Тихо в лесу.

Время в лесу нельзя отследить по часам. Утро приходит с туманами, влажной травой и пением птиц. День – с ярким солнцем, с гудением мух и миллионами шорохов за спиной. Вечер – с мошкарой, лягушками и уханьем сов, с красным небом и холодным ветром, что пробирается, кажется, в самую душу. Ночь.. ночь приходит с охотой. Миша видит, сидя на крыльце, как шныряют по убежищам полевые мышки, как следят за ними с веток вездесущие ночные птицы, как тревожит уставшие травы бесшумная поступь звериных лап. Владик хватается за его руку, подслеповато вглядываясь в темноту. Это хорошая ночь, лунная, в такие ночи лес кажется особенно живым и загадочным. Миша потрепал мальчишку по светлым непослушным волосам и склонил чуть ближе к себе, вытянул руку в направлении чащи. - Видишь? Вон-вон, - прошептал он едва слышно, провожая кого-то движением пальцев, - лису видишь, Владос? Влад замотал головой, вглядываясь в черные промежутки между крепкими стволами осин и елей. Все равно, что Мишина улыбка. Он слышал звуки – отчетливо, будто лис брел по его комнате, по кровати, у самой головы. Но тьма оставалась абсолютной и густой, - неа. Зато одуванчики вижу! И этот.. как.. а, «куриную слепоту»! - Чего, блин, - Миша засмеялся, склонив голову на уровень мальчишеских глаз, но сколько бы он ни вглядывался в траву, различить среди ветвей и кореньев крошечные желтые лепестки ему не удалось, - нихрена ты, ё-моё.. Влад довольно заулыбался. За прошедшие.. а ведь и в самом деле, сколько времени прошло с той холодной и страшной ночи? Влад не смог бы сказать, даже если бы у Миши в доме был календарь или, например, телефон. Он больше не различал дни и недели – только сезоны. Он помнил, как истлела осень, осыпаясь белым пеплом на землю, на голые кроны и крышу ветхого чердака (Владу нравился чердак в их с Мишей доме, он был пустой, но уютный, и лесное чудище как-то раз притащило наверх матрац). Зима была теплой, она прошла у камина, в котором Горшок варил еду. Он сбегал на охоту, пока Влад спал, и всегда возвращался с добычей. Первое время, мясо он разделывал снаружи, вдали от впечатлительных глаз, но однажды – позвал малого с собой. Влад, конечно, морщился и старался не смотреть в пустые черные оленьи глаза, но Миша объяснил ему, что лес живет по своим законам. - Здесь у нас все честно, понимаешь, да? – сказал он, когда его охотничий нож, кривой, но с крепкой красной ручкой, погрузился в толстый пушистый живот, - все мы здесь играем в прятки, Владос, и кто в них выиграет – тот поест, а кто проиграет – того съедят. И ты не думай, что мы, блин, особенные какие-то. Да, у нас есть дом. Есть стены, понимаешь, да? И крыша. Но у леса есть когти, есть зубы, блин, есть медведи и даже росомахи, вроде, были. Волки есть, а у них – стаи. У леса, Владос, есть мозги. И голос у него тоже есть. Миша дернул нож на себя. Влад смотрел, как из распоротой раны на старую пленку валится серая, горячая колбаса. Пахла она ужасно, но живот все равно заурчал, а рот быстро наполнился слюной. Мальчик утер губы рукой и подобрался поближе. Чудище лесное быстро глянуло на него, но ничего не сказало и нож мальчишке не предложило. Не в этот раз. Миша возился с оленем так долго, что Владу надоело ждать. Он присел на траву, прижавшись спиной к длинной Мишиной ноге, и стал выглядывать вокруг интересности. Горшок часто и много рассказывал ему о растениях – о тех, что можно есть, о тех, что нужны для красоты, о тех, что пахнут и о тех, что несут смерть. Влад запоминал их очень быстро – быстрее, чем охотничьи хитрости. Он то и дело сшибал ветви деревьев локтями, плечами и даже макушкой, обернутой в большую Мишину шапку. Пугал добычу. Он терял следы, путал запахи и не мог угнаться за кроликом.. или зайцем. Он не отличал самок от самцов, не замечал норы и хихикал, когда Миша касался резиновой перчаткой подсохшего дерьма. Но он никогда не спутал бы вербену и душицу, не затоптал бы зверобой и не сорвал бы недозревшую лаванду. Влад с большим восторгом пил Мишины душистые чаи, вылавливал из них цветные лепесточки и запоминал бесконечные названия трав. У Горшка в доме не было детских книг, на ночь он читал Владу энциклопедию и восхитительные книги «Всё обо всём». Конечно, мальчишке особенно нравились главы о цветах и растениях, но вскоре он понял: обложки этих книг не врут, в них действительно