Helluva Doom

Флинн проснулся первым. Открыл один глаз, потом второй, медленно, будто проверяя, действительно ли мир всё ещё существует. Прошло всего несколько часов, но тело, привыкшее к вечному напряжению, впервые за долгие века почувствовало что-то похожее на облегчение. Не покой (покоя для него не существовало), но хотя бы лёгкое послабление в бесконечной тяжести. Он поднялся с дивана бесшумно, несмотря на вес брони и рост, который заставлял потолок казаться слишком низким. Снял тяжёлые наручи, положил их рядом со шлемом на заваленный мусором столик. Пальцы, огрубевшие, покрытые старыми шрамами и мозолями, хрустнули, когда он размял запястья. Взгляд упал на ладони: грязные, высохшие, с въевшейся пылью веков. Пора умыться. Квартира Блица была тесной, душной, пропитанной запахом сигарет, алкоголя и старой пиццы. Флинн двигался по ней как тень: ни одного лишнего звука, ни скрипа половиц, ни стука брони. Он прошёл мимо спящего беса, который свернулся на диване калачиком, уткнувшись рогами в подушку, и направился к ванной. Пригнулся, чтобы не задеть косяк, щёлкнул выключателем. Свет мигнул, загорелся тускло-жёлтым. Раковина была в разводах, зеркало в потёках, но терпимо. Он открыл кран — вода пошла ржавая, потом чище — и долго мыл руки, натёр их куском засохшего мыла до пены, смыл. Потом нагнулся, набрал в ладони холодной воды и дважды окатил лицо. Капли стекали по щетине, по шрамам, по квадратной челюсти. Он выпрямился, посмотрел в зеркало. Глаза были пустыми. Как всегда. Но сегодня в них не было привычной ярости. Только усталость и… что-то ещё. Чуть мягче. Он вытер лицо старым полотенцем, пахнущим Луной и стиральным порошком, повесил его обратно. Вышел, аккуратно закрыл дверь, выключил свет. Взгляд упал на холодильник. Желудок Блица, судя по звукам, которые тот издавал во сне, был пуст. Флинн решил: надо накормить. Отблагодарить. Он подошёл, открыл дверцу. Внутри: полбанки борща (или чего-то похожего), пара яиц, засохшая палка колбасы, немного овощей, хлеб в пакете. Достаточно. Он достал всё, что нужно, разложил по столешнице. Нашёл тяжёлую и глубокую сковороду, поставил на плиту, включил огонь на максимум. Вывалил борщ, начал помешивать старой деревянной ложкой, нарезая туда остатки моркови, лука, полпачки колбасы толстыми кружками, жарил до дыма. Вбил два яйца, посолил, поперчил из мятых пакетиков. Запах пошёл тяжёлый, густой, домашний. Жареный борщ с колбасой, овощами и яйцами — не кулинарный шедевр, но сытно, горячо и от души. Дымок поднимался к потолку, но Блиц не шевелился — спал, как убитый. Через пятнадцать минут всё было готово. Флинн выключил огонь, нарезал хлеб толстыми кусками, налил воды в самую чистую кружку, какую нашёл. Поставил сковороду прямо на журнальный столик, рядом — ложку, воду. Поверх блюда был наложен хлеб, поставив всё, чтобы не свалилось, он повернулся к дивану и не слишком сильно, но настойчиво потрепал Блица за плечо. Бес зашевелился, поморщился, повернул голову. Глаза красные, заспанные. — Ух… что это за запах, здоровяк? — прохрипел он, пытаясь сфокусироваться. Флинн молча указал на сковороду. — Съешь... Это, — коротко сказал он. Голос был низкий, сухой, но без угрозы или грубости. Блиц сел, потёр лицо, потом уставился на еду. Глаза расширились. — Чёрт… ты это для меня приготовил? Что за убойная кухня? Он подтянул сковороду к себе, вдохнул запах — голодный, жадный вдох. Зачерпнул ложкой, по металлу противно заскребло. Отправил в рот. Прожевал. Замер. — Чёрт… а это вкусно! — выдал он с набитым ртом. — Как это называется? Научишь так готовить? Флинн ничего не ответил. Просто взял пульт, включил старый телевизор. Экран мигнул, загорелся. На экране — новости. Пышногрудая суккуба-ведущая в обтягивающем платье вещала с профессиональной улыбкой: — …Сегодня, около девяти часов вечера, на Смертного Греха Асмодея было совершено жестокое нападение в клубе «Ozzie’s». Его состояние остаётся неизвестным, но источник в окружении Греха сообщает, что травмы крайне тяжёлые. Очевидцы утверждают, что нападавшим был некий «Палач Рока» — фигура из