Helluva Doom

— И часто ты дышишь воздухом у себя на крыше? — Луна осторожно присела рядом, подтянув колени и обхватив их руками. Черепица ещё хранила дневное тепло, и сидеть было приятно. Цзынь пожал плечами, не отрывая взгляда от красного марева над головой. — Почти каждый вечер. Сижу, пока луна не выползет из-за дыма. Потом иду спать. Похоже, что сегодня я ложусь раньше, не так ли? Луна легонько ударила его кулаком в плечо — не больно, скорее по-дружески. Он захихикал, но потёр место удара, скорее притворяясь. — Иди ты. Хочешь сказать, я такая же бледная и толстая? Он повернулся к ней, в глазах плясали искры. Он мягко начал: — Нисколько. Скорее такая же манящая, величественная… и красивая. Она приподняла бровь, фыркнула. — С луной потрахаться хочешь? Так и знала, что у тебя странные девиации. Цзынь наклонился к ней ближе, медленно провёл кончиками пальцев по линии её челюсти — от уха к подбородку, едва касаясь кожи. Дыхание его было тёплым, почти обжигающим. — Насчёт луны не уверен, — прошептал он ей прямо в ухо, — а вот насчёт Лу́ны… не уверен, что смогу долго сдерживать себя. От этого сексуального шёпота по спине пробежали мурашки. Луна сглотнула, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, и медленно, чтобы не выдать себя, отвернула голову в сторону. — Иди ты… извращенец. В следующий раз палец откушу. Цзынь чуть отстранился, но голос остался всё тем же — низким, голодным, будто он действительно охотится. — Ради тебя и всю руку отдам. Она фыркнула, уставившись в красный горизонт. — Пиздишь, как дышишь. Ничего ты не готов. Он откинулся назад, легонько оперся на локти и посмотрел вверх, где сквозь смог уже проступал бледный серп месяца. — Слова могут быть пустыми. А могут и не быть. Кто знает, может, я действительно готов поставить на кон своё здоровье? — Тогда ты просто молодой идиот. — А ты — токсичная сука, — парировал он без злобы, — но чертовски притягательная токсичная сука. Луна покачала головой, но уголки губ всё-таки дрогнули. — Кстати, — она чуть повернулась к нему, — та встреча у особняка Би… это правда случайно? — На сто процентов, — он кивнул. — Просто увидел тебя там, одну, всю в слезах. В тебе было столько боли, что я… не смог пройти мимо. Говорил же: тебе просто нужно было отвлечься. Луна замолчала. И правда — только сейчас она осознала, что острая, рвущая сердце тоска по Вортексу почти исчезла. Осталось только тёплое, едва уловимое свечение где-то внутри — от нового знакомства, от этого странного вечера, от человека рядом. — Может, ты и прав, — тихо сказала она. — Мне… правда стало легче. К этому моменту месяц окончательно выбрался из-за дымной завесы, заливая крышу бледным серебристым светом. Цзынь вдруг откинулся назад и, не спрашивая разрешения, аккуратно положил голову ей на бёдра. Луна замерла, глаза расширились. — А ты, блять, не охуел часом? Он самодовольно ухмыльнулся, глядя на неё снизу вверх. — Всегда. Хочешь сбросить — сбрасывай. Она посмотрела на него сверху вниз: белые волосы разметались по её ногам, лицо расслабленное, глаза полуприкрыты. Выглядело… до безобразия уютно. Вздохнула. Ругаться на него расхотелось. — Ладно… полежи немного. Когда тебе ещё выпадет шанс поваляться у девушки на коленях? Наслаждайся, девственник. Цзынь тихо рассмеялся, вибрация прошла по её бёдрам. — От девственницы слышу. — Чё?! — она возмущённо вскинулась. — Откуда тебе вообще знать? Может, у меня мужики были! — С тобой может быть только такой же конченный, как ты, — лениво ответил он, закрывая глаза. — И по запаху понятно — никого ещё не было. Луна открыла рот, чтобы возмутиться, но выдала лишь: — Ах ты… проницательный гад. У тебя точно обычный нос? Больше напоминает обоняние красного вепря. Цзынь чуть повернул голову, прижался ухом к её животу, вдохнул тёплый запах