Helluva Doom

Немного погодя, пара вышла на сцену. Мокси, с лёгкой дрожью в коленях от волнения, но с решительной улыбкой на лице, взял припасённую гитару — старую, потрёпанную, с выцветшими наклейками в виде черепов и сердец, которую он нашёл на свалке ещё в юности и любовно отреставрировал. Его пальцы, привыкшие к спусковым крючкам револьверов, теперь скользили по струнам с удивительной нежностью, словно боялись разбудить в инструменте что-то древнее и дикое. Лёгким движением руки он издал первую ноту — чистую, вибрирующую, как биение сердца в тишине перед бурей. Мелодия потекла, набирая силу, становясь потоком музыки, который бесёнок сочинил для своей Милли в те редкие тихие вечера, когда офис I.M.P. пустовал, а они с женой сидели на крыше, жуя дешёвые хот-доги и глядя на адские огни Имп-Сити. Каждая аккорд был воспоминанием: о их первой совместной охоте, о том, как Милли спасла его от когтей разъярённого грешника, о ночах, когда её смех разгонял тени его страхов. Зал «Ozzie’s» затих. Демоны, привыкшие к похотливым балладам и циничным куплетам, вдруг замерли, словно музыка Мокси коснулась чего-то глубокого, запретного в их чёрствых душах. Свет софитов смягчился, отбрасывая золотистые блики на рога и хвосты, а воздух наполнился ароматом дорогого дыма и сладкого вина. Милли стояла рядом, её глаза сияли ярче, чем адские звёзды, — в них была смесь гордости, любви и той дикой искры, которая делала её неотразимой. Она слегка пританцовывала в такт, её хвостик вилял, как у возбуждённого щенка, а ступни постукивали по сцене, подчёркивая ритм. Блиц, пытающийся найти парочку в этом море разврата и блеска, сразу же заметил их — как же иначе, ведь он знал каждый жест Мокси, каждую улыбку Милли. Он пробрался ближе к сцене, прячась за столиками с коктейлями в форме фаллосов, и начал наблюдать, не упуская из виду и происходящее вокруг. В конце концов, сейчас он взял на себя обязательства, которые ему было необходимо выполнять: следить, чтобы эти двое не устроили сцену (или, наоборот, чтобы их не унизили публично), и при этом не выдать себя. Его сердце колотилось — смесь ревности, ностальгии и той странной отцовской заботы, которую он никогда не признавал вслух. «Чёрт, они выглядят... счастливыми», — подумал он, сглатывая ком в горле. Вокруг сновали официанты с подносами, полными экзотических напитков, демоны шептались, обмениваясь похабными шутками, но Блиц игнорировал всё, фокусируясь на паре. Он достал бинокль из кармана — старый, потрёпанный, как и его жизнь, — и прильнул к нему, ловя каждую деталь: как Мокси нервно поправляет воротник, как Милли игриво толкает его локтем. Думгай в это время… просто сидел за одним из столиков, массивный и неподвижный, как древняя статуя из преисподней. Его преторианская броня, отполированная до блеска Милли с её адскими духами, отражала мигающие огни зала, создавая вокруг него ауру неприступности. Он кидал осторожно-пренебрежительные взгляды на всех демонов вокруг — на тех, кто извивался в танце похоти, на пары, сплетённые в объятиях, на официантов, снующих с подносами. В его мире демоны были лишь целями: безликими ордами, рвущимися на куски под его кулаками. Но здесь... здесь они любили. Смеялись. Пели. Он не знал, что даже у них есть чувства по типу любви, но, похоже, начал об этом догадываться только сейчас. В глубине визора шлема его глаза — скрытые, но внимательные — следили за Мокси и Милли. Что-то в этой паре будило в нём эхо далёких воспоминаний: о жене, о сыне, о тех редких моментах тепла перед тем, как адские врата поглотили всё. Он сжал кулак под столом, но не от гнева — от странного, непривычного тепла в груди. «Они... как люди», — пронеслось в его мыслях, и это открытие было одновременно пугающим и... успокаивающим. И тут, похоже, что Мокси постепенно начал, он чуть разогрел пальцы— потирая их друг о друга, чтобы унять лёгкую дрожь, а