древних легенд Ада, Демоноборец. На экране появилось кадры с камер наблюдения: тёмная фигура в преторианской броне, визор пылает синим, рядом — разбитое тело Асмодея, что пытается не потерять сознание лёжа на полу в луже собственной крови. — …подозреваемый объявлен в розыск по всему Аду. Если у вас есть информация — звоните по горячей линии… Блиц проглотил кусок, запил водой. — Похоже, ты теперь местная знаменитость, красавчик, — хмыкнул он, глядя на Флинна. — Не бойся. Я не сдам. Всё же… мы теперь в одной лодке. Флинн медленно повернулся к нему. Суровый взгляд на миг дрогнул. Уголки губ чуть приподнялись — едва заметно, но это была улыбка. Первая за… сколько? Он кивнул. — Спасибо, — сказал он. Коротко, но так искренне, что слово прозвучало тяжелее любого клятвенного обещания. Блиц ухмыльнулся, закинул в рот ещё одну ложку. — Бля, не, ты серьёзно должен научить меня это готовить. Пиздецки вкусно! Флинн снова кивнул — уже мягче — и переключил канал. На экране появился старый вестерн: пыльные улицы, ковбои, перестрелка. Они сидели рядом — бес и человек — и молча смотрели, как на экране падают тела, а в комнате пахло жареной колбасой и чем-то, что очень похоже на дом.

*Переместимся к Луне.*

Луна сидела в заднем сиденье такси, прислонившись лбом к холодному стеклу. Город за окном мелькал однообразными картинами: кривые небоскрёбы, неоновые вывески борделей и казино, вспышки адского пламени из трещин в асфальте, пьяные демоны, блюющие в переулках. Всё это она видела миллион раз и ещё миллион раз увидит. Скука. Но сегодня внутри теплилось что-то похожее на предвкушение: Вортекс написал, что ждёт её на большой тусовке, в особняке одного из его «богатеньких корешей». Может, хоть раз ночь пройдёт без лишних драм и без нравоучений приёмного отца. Телефон вибрировал уже в пятый раз. На экране — «Блиц». Луна закатила глаза и просто смахнула вызов. Потом ещё раз. И ещё. Пусть паникует. Она не собиралась выслушивать очередной крикливый монолог про «куда ты опять пропала» и «ты хоть понимаешь, сколько я за тебя переживаю». Сегодня ей хотелось просто выключить мозг и почувствовать себя живой. Такси наконец остановилось у высоких кованых ворот. Луна швырнула водителю несколько мятых купюр, вышла и уже через секунду пожалела, что вообще открыла рот. Водила, жирный имп с тремя глазами, выдал какую-то тупую фразу про «красивые хвостики» и «не подбросить ли ещё куда-нибудь ночью». Она послала его так громко и цветисто, что даже проезжающие мимо демоны обернулись. Машина унеслась с визгом покрышек, а Луна осталась стоять перед огромным особняком. Здание было роскошным даже по меркам круга Гордыни: трёхэтажное, в жёлто-белых тонах, и с узором медовых сот, как у пчелиного улья, с огромными панорамными окнами, из которых вырывались вспышки стробоскопов. Изнутри гремела музыка — такой тяжёлый бас, что асфальт под ногами слегка дрожал, будто само здание дышало в ритме бита. На балконах второго и третьего этажей уже толпились демоны: кто-то танцевал, кто-то орал песни, кто-то целовался прямо на перилах. Телефон коротко завибрировал — сообщение от Вортекса: «Я уже тут, у входа. Жду тебя, красотка 🐺» Луна усмехнулась, убрала телефон в своё глубокое декольте и пошла вперёд. Толпа у дверей расступалась сама: адская гончая в красном платье подчёркивающим фигуру, но по этой самой фигуре можно было сказать — она не из робкого десятка. Белые волосы с редкими чёрными прядями и взглядом, который говорил «не лезь — порву». Кто-то узнавал её, кто-то просто чувствовал ауру и отходил в сторону. Внутри было ещё громче. Запах пота, дорогого парфюма, травки и алкоголя ударил в нос. Всё пространство заполняли демоны всех мастей: высокие суккубы в платьях из латекса, здоровенные гончие с татуировками на всю морду, мелкие импы, которым явно не было восемнадцати, но их всё равно пускали. Свет был приглушённый, красный и фиолетовый, стробоскопы били по глазам. И тут из толпы вынырнул он. Вортекс. Два с лишним метра чистой мускулатуры, чёрная шерсть, белые клыки в широкой, искренней улыбке. На нём был его