было всё, едва ли меньше вопросов с ответами, чем в Мишиной голове. А Миша, казалось, знал всё. Как разжечь костер из чего угодно и не навредить лесу. Как забраться на дерево, как сделать шалаш, как сушить мясо, как собирать грибы, как делать ловушки, избавиться от насекомых, как добыть воду и березовый сок. Миша жил в лесу и был его частью, это Влад быстро принял и уяснил. Он приносил домой травы, добавлял их в еду и напитки. Качал головой, когда Миха тащил полевые цветы в стакан – это потом Влад понял, что Горшок ошибается нарочно, а в те моменты он очень гордился собой. Вскоре, в доме на опушке леса перестали есть одно мясо. Влад копал во дворе саранки и чеснок, дергал черемшу и чистил пучки. - Эт че, - сказал Миша, когда мяса на тарелке стало меньше, чем крупы и травы, - у нас теперь сбалансированное питание происходит, блин? Обосраться, Владос, плохо ты на меня влияешь, на самом деле. Я ж так в травоядное превращусь. Он заблеял и ткнул мальчишку лбом в живот. Было совсем не больно – даже смешно. Мясо Миша обычно готовил, а остатки – замораживал на строганину и сушил. Влад собирал для него гвоздику. Зима, что незаметно стала весной, ручьями и теплым ветром, обратилась в лето. Старая курточка Влада безжизненной тряпицей повисла за дверью, он влез в огромные и перетянутые резинкой Михины шорты, в розовые тапочки поменьше и нацепил на нос большие неудобные солнечные очки. Миха мазнул по его носу чем-то белым, но ароматным, нацепил на голову панаму, которую пошил сам, и «выпустил ребенка в мир». Влад помчал со всех ног. Он бежал, отмахиваясь легкой веточкой от комаров, он тянул в рот дикую малину и с восторгом разглядывал чаги – особенно те, что напоминали ему лошадиные копыта. Он обнаружил речку, вода в которой была холодной, но такой прозрачной, что мальчик видел каждый камушек на гладком дне. Он даже попытался поймать скользкую рыбку при помощи палки, но вспомнил, что её сперва нужно заточить. Миша подарил ему маленький складной ножик, в тяжелом тельце которого прятались: штопор, открывашка, шило, два острых лезвия и что-то еще, что навсегда заржавело и осталось внутри. Лесное чудище не боялось ножей, и Владик не боялся их тоже. Он присел на бережок, опустил босые ноги в воду и взялся строгать. Легкий ветер шуршал листвой над его макушкой, птицы трещали о чем-то своем, о птичьем и важном, вода плескалась, огибая бледные тощие ножки, а острый нож легко ходил по старой подсохшей коре. Вскоре, копье было готово. Влад повесил ножик обратно на пояс шорт (Миша для этих целей вшил в широкую резинку карабин), затаился у самой воды и взялся ждать. Вскоре, первая тощая рыбка заинтересованно коснулась боком его большого пальца на ноге. Мальчик наблюдал за ней не шевелясь и почти не дыша. Слабое течение реки коверкало его отражение, но взгляд совсем не цеплялся за него, он сосредоточился на добыче. Владику показалось даже, что он слышит, как бьется внутри маленького тела быстрое сердечко. А может, оно было его собственным. Рыбка замерла на месте и расщеперила прозрачные красноватые плавники. Влад подался немного ближе, занес руку и сделал выпад вперед. Воздух напряженно засвистел. Мальчик не понял, когда и почему зажмурился, но когда он открыл глаза, палка в его руках дрожала, а рыбка вертелась на остром конце ужом и открывала рот, растягивая и поджимая свои странные длинные губы. Влад удивленно вскинул брови, а потом – широко улыбнулся. Подорвавшись с места, он помчался в сторону дома, но чем быстрее тени от листвы скользили по его лицу, тем шире становились шаги, и тем громче грохотала кровь в заложенных ушах. Вскоре Влад остановился. Тяжело дыша, он поднес к глазам ветку и уставился на рыбу голодным темным взглядом. Капли воды скользили по мелкой чешуе вязко и медленно, будто кисель или клестер. Крошечные жабры раздвигались и сходились под пальцами Влада, он засунул их внутрь. Внутри было остро, что-то жалилось и кололо кожу. Мальчик сорвал рыбу с ветки, отбросил последнюю в кусты и открыл зубастый, влажный рот. По губам на подбородок потекла слюна. Не задумываясь о том, что делает, Влад опустил рыбу на язык и резко сомкнул свою челюсть. Рыбье тельце проскользнуло в горло, он сглотнул. На ладони осталась только маленькая, изумленная голова со стеклянными глазами. Мальчик заглянул в рыбий глаз, облизнул ярко-розовые