затем — начал играть песню, которую написал специально для своей прекрасной жены. Струны запели, и зал утонул в мелодии — дерзкой, кровавой, но полной нежности, как их жизнь в I.M.P. — Oh, what a thrill when the crimson starts to spill  And my Millie goes in for the kill  She takes away my breath, she's the angel of death for me Oh, Millie She’s my queen, it's like a dream When I hear her victims start to scream In and outta the sack, she's the ma-aniac for me Oh, Millie When the blood starts dripping down the walls When the blood starts drippin’ down the walls (Милли: Drip, drip, drip) And the bodies start to fall (Милли: Blood!) My heart skips a beat When my Millie's guns are blazin' in the heat (Милли: Bang, bang, bang) My assassin love, she makes the murderin' fun for me Oh, la-da-dee Of all the imps in Hell, it's for her that I fell (Милли: It's for him that I fell) Oh, Millie... Слова срывались с уст Мокси так, словно сама судьба вела его — ведь он не совершал ни единой ошибки, ни единой осечки, когда пел эту песню. Его голос, обычно нервный и суетливый, теперь звучал уверенно, с хрипловатой страстью, эхом отдаваясь в каждом уголке зала. Если бы он вспомнил в этот миг свои репетиции — те бесконечные часы в офисе, когда он спотыкался на аккордах, краснел от неудач и ругался на себя под нос, — то лишь снисходительно улыбнулся бы тому, как сильно он на них лажал, а затем усмехнулся бы иронии: теперь результат его стараний был на ином уровне, совершенным, как идеальный выстрел в голову. Он искренне улыбнулся, когда его жена начала подпевать и вбрасывать свои слова в текст — её голос, звонкий и полный огня, вплетался в мелодию, как кровь в адский ритуал. Это не сбило Мокси, совсем наоборот: их голоса сплелись в гармонии, дополняя друг друга, как их жизни — в убийствах, в любви, в хаосе Ада. Милли подмигнула ему, её глаза блестели от слёз радости, и они закончили её вместе... какой прекрасный момент, полный той чистой, неиспорченной похоти любви, которая сияла ярче всех неоновых вывесок в круге Похоти. Зал взорвался аплодисментами — редкими, искренними, — но для пары это был их мир, их триумф. Песнь была прекрасна и тепла, словно редкий луч света в бездонной тьме Ада — чистая, искренняя, пропитанная той страстью, что рождается не из похоти, а из глубины души. Бесёнок явно старался показать и словами, и всем своим видом свою бескомпромиссную любовь к Милли: его глаза, обычно полные нервной суеты, теперь горели преданной нежностью, пальцы на гитаре дрожали не от страха, а от переполняющих эмоций, а голос, хриплый и искренний, поднимался всё выше, обвивая каждую ноту воспоминаниями о их совместных битвах, о ночах в обнимку после удачных заказов, о том, как она — его дикая, неукротимая Милли — стала центром его хаотичного мира. Он стоял на сцене не как наёмный убийца, а как жрец у алтаря, посвящая каждую строчку ей одной, и это было видно невооружённым взглядом: в том, как он слегка наклонялся к ней, ловя её улыбку, в том, как его хвост нервно подрагивал в такт ритму, в том, как Милли отвечала — её коготки нежно касались его плеча, глаза сверкали, а голос, подпевающий в припеве, сливался с его в идеальной гармонии. Зал, полный циников и развратников, на миг затаил дыхание, заворожённый этой редкой искренностью, — даже самые закоренелые демоны почувствовали укол в груди, эхо чего-то давно забытого. Его старания были видны невооружённым взглядом, и даже такой камень, как Флинн, начал проникаться песней… Палач Рока, чья душа веками была выжжена ненавистью и местью, сидел неподвижно, но внутри него что-то шевельнулось — трещина в броне, которую не пробить ни демонам, ни пулям. Сквозь визор шлема он наблюдал за парой: за тем, как Мокси поёт о крови и убийствах, но вкладывает в это всю свою душу, за тем, как Милли сияет, отвечая ему взаимностью. В его мире любовь была роскошью, украденной демонами у него самого — семья, спокойная жизнь...