юкаты и её самой. Одна часть Луны хотела пнуть его в бок и послать нахуй. Другая — гораздо сильнее — не позволяла. Пальцы правой руки сами собой опустились на его волосы — шелковистые, прохладные, невероятно мягкие. Она провела по ним осторожно, почти невесомо. Он не шевельнулся. Только уголки губ чуть приподнялись. Месяц висел над ними, красный дым клубился вокруг, а на крыше старого самурайского особняка в Аду было тихо и тепло. — Слушай, — Цзынь вдруг заговорил тише, голос стал серьёзным, без привычной лёгкой насмешки, — я могу сказать тебе кое-что прямо сейчас, а могу подождать пару дней, недель, пока ты привыкнешь. Если не любишь, тогда сразу в лоб, скажи. Что выбираешь? Луна чуть прищурилась, глядя на него сверху вниз. Ветер трепал её чёлку, месяц отражался в глазах. — Давай первое. Я люблю всё и сразу. Без этой вашей восточной хуйни с намёками на намёках. Он коротко хмыкнул, кивнул и начал: — Хорошо. Тогда прямо: ты мне нравишься. Очень. С первой минуты, как увидел тебя у того бордюра. Позволишь за тобой ухаживать? Луна замерла. Глаза расширились, потом быстро захлопала ресницами, будто пыталась прогнать наваждение. Потом резко вскочила на ноги — Цзынь ожидал этого и плавно перешёл в сидячее положение, не давая себе свалиться с крыши. — Ты сейчас… серьёзно? Это не прикол? — С чего бы мне шутить? — он посмотрел на неё спокойно, без улыбки. — Я говорю то, что чувствую. Если позволишь, буду ухаживать за тобой. Не торопить, не давить. Просто… быть рядом, пока ты не решишь, готовы ли мы к чему-то большему. Луна стояла, сжимая подол юкаты так, что костяшки побелели. Она ожидала флирта, подколов, может, намёков. Но не такого — прямого, честного, почти старомодного признания после недолгого знакомства. — Ты в курсе, что это звучит как ебанутый викторианский роман? — выдавила она наконец. — Это… это моральное изнасилование какое-то! Всё так быстро не делается, ты вообще в обществе живёшь или где?! Цзынь медленно поднялся на ноги, теперь он возвышался над ней на полторы головы. В лунном свете его лицо казалось старше и усталее. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Мне двадцать пять. Детей нет. Врагов всё больше. Я довёл тело до предела, знаю каждый свой мускул, каждую технику. Я не прекращаю развиваться, становлюсь сильнее себя вчерашнего, но… я не могу выигрывать и выходить сухим из воды вечно. Рано или поздно найдётся тот, кто окажется быстрее, хитрее или просто повезёт. И всё закончится. Он сделал шаг ближе, но не касался её. — В тебе я увидел… прямолинейность. Буйный нрав. И крошечную, но настоящую искру доброты, которую ты прячешь за грубостью и диким оскалом. Ты из тех, кто, если однажды доверится, уже не предаст. Мне кажется, ты понимаешь, что такое настоящие узы. Не просто «погреться рядом», а до конца. Луна опустила голову, сжав губы. Пальцы всё ещё теребили подол. — А Нана? А… наложницы какие-нибудь? У богатых же обычно гаремы. — Нана — младшая сестра, которую я никогда не имел. Я её с пяти лет знаю, она для меня ребёнок. А наложниц… — он слегка скривился. — Не хочу женщину, которая будет со мной из-за остатков былого влияния или денег. Это всё равно что купить себе дорогую куклу для продолжения рода. Мне такое не нужно. Она подняла глаза, в голосе впервые прозвучала настоящая уязвимость. — А если я тоже за деньги? Откуда ты знаешь, что я не такая? Цзынь мягко улыбнулся — без насмешки, без превосходства. — Потому что ты бы уже спросила, сколько у меня на счету и есть ли запасной особняк в круге Жадности. Но мы с тобой говорим об обычных вещах, шутим и подкалываем друг друга... Деньги для тебя — средство, а не цель. Я это вижу. Он сделал паузу, вдохнул ночной воздух. — Я чужой для тебя. Почти незнакомец. Ты колеблешься — и это абсолютно нормально. Я не тороплю. Не