое «спасибо»… и замер. Блиц уткнулся лицом в подушку, плечи его мелко дрожали. Он пытался заглушить звуки, но Флинн слышал всё: тихие, сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание, едва уловимый шмыг носом. Бес не плакал громко — никогда не плакал громко, — но сейчас плотина дала трещину. Унижение в клубе, страх за Мокси и Милли, кровь на сцене, Гримуар, легенда, сидящая рядом… всё навалилось разом. Флинн не сразу понял, что происходит. Человек, привыкший к крикам умирающих и рёву демонов, растерялся перед этим тихим, почти детским плачем. Он решил промолчать. Дать выплеснуться. Сказать «спасибо» можно и потом. Немного погодя дыхание Блица выровнялось. Всхлипы стихли. Он уснул — прямо так, лицом в подушку, одна рука свесилась на пол, хвост безвольно свернулся. Думгай сидел ещё минуту, глядя на него. Потом медленно снял шлем. Впервые за… сколько? Века? Тысячелетия? Тяжёлый металл с глухим стуком лёг на журнальный столик рядом с пустыми бутылками и старым пультом. Лицо под шлемом было измождённым, покрытым шрамами, глаза — глубокие, как провалы, но сейчас в них мелькнуло что-то человеческое. Усталость. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Сон ему не требовался — тело давно перестало нуждаться в отдыхе, — но сознание… сознание было другим. Усталость последних эпох, тысячелетий, бесконечных битв накрыла его тяжёлым, тёплым пледом. Впервые за неисчислимое время он позволил себе просто… отключиться. И почти сразу провалился в глубокий, без сновидений сон. В конце концов, даже вечным воинам иногда нужно поспать.