обычный аутфит с чёрной майкой и безруковкой, которая трещала по швам от каждого движения, и джинсы, которые, кажется, держались только чудом. — Луна! Здорова! — прогремел он, перекрывая музыку. — Рад тя видеть, чёрт возьми! Он говорил грубовато, с лёгким уличным акцентом, проглатывая окончания, но именно это и нравилось Луне. Никаких вычурных словечек, никакой фальши. — Привет, Вортекс, — она улыбнулась, на этот раз по-настоящему. — Спасибо, что позвал. — Эй, народ! — он повернулся к ближайшим гончим, поднял голову и завыл — глубокий, мощный вой, от которого по спине побежали мурашки. — Это Луна! Запомните лицо! Несколько гончих тут же подхватили вой, кто-то поднял кулаки, кто-то заулюлюкал. Луна только покачала головой, но улыбка стала шире. — Те принести что-нибудь? — спросил он, когда вой стих. — Давай, конечно, — легко согласилась она. Вортекс кивнул и исчез в толпе, как огромный чёрный корабль в море тел. Луна осталась одна посреди гудящего зала. Она заметила несколько знакомых морд с прошлых тусовок — те же гончие, те же шутки, те же взгляды. Кто-то уже косился в её сторону, кто-то перешёптывался. Она узнала одну девчонку — высокую гончую с фиолетовыми прядями, с которой они когда-то вместе курили за домом. Та тоже заметила Луну, помахала, но тут же отвернулась к своим. Луна не полезла. Пока не хотелось. Пока хотелось просто стоять, чувствовать бас в груди и ждать, пока Вортекс вернётся с чем-нибудь крепким. Прошло минут десять, может пятнадцать. Толпа гудела, свет стробоскопов бил по глазам, а Луна всё так же стояла у стены, скрестив руки и стараясь выглядеть равнодушной. Внутри, правда, уже начинало что-то ныть: слишком много знакомых морд, слишком мало тех, кто действительно рад её видеть. И тут из гущи тел вынырнул Вортекс, в каждой лапище по огромному пластиковому стакану с чем-то ярко-синим и дымящимся. — Держи, — он протянул один ей стакан, ухмыляясь до ушей. — «Адский мёд» с энергетиком. Два глотка — и ты уже на орбите. Потом прищурился, заметив, что улыбка Луны стала какой-то вымученной. — Я что-то пропустил? Ты вроде погрустнела. — Не, не, не, — Луна быстро замотала головой, отбирая стакан. — Ничего такого, просто… всё как обычно. В этот момент из дальнего зала ударил мощный бит, и над толпой взвился восторженный рёв. Громкий, хрипловатый, но чертовски притягательный женский голос перекрыл музыку: — Оооо, дааа, детки! Сегодня мёд течёт рекой, и эта сучка по имени Би ща-а-а-ас дико оторвётся! Время зажигать, мать вашу! Толпа взорвалась. Бесы, гончие, суккубы — все рванули в ту сторону, будто их магнитом притянуло. В центре импровизированной сцены, паря в воздухе на переливчатых пчелиных крыльях, кружила она — высокая, яркая, с неоново-розовыми и жёлтыми полосами в волосах, в коротком топе, усыпанном блёстками, и с микрофоном в руке. Голос — чистый мёд и бензин одновременно, стиль — дерзкий, вызывающий, идеально попадающий в настроение толпы. Она пела, танцевала в воздухе, разбрасывала огромные куски разноцветной сахарной ваты, и демоны внизу буквально дрались за сладости, ловя их пастью и когтями. Луна невольно вытянула шею, заворожённая. Рядом Вортекс тоже улыбался, но уже по-другому — горделиво, собственнически. Когда песня закончилась под оглушительные визги и аплодисменты, крылатая демоница грациозно спланировала вниз и направилась прямо к ним, всё ещё сияя, будто внутри неё горел собственный прожектор. — О-о-о, приветище! — пропела она, приземляясь рядом с Вортексом и тут же обнимая его за талию. — Так это и есть тот сладкий щеночек, о котором ты трепался? Какая милашечка! Где ты столько пряталась, малышка, ха-ха! Голос был тёплый, но в нём сквозила лёгкая снисходительность, будто старшая сестра подтрунивает над младшей. Луна почувствовала, как внутри всё холодеет. — С чего ты вообще смеёшься? — вырвалось у неё резче, чем хотела. — Да забей, детка, — Би беспечно махнула рукой, подзывая официанта и одним махом опустошая целую бутылку дорогого вина прямо из горла. — Просто кайфую от всей этой сладкой атмосферы! Вортекс говорил, тебя редко