заставляю. Если я тебе тоже хоть немного нравлюсь… почему бы не попробовать? Не люблю громких обещаний, но тебе даю слово: сердце я тебе не разобью. Он замолчал. Месяц висел над ними, красный дым лениво полз по небу, где-то внизу тихо стучал сиси-одоси. Выбор остался за Луной. Она стояла, глядя куда-то в сторону, и молчала — долго, невыносимо долго. — Ты просто дебил… — выдохнула Луна, глядя куда-то в сторону. Цзынь внутренне напрягся. Он был готов к чему угодно: к мату, к удару, к тому, что она просто уйдёт, хлопнув дверью (или крышей). Но Луна не уходила. Она постояла ещё несколько секунд, кусая губу, потом медленно, почти нерешительно сделала шаг к нему. Цзынь не шевелился. Она подошла совсем близко, схватила его за ворот юкаты и резко, но не грубо потянула вниз — чтобы он нагнулся. Он подчинился, удивлённо вскинув брови. И тогда она встала на цыпочки и мягко, почти невесомо коснулась губами его щеки. Сердце Цзыня пропустило удар. А потом она чуть опустилась ниже, прижалась губами к шее — тёпло, влажно, — и провела кончиком языка по ключице, медленно, будто пробуя на вкус. Запах его кожи, лёгкий аромат сандала и зелёного чая, ударил ей в голову. Цзынь невольно вздрогнул, всё тело пробило током, дыхание сбилось. Луна отстранилась, увидела его раскрасневшиеся щёки, слегка приоткрытый рот и довольная, почти хищная улыбка медленно расползлась по её лицу. — Не слишком обольщайся, — тихо сказала она, отступая на шаг. — Я ещё не сказала «да». Но… если сведёшь меня на нормальное свидание и мне понравится — тогда, так и быть, подумаю. Понял? Цзынь стоял, как громом поражённый. На лице мешались мальчишеская радость, смущение и абсолютное, щенячье счастье. Он молча кивнул — быстро, энергично, будто боялся, что она передумает. Луна хмыкнула, развернулась и пошла по черепице к краю крыши, специально чуть покачивая бёдрами — знала, что он смотрит. И он смотрел. Как последний идиот, открыв рот и забыв, как дышать. Потом очнулся, тряхнул головой и пошёл следом, стараясь шагать спокойно, хотя внутри всё пело. Они спрыгнули с крыши почти одновременно — Луна легко, как кошка, Цзынь чуть тяжелее, но тоже бесшумно. Она шла впереди, не оглядываясь, но по спине было видно: она улыбается. Широко, самодовольно, потому что одним движением разнесла в пух и прах весь его холодный, собранный образ. И ей это чертовски нравилось. А Цзынь чувствовал, как в груди разливается что-то горячее и абсолютно безнадёжное. Он влюбился. Как пацан. По уши. В коридоре, уже у самой комнаты, Луна вдруг остановилась и ткнула его пальцем в грудь. — Блицу ни слова. Если узнает, что ты за мной приударил — убьёт нас обоих. Его удар хватит. Цзынь кивнул, всё ещё слегка красный и возбуждённый. — Понял. — И если ночью полезешь — убью собственноручно. Он ухмыльнулся, глаза блеснули. — Это ещё вопрос, кто к кому полезет. Оба тихо рассмеялись — коротко, но искренне. Зашли в комнату и замерли. На футоне, в обнимку, спали Блиц и Флинн. Блиц, видимо, во сне приполз к гиганту, зарылся ему под бок и обнял, как огромную подушку. Флинн даже не проснулся — просто перекинул тяжёлую руку через импа и продолжил спать. Луна зажала рот ладонью, чтобы не заржать в голос. Цзынь тоже отвернулся, давясь смехом. Они на цыпочках разошлись по своим футоном. Луна легла спиной к Цзыню, свернулась калачиком и натянула одеяло до носа. Уже почти засыпая, она вдруг прошептала в темноту: — Спокойной ночи. Цзынь, который тоже закрывал глаза, тут же открыл их, посмотрел на её силуэт и ответил так же тихо, с теплом в голосе: — Спокойной ночи, Луна. Через минуту в комнате слышалось только ровное дыхание четверых — очень разных, очень уставших, но почему-то невероятно довольных жизнью существ. И красный адский месяц за окном светил им прямо в окно, будто тоже улыбался.