губы и проглотил все, что осталось от его добычи. В лес вернулись звуки, ветер коснулся кожи, а белые облака пришли в движение и медленно поползли на восток. В глазах защипало. Ничего не видя от слез, Влад снова побежал и остановился только тогда, когда врезался носом в теплый Михин живот, что скрывался под черной футболкой, и обхватил руками его неширокую талию. Большие руки Горшка тут же обняли его и укрыли от леса, от страха, от себя самого. - Ты чего, Владос? – спросил низкий взволнованный голос, - увидал кого? Кто обидел? Ты только скажи, блин, я все их жопы на палки насажу.. ё-моё. А че холодный такой? Купался? - Я.. – икнул Влад, и от собственного жалкого голоса – взвыл, зарыдал несчастно, - я рыбу сожрал! Живую! Целиком! И даже не прожева-ал! Миша затих, а руки его мелко затряслись. Влад поднял голову и увидел над собой незнакомое, истончившееся лицо – его, впрочем, быстро осветила мягкая улыбка Миши. Черные глаза наполнились жизнью, а серая кожа стала теплеть. - Ты че это.. рыбу поймал? Сам? Нифига себе, Владос.. руками?! Влад сморгнул, теряясь в собственном страхе, в Мишином голосе и гордости, что так открыто из него текла - прямо под ребра, в затихающее маленькое сердце. - Палкой.. – пробормотал мальчик неуверенно, а Миха вдруг схватил его подмышки и приподнял над землей. Его лицо, глаза, каждая колючая черточка на подбородке – светились радостью и восторгом. - Ты че, блин, сам палку выстрогал, что ли? Сам?! Ну, герой, ну, малой, всё. Ты теперь не Владос, ты теперь – лесной охотник, добытчик, блин, понимаешь, да?! «Ты теперь не Владос» - больно врезалось в грудь, но Влад едва ли заметил. Миша был теплым, светлым, и еще никогда на его памяти не ошибался. Значит, герой. Значит, охотник. Значит, все хорошо. На следующий день, Миша показал Владу Кокон. Так он называл высокое дерево с красными листьями.. а вернее, и не дерево совсем. Да и листья его были красными только с обратной, нижней стороны. Ствол дерева, казалось, был сплетен из толстых-претолстых лоз, а те, в свою очередь – из множества лоз поменьше. Дерево напоминало канат или даже трос, у него не было корней над землей, а «крона» ветвилась и пушилась «нитями». Миша посадил Влада на плечи, чтобы тот мог дотянуться до листвы. Мальчик потянул красный лист на себя – он оказался мясистым (толстым, словно оладушек) – и каким-то очень влажным. Оторвать его от ветки не получилось, как бы Влад ни старался, но руки очень быстро вымазались красным, и только так мальчик узнал, что сверху Кокон похож на обычное дерево; его крона была такой мокрой и тяжелой, что листья едва ли шевелились на ветру и никогда не оборачивались красным наверх. По крайней мере, так сказал Миша. - Это, Владос.. это – наш с тобой мир. Центр леса, понимаешь, да? – произнес Горшок задумчиво, когда ноги мальчика коснулись земли. Его голос в этот момент звучал особенно тихо и проникновенно, Влад затих и – на всякий случай – кивнул. Миша подошел к дереву немного ближе и коснулся витого ствола своими длинными пальцами. Когти прошлись по странной коре, но не оставили следов. Опустив взгляд на потерянного Влада, Миша улыбнулся, протянул ему руку и подождал, пока тот остановится рядом. Мальчик вцепился в его руку, будто в самую надежную опору, и не сводил взгляда с увлеченного отца. Горшок, между тем, подогнул большой палец и резко провел им по указательному, отчего кожа под ногтем разошлась, а на дерево брызнула кровь. Влад вздрогнул, но промолчал. Сперва, дерево не подавало признаков жизни, но затем - изменилось. Его листья, кажется, стали еще тяжелее – их потянуло к земле, а лозы пришли в движение. Мальчик смотрел, приоткрыв рот, как расходятся в стороны части ствола, образуя маленькую черную пропасть. Она становилась все выше и шире, и скоро Влад понял: это проход; не для него, а для Миши, хотя тот казался мальчишке бесконечно высоким и большим. - Людям простым в него не залезть, - сказал Миша, потирая подушечки пальцев, пока Влад, присев на корточки, старался заглянуть внутрь ствола. Темнота внутри Кокона казалась живой. Она клубилась и дышала, но, почему-то, совершенно не пугала его, - а даже если пролезут – толку не будет, понимаешь, да? Это подарок от леса, для меня и тебя, Владос. Для нас это – жизнь. Малой поднял на него взволнованный взгляд, - ты же.. совсем не обычный человек, да? И я