вытащить на тусу, надеюсь, наша маленькая пчелиная вечеринка не слишком кислая для первого раза? Она выкинула пустую бутылку через плечо — та разбилась где-то в толпе под восторженный визг — и повернулась к Вортексу, чмокнув его в щёку. — Ну так вот, — Вортекс, сияя, как новогодняя ёлка, обнял её покрепче и посмотрел на Луну. — Би, это Луна. Луна… это моя девушка, Би. Мир на секунду остановился. Луна почувствовала, как стакан с «Адским мёдом» чуть не выпадает из внезапно онемевших пальцев. Его девушка. Сама Вельзевул, королева Глэттонии, Смертный Грех Чревоугодия, пчелиная королева всей этой сладкой империи — стояла перед ней, обнимая того, ради кого Луна сюда и пришла. Всё, ради чего она сюда тащилась, рухнуло в одну короткую секунду. Очевидно ведь. Луна не могла не узнать эту демоницу. Даже если бы она никогда в жизни не видела фотографий, даже если бы не знала её по сотням мемов, стримов и неоновых билбордов по всему кругу Чревоугодия — достаточно было одного взгляда на эти пчелиные крылья, на медово-розовые волосы, на эту ауру абсолютной королевы, чтобы всё встало на свои места. Вельзевул. Сама Би. Одна из Семи Смертных Грехов. Та, кто владела половиной ночной жизни Ада, кто могла одним щелчком пальцев превратить любой клуб в легенду. И, судя по тому, как она висла на Вортексе, как он обнимал её за талию, как они переглядывались — это было не просто «привет, я тут с знаменитостью». Это было настоящее. Официальное. Долгое. Когда Би, весело чмокнув Вортекса в щёку, снова взлетела над толпой, разбрасывая светящуюся сахарную пыль и крича «Кто хочет ещё мёда, детки?!», Луна почувствовала, как внутри всё обрывается. Воздух стал густым, будто кто-то выкачал из зала кислород и закачал вместо него тоску. Музыка, которая ещё минуту назад казалась бодрой, теперь долбила по вискам, как молот. Смех вокруг звучал фальшиво. Свет резал глаза. Всё, ради чего она сюда пришла — надежда, предвкушение, глупая девчачья мечта, что Вортекс смотрит на неё так же, как она на него, — рухнуло в одну секунду и разбилось вдребезги. Она стояла, сжимая в руке уже тёплый стакан с нетронутым «Адским мёдом», и чувствовала, как горло перехватывает комок. — Я… пожалуй, пойду, — выдохнула она, голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Вортекс, всё ещё улыбаясь, повернулся к ней, огромный, искренний, абсолютно не понимающий, что только что произошло. — Что? Серьёзно? Ты же только пришла! — он засмеялся, пытаясь перекричать музыку. — Пропусти хоть по стаканчику, ну, Луна, не грузи! Она посмотрела на него — на эту широкую, добрую, туповатую улыбку — и почувствовала, как в глазах жжёт. Он правда не понимал. Для него всё было просто: притащил подругу на крутую тусу, познакомил со своей девушкой, всё зашибись. А для неё… для неё это был конец маленькой, глупой, но важной мечты. — Неа, — резко бросила она, голос сорвался. — Ты тогда точно со мной общаться не захочешь. Она развернулась и пошла к выходу, толкая плечами разгорячённых демонов, не разбирая дороги. Кто-то крикнул ей вслед, кто-то попытался схватить за руку — она вырвалась, почти рыча. Двери особняка распахнулись перед ней, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, с запахом серы и дождя. Только тогда она позволила себе вдохнуть полной грудью, но вместо облегчения из горла вырвался первый всхлип. Луна вышла за ворота, отошла в тень, подальше от охраны и камер, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла лицо ладонями. Слёзы катились сами собой — горячие, злые, унизительные. Она ненавидела себя за них. Ненавидела за то, что пришла. За то, что поверила. За то, что вообще позволила себе надеяться. Но плакать посреди улицы она не собиралась. Не здесь. Не сейчас. Через минуту, может две, она вытерла лицо тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула и достала телефон. Пальцы дрожали, но она всё-таки нашла контакт «Блиц (папаша)» и нажала вызов. Гудки. Один. Второй.  Она уже готовилась к тому, что он снова начнёт орать, но сейчас ей было всё равно. Лишь бы забрал. Лишь бы увёз отсюда куда угодно.