***

Утро в Аду наступает не с солнцем, а с лёгким посветлением красного смога за окном. Именно этот тусклый, кровавый рассвет мягко проникал сквозь бумажные фусумы, когда Цзынь почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Он открыл глаза и увидел Нану: она сидела на коленях прямо у его футона, поджав ноги под себя, в простом сером кимоно, волосы собраны в аккуратный низкий пучок. — Доброе утро, юный господин, — прошептала она, чуть склонив голову. — Завтрак почти готов. Мисо-суп, отбивные из адского вепря, рис, солёные онигири с курицей и немного овощей. Джаби сегодня расстарался. Цзынь медленно сел, потёр глаза ладонью, голос ещё хриплый от сна. — Балуете нас, ребята. Спасибо, что разбудила первым. И… завари, пожалуйста, крепкий кофе. Литра два, если можно. Он бросил взгляд на остальных. Блиц и Флинн всё ещё спали в обнимку, как два огромных кота: Флинн уткнулся носом в грудь Блица, Блиц обнимал его рукой. Луна свернулась калачиком, юката чуть задралась, открывая тонкую полоску бедра. Выглядела она… непривычно мирной. — Конечно, — Нана улыбнулась уголками губ. — Гостей оставляю на вас. Она поднялась и выскользнула из комнаты так же бесшумно, как и пришла. Цзынь потянулся, хрустнув шеей, и подошёл к Луне. — Луна, подъём, — тихо сказал он, положив ладонь ей на плечо. Она дёрнулась, потом странно расслабилась под его рукой и пробормотала сквозь сон: — Ммм… вот так… продолжай… Цзынь замер. Голос был низкий, довольный, почти мурлыкающий. Он невольно улыбнулся, глядя на её спокойное, чуть приоткрытое во сне лицо. Хотелось остаться, погладить по волосам, но… Через минуту он всё-таки слегка потряс её. — Время вставать. Луна открыла один глаз, посмотрела на него мутно и сонно. — Ещё пять минут… И снова уткнулась носом в подушку. Цзынь наклонился ближе, почти касаясь её уха. — Ладно. Пять минут даю. Но всё это время могу делать с тобой что захочу. Она моментально повернулась, второй глаз тоже открылся. — Ну и злой же ты ублюдок по утрам… Но всё-таки села, зевнула, потянулась, и юката сползла с одного плеча. Цзынь отвернулся, пряча улыбку. Потом подошёл к Флинну и аккуратно потряс его за плечо. Палач мгновенно открыл глаза — без сонливости, как всегда. Посмотрел на Блица, Флинн был ещё прижатым к нему, потом на Цзыня. Кивнул — мол, всё нормально. И очень осторожно, чтобы не разбудить импа, выскользнул из-под него. Блиц что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, обняв подушку. Цзынь тем временем уже начал собирать футоны: ловко сворачивал, укладывал в встроенный шкафчик в стене. Луна попыталась помочь, но только запуталась в одеялах. — И как вы вообще этим пользуетесь? Удобно спать, а каждое утро как война… — Привычка с детства, — пожал плечами Цзынь, закрывая шкаф. — Скоро завтрак. Надеюсь, вы любите мисо. Джаби сегодня в ударе. — Джаби? — переспросил Флинн, уже полностью проснувшийся и снова молчаливый, как обычно. — Наш повар. Всю жизнь готовит. Поверь, тебе понравится. Цзынь вытащил низкий столик из ниши, поставил в центр комнаты. Все расселись: Луна скрестила ноги, Флинн присел, аккуратно поджав свои длиннющие ноги, Блиц всё ещё храпел на остатках своего футона. — А что такое мисо? — спросила Луна, потирая глаза. — Суп на основе пасты из сброженных соевых бобов, — объяснил Цзынь. — Солёный, ароматный. Джаби добавляет тофу, водоросли, свои травы и немного адского перца — но не остро, а чтобы тепло по телу разливалось. Нежный, как облако, но сытный. Луна кивнула, уже предвкушая. Через пару минут дверь отъехала в сторону, и в комнату вошли две женщины. Первой — знакомая Нана с подносом чая и кофе. Второй — высокая, статная демонесса с длинными тёмно-фиолетовыми волосами, собранными в высокий хвост, и тёплыми янтарными глазами. Она была выше Цзыня, но ниже Флинна, в строгом тёмно-зелёном кимоно с золотыми листьями. В руках — огромные подносы с дымящейся едой. — Доброе утро, молодой господин, — она низко поклонилась, не пролив ни капли. — Рада видеть вас в добром здравии. И вам, дорогие гости, — ещё один поклон, уже всем сразу. Голос был глубокий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — будто она привыкла командовать на кухне. На подносах стояли миски с густым, ароматным мисо-супом, золотистые отбивные, горка белоснежного риса, онигири, завёрнутые в нори, и маленькие пиалки с маринованными овощами. Запах разлился по комнате — тёплый, домашний, невероятно уютный для Ада. Все невольно потянулись носами. Даже Блиц во сне зачмокал губами. — Мэй, Нана, не стойте, ставьте скорее, — Цзынь махнул рукой, освобождая место на столике. Мэй кивнула и с удивительной грацией, несмотря на возраст и рост, опустила тяжёлые подносы. Ловкие, отточенные годами движения: миски расставлены ровно, ложки и палочки лежат параллельно, ничего не звякнуло. Нана тут же расставила чайник, кофейник и маленькие пиалки с водой. Цзынь отставил свою чашку и улыбнулся всем присутствующим. — Ребята, позвольте представить. Это Мэй — старшая в доме. На ней всё: от уборки до безопасности. Все остальные слушаются её не потому, что «положено», а потому, что она реально знает всё лучше всех. Мэй слегка поклонилась, пряча улыбку за ладонью. На вид ей было около пятидесяти по человеческим меркам, но плечи широкие, осанка прямая, а в движениях — та самая выверенная экономия силы, которую выдают только бывшие бойцы. Флинн сразу это уловил и кивнул ей с едва заметным уважением. — Не стоит так расхваливать, юный господин, — мягко сказала она. — Я просто делаю то, что должна. — Скромность — это хорошо, — парировал Цзынь, — но иногда надо и себя похвалить. Для этого, кстати, у тебя есть я. Мэй тихо хихикнула, прикрыв рот рукавом. — Вот именно поэтому я и не делаю этого сама. Цзынь рассмеялся. — И то верно. Спасибо за завтрак. На сегодня никаких встреч, да? — Никаких, — подтвердила Мэй. — Отлично, проследи, чтобы Ли пил больше жидкости, ладно? Он ведь вчера снова перебрал с тренировками. — Мэй кивнула, Цзынь был спокоен, ведь знал, что с такой как Мэй — никто из них не пропадёт. — Конечно, молодой господин, а теперь прошу вас насладиться едой. И вам приятного аппетита, дорогие гости. Обе женщины поклонились — Нана чуть глубже, Мэй сдержанно, но тепло — и вышли, аккуратно задвинув фусуму. На столе уже дымилось: глубокие чёрные миски с густым мисо-супом, в котором плавали кубики шелковистого тофу, тонкие полоски водорослей и мелко нарезанный зелёный лук; горка идеально белого риса; толстые, хрустящие отбивные из адского вепря, политые тёмным соусом; треугольные онигири, завёрнутые в нори, с солёной курицей внутри; маленькие пиалки с маринованными овощами и охлаждённый кофейник для Блица. — Флинн, разбудишь спящего красавца? — Цзынь кивнул в сторону Блица. Палач молча повернулся, положил огромную ладонь импу на плечо и слегка потряс. Блиц тут же застонал, как будто его грузовик переехал, открыл один глаз, потом второй, и первым делом потянулся к кофейнику. Он подполз к столу, схватил его обеими руками и выжал в себя всё, не пользуясь чашкой. — Бля… я жив, — прохрипел он, ставя пустой кофейник обратно. Голос был хриплый, глаза красные. — Где… это мы вообще? — У меня дома, — спокойно ответил Цзынь, уже беря свою миску с мисо. — Добро пожаловать. Он сделал первый глоток, закрыл глаза и тихо выдохнул. — Ммм… прелесть. Луна, Флинн, начинайте с мисо. Потом, если слишком солёно, рис смягчит вкус. Луна с подозрением понюхала суп, потом осторожно отхлебнула. — А это… вкусно! — удивлённо выдала она. Вкус был глубокий, тёплый, с яркими нотами моря и сои, но при этом нежный, обволакивающий. Флинн просто кивнул и молча начал есть — быстро, но аккуратно, будто всю жизнь ел палочками. Видно было, что ему тоже зашло. Блиц тем временем смотрел на всех мутным взглядом, пытаясь собрать мозги в кучу. Кофе начал действовать: глаза постепенно прояснялись. Он заметил, что кто-то специально поставил рядом с ним именно холодный крепкий кофе, а не чай. И этот кто-то — Цзынь — сейчас спокойно завтракает, не хвастаясь и не акцентируя. Блиц хмыкнул, взял свою миску и сделал осторожный глоток мисо. — Чёрт… что это за… — начал он привычно ругаться, но осёкся. Вкус оказался неожиданно мягким, богатым, с лёгкой копчёной ноткой от водорослей. Он сделал второй глоток, потом третий — уже маленькими, смакующими. Остальные переглянулись и едва заметно улыбнулись: даже Блиц, король фастфуда и алкоголя, сейчас выглядел так, будто впервые в жизни попробовал настоящую еду. В комнате повисла уютная тишина, нарушаемая только тихим звяканьем ложек и довольным сопением.