теперь – тоже? Не такой? Миша кивнул. Он снова взял малого за руку и ободряюще, ласково её сжал, - не такой, Владос.. совсем не такой, на самом деле. Он сделал короткий шаг к дереву, и мальчик поспешил за ним. Кокон манил его, звал неслышимым голосом, простирал к нему незримые руки и бережно, заботливо обнимал. Совсем как Горшок. Влад зажмурился, когда деревянный свод оказался над его головой, но ничего страшного не случилось. Он едва ли заметил, что Кокон сомкнулся за его спиной и оставил их с Мишей в полной темноте. - Посмотри наверх, - сказал Горшок тихо. Влад посмотрел. Сердце часто, восторженно забилось в его груди: там, под сложным плетением лоз и ветвей, в черноте, мерцали крошечные яркие звезды. Светлячки. Они вспыхивали ярко здесь и там, семенили по жесткой коре и терялись в огромной кроне. Кокон внутри оказался совершенно полым, будто широкая труба или ствол нарезного оружия – Влад видел такое в Мишиной энциклопедии. Лучи дневного солнца пробивались внутрь сквозь неплотные лозы, плясали на стенах и Мишином лице, путались в волосах и «нитях». - Видишь, как здесь красиво? – спросил Горшок. Влад быстро покивал. Голос Миши звучал особенно глухо здесь, внутри, хотя, казалось, должен разбиваться о стены, дробиться и множиться – ствол ведь казался пустым. Но тьма поглощала все звуки, жадно собирала и прятала их внутри. - Светляки эти, лучики.. для людей здесь темнотища, и ничего они не увидят, одну только черноту. Понимаешь, да? Мы, Владос, особенные очень, а люди таких.. упырями зовут. Нечистью даже, будто плохо, что мы существуем. А это не так. Мы крутые, блин! – он присел на корточки, глядя Владу прямо в глаза, - мы быстрые, ловкие, чуем всякое, блин. Слышим, видим. Могём. Но за это мы платим, Владос, и платим много. Риски свои помнишь, на косяке? Влад нахмурился. Не сразу, но он понял: Миша говорил про его рост. Еще зимой Влад захотел измерить свой рост – потому что.. а как иначе? Серьезный мужчина обязан его знать, отслеживать свой – так сказать – прогресс. Вот только прогресса с его ростом так и не случилось. Ни весной, ни летом, ни новой осенью, ни новой зимой.. да и в это лето – тоже. Риска становилась все глубже и грубее, но не выше. Влад не вырос за год ни на миллиметр. Мальчик кивнул. - Мы не можем расти и меняться, - подтвердил Миша, - время обходит нас стороной. Понимаешь, да? Но не здесь. Здесь можно вырасти, когда захочешь, когда упрешься в это желание, понимаешь, да? Его глаза таинственно блеснули. Влад переступил с ноги на ногу и осторожно спросил, - а мне.. можно расти? Миша затих. Он задумчиво оглядел Влада с ног до головы, почесал щетинистую челюсть и кивнул, - можно, Владос. Но немного и недолго. Побудешь здесь под моим присмотром – нагоним твои зимы, но, - Горшок слегка помрачнел, - никогда не лезь в Кокон один. Понимаешь, да? Сейчас – только со мной. Трудно тебе будет, если тело вымахает раньше ума, ё-моё. Я не из вредности, Владос, но у природы все не просто так устроено, а по причине. Зачем-то, не вопреки. Влад аккуратно кивнул, - а как.. узнать, что я вырос не слишком сильно? – он доверчиво смотрел на Горшка, в нетерпении и ожидании чуда, но зная, что Миша ничего не запрещает просто так, - и ты.. ты тоже подрастешь? - Я пойму, не ссы, - заверил его Миша и сжал маленькие ручки Влада покрепче. В его голосе была одна лишь непоколебимая уверенность, он знал, о чем говорит. Его плечи дрогнули в направлении ушей – так, словно собственный возраст Мишу уже давно не волновал, - ну, чутка и мне не повредит. Может, ума прибудет. Понимаешь, да? Он подмигнул малому и устроился на земле. Влад, недолго думая, схватился ладонями за его острые коленки и сел меж широко разведенных Михиных ног. Теплые широкие ладони сомкнулись накрест у его груди – словно ремни безопасности, непроизнесенное обещание: «пока ты со мной, все будет в порядке. Никто и ничто не обидит тебя и не тронет. Понимаешь, да?» Влад понимал. И верил. Когда мальчик задремал, Миша опустил руку на его мягкие светлые волосы и закрыл глаза. Улыбка расчертила его губы, задевая клыки и уродуя кожу внутри. Кровь потекла вверх по его лицу, по носогубной впадине, по носу и по лбу. Дробясь на капли и растворяясь в темноте, она питала красные листья, наполняла их жизнью и силой. Qui pro quo, человек, из крови – в кровь. Механизмы времени нуждаются