буквально всё, что делало его человеком — и теперь эта мелодия будила фантомные воспоминания: смех ребёнка, тёплые объятия, моменты покоя перед бурей. От лёгкого напряжения мышц, броня тихо скрипнула, но это была не ярость — эта странная, непривычная тоска. Он, истребитель легионов, вдруг понял: эти демоны способны на то, что он считал утраченным навсегда. Песня проникала сквозь его доспехи, размывая грань между врагом и… подобием ближнего... Как вдруг, позади пары появились фигуры, чей высокомерный смех разорвал идиллию, словно нож сквозь плоть — громкий, надменный, пропитанный ядом презрения, он заставил тех немногих «добряков», собравшихся в зале — тех, кто ещё цеплялся за остатки человечности в аду, — стиснуть зубы от гнева. Смех эхом отразился от стен «Ozzie’s», перекрывая последние аккорды гитары, и воздух сгустился от напряжения: демоны в зале заёрзали на местах, хвосты нервно хлестнули по воздуху, а Милли инстинктивно сжать кулаки до хруста. Во всём их внешнем виде было превосходство — аура элиты, королей среди отбросов, они явно ставили себя гораздо выше всех чертей, собранных в этом зале, вместе взятых: их шаги по сцене были размеренными, уверенными, как у хищников, входящих в загон с добычей, а глаза горели насмешкой, обещающей унижение. Один, высокий — настоящая гора мышц и пламени, возвышавшаяся над сценой, словно живое воплощение греха, — был облачён в парадный костюм в черно-белую полоску, идеально скроенный, подчёркивающий его богоподобные пропорции: красные рукава с синими элементами на концах мерцали, словно живой огонь, а высокий цилиндр, венчавший голову, отбрасывал тень, полную презрения. Волосы его пылали синим пламенем — не просто огнём, а вихрем чистой похоти, который клубился, реагируя на эмоции зала, то вспыхивая ярче при виде смущённых парочек, то притухая в ожидании развлечения. Его присутствие давило на всех, как гравитация чёрной дыры, заставляя слабых инстинктивно склоняться. Второй, что сидел у первого на плече, словно любимая игрушка у повелителя, оказался бесом, разодетым в клоунские одежды ярких красно-зелено-фиолетовых цветов — хаотичный взрыв оттенков, где помпоны пульсировали в такт его хихиканью, а широченные штаны с бубенцами звенели при каждом движении. Обвив хвостом шею великана — крепко, собственнически, как паразит, нашедший идеального хозяина, — он чувствовал себя явно комфортно, болтая ногами и размахивая механическими руками, усеянными шестерёнками и лампочками. Его смех, да и голос в целом, можно было бы сравнить с голосом заядлого курильщика — хриплый, надтреснутый, пропитанный смолой и цинизмом десятилетий, с присвистом на "с" и бульканьем на "р", но не похоже, что шута это волновало: он наслаждался каждым звуком, как редким деликатесом, и его глаза — безумные, полные злой радости — скользили по залу, выискивая жертву. Асмодей и Физаролли решили показать себя публике — короли круга Похоти, явившиеся не для удовольствия, а для того, чтобы напомнить всем: здесь правят они, и ничья любовь не сравнится с их величием. — Маленький бес, — пророкотал голос великана, низкий и бархатный, как густой дым из дорогой сигары, но с металлическим привкусом презрения, который резал воздух острее любого клинка. Асмодей медленно наклонился вперёд, его цилиндр отбрасывал тень на сцену, а синие языки пламени в волосах вспыхнули ярче, словно отражая внутреннее наслаждение от предстоящего унижения. — Ты не проявляешь ни капли похоти, — каждое слово падало тяжёлым камнем, заставляя пол под ногами Мокси вибрировать, — а подобная романтика… — он сделал театральную паузу, обводя зал взглядом, в котором читалось абсолютное превосходство, — никого здесь не впечатлит. Сказал Асмодей, обращаясь к Мокси, но его глаза — два раскалённых угля — скользили по всему залу, выискивая реакцию, смакуя каждую дрожь, каждый нервный смешок. Он знал, что его голос проникает в самые тёмные уголки душ, разжигая стыд и зависть одновременно. Милли сжала кулаки, её хвост хлестнул по воздуху, но Мокси лишь стиснул зубы, стараясь не дать голосу дрогнуть. Мелодия, издаваемая гитарой, вздрогнула — не от ошибки, а от резкого напряжения в пальцах бесёнка, будто струны сами почувствовали угрозу. Аккорд вышел чуть резче, чуть выше, чем нужно, и эхо его отразилось от стен «Ozzie’s» как крик о помощи. Как и сам Мокси: его плечи напряглись, рога слегка опустились, а глаза, только что сиявшие любовью, теперь метались между Милли и двумя фигурами позади. Но он взял себя в руки — глубоко вдохнул запах дыма и духов, проглотил ком в горле и заставил пальцы двигаться дальше. Песня продолжалась, но уже с ноткой отчаяния, с лёгкой дрожью, которую невозможно было скрыть. Однако на его лице нельзя было не увидеть беспокойства: губы сжаты в тонкую линию, брови сведены, а в уголках глаз — тень страха, что всё рушится. Особенно это видела Милли. Она стояла рядом, её когти впивались в ладони, а взгляд — полный обиды, но не на него, никогда на него — был прикован к Асмодею и Физзаролли. Обиды за то, как всё случилось: их момент, их песня, их любовь — всё это топтали, как мусор под ногами. В конце концов, они просто бесята — мелкие, незначительные, не достойные внимания королей Похоти. И всё же… её сердце колотилось от ярости и гордости за своего Мокси, который не сдавался. — Что ты хочешь, м? — Физзаролли подался вперёд, его механические руки щёлкнули, как ножницы, а клоунская ухмылка растянулась до ушей, обнажая ряды острых зубов. — Анал, золотой дождь, бондаж?! — каждое слово сопровождалось хриплым смешком, будто он читал меню в дешёвом борделе, а не разрушал чью-то душу. Его хвост, обвитый вокруг шеи Асмодея, дёрнулся, подчёркивая ритм издёвки. Зал отозвался — сначала редкие смешки, потом волна хохота, всё громче, всё ядовитее. — Эх, ну что за вялый бес, — Асмодей подхватил, его голос теперь гремел, как гром над Имп-Сити, — проебал весь настрой! Ну что за балбес, неудовлетворённый женой, ха-ха-ха! — Он развёл руками, и пламя в его волосах вспыхнуло, осветив лица зрителей — искажённые, алчущие, готовые рвать на куски любого, кто посмеет быть счастливым. Вслед за тем его слова подхватила и вся собравшаяся здесь публика: смех, свист, выкрики, похабные жесты — всё смешалось в какофонию, в которой тонула последняя нота песни Мокси. Поняв, что всё только что было испорчено — их момент, их любовь, их триумф — бес прекратил играть. Гитара издала последний, жалобный аккорд, оборвавшийся, как жизнь под топором. Он опустил инструмент, струны ещё дрожали, но уже безжизненно. С опущенной головой, не без стыда во взгляде — стыда не за себя, а за то, что не смог защитить этот момент — он посмотрел на Милли. Её глаза блестели: не от слёз, а от ярости, но в них было и понимание. В конце концов, он — просто бесёнок. Маленький, слабый, не из тех, кто может бросить вызов одному из Семи Смертных Грехов. Его руки дрожали, когти впивались в гриф гитары, а сердце колотилось так, что казалось — сейчас выскочит из груди. Однако ситуация была не такой плачевной для парочки демонов, как они могли об этом подумать. Ведь сюда пришли те, кого они не могли ожидать — те, кто не позволит унижать их друзей, те, кто готов встать против самого Ада ради них. Публика замерла, когда по залу пронёсся наглый выкрик — дерзкий, грубый, абсолютно неуместный, но именно поэтому — идеальный. Он разорвал гнетущую тишину, как пуля — череп. — Эй, я сотни раз видел, как эти двое порются, и если честно, миссионерская поза у них смотрится вполне увлекательно! — и хоть Блиц, поднявшийся на стол, сказал что-то несусветно глупое, пошловатое и абсолютно не в тему, это было достаточно, чтобы все лишние заткнулись. Смех оборвался, как по команде. Зал замер. Даже Асмодей слегка прищурился, а Физзаролли перестал хихикать. Блиц стоял на столе, растрёпанный, с безумной ухмылкой, держа в одной руке бокал, а в другой — бинокль, и смотрел прямо на сцену, как будто бросал вызов всему кругу Похоти. — Это Блицо? — Асмодей растянул губы в широкой, хищной улыбке, синие языки пламени в его волосах вспыхнули ярче, отбрасывая тени на сцену, словно театральные прожекторы. Голос его прогремел, как раскатый гром, и в нём звучала не просто насмешка — а сладострастное удовольствие от новой жертвы. — Гляди, явился подлец! — он сделал театральный жест, разведя руки, будто представлял циркового урода. — Эй, народ, этот парень просто пиздец! Слова падали в зал тяжёлыми каплями расплавленного металла, и публика взорвалась — смех, свист, топот копыт по мрамору. Асмодей вернул внимание к себе одним движением брови, и весь «Ozzie’s» снова оказался в его власти: он был здесь королём, и его слово — закон. Он настроил толпу против Блица, как дирижёр оркестр, и теперь каждый выкрик, каждый хохот были нотой в его симфонии унижения. — Речь твоя про их роман нам не нужна, — подхватил Физзаролли, его механические руки щёлкнули, как кастаньеты, а клоунская ухмылка растянулась до ушей. Он подпрыгнул на плече Асмодея, хвост дёрнулся, и голос его, хриплый, как старый граммофон, зазвучал в рифму: — Слыхал я, что на личном фронте ты — кусок говна! Зал взревел. Физзаролли подыгрывал напеву Асмодея, и его слова, острые, как бритвы, врезались в Блица, будто кинжалы. Он знал, где бить — прямо в сердце, в прошлое, в то, что Блиц прятал даже от самого себя. — О, и ты, Блицо, тут?! — раздался голос из зала, женский, мелодичный, но ядовитый, как яд в бокале шампанского. Веросика поднялась со своего столика, её длинные волосы развевались, как знамя войны, а глаза горели холодным огнём. — И с хрена ли ты возник, самовлюблённый, больной бесчувственный фрик? — Она сделала шаг вперёд, её хвост хлестнул по воздуху, и зал снова взорвался — на этот раз смехом, в котором было больше злобы, чем веселья. — Тоже хочешь стать позорищем? Блиц даже не дёрнулся. Он стоял на столе, бокал в руке, бинокль в другой, и лишь с недоумением взглянул на бывшую. Её слова ударили, как пуля в спину, но он не показал виду — лишь уголок рта дёрнулся в горькой усмешке. В этот момент он больше всего захотел поддержки. Понял, что не только Асмодей и Физзаролли с их свитой, но и демоница из прошлого — та, что когда-то была его всем — теперь настроена против него. Зал гудел, как улей, и Блиц вдруг почувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение. Но рядом никого не было… Он был один на этом столе, один против всего круга Похоти. Вспомнив про Флинна, Блиц окинул взглядом зал — лихорадочно, отчаянно, выискивая в толпе массивную фигуру в преторианской броне. Друга?.. Не сказать, чтобы они уже хорошо познакомились — по меркам Ада они всё ещё должны были подозревать друг друга в подлости, ждать ножа в спину, подставы, предательства. Но Блиц, похоже, уже не мог воспринимать Флинна иначе как друга. Этот человек, этот молчаливый гигант, который появился из ниоткуда и остался, стал для него якорем в хаосе. И поддержка этого человека прямо сейчас нужна была Блицу как никогда сильно — как воздух, как пуля в обойме, как последняя бутылка виски в конце ночи. Взгляд резко остановился на разрушенном столике и стуле — деревянные обломки валялись вокруг, словно после взрыва, а на полу остались глубокие вмятины от тяжёлых ботинок. Как если бы кто-то очень сильный сорвался с места — или просто ударил кулаком с такой силой, что мебель разлетелась в щепки. Но соответствующий быстрому движению гул, тяжёлый, низкий, как рокот далёкого грома, остановившийся у сцены, не заставил беса сомневаться — там стоял Палач Рока. Флинн. Его тень падала на сцену, как тень древнего титана, и в этой тени Блиц вдруг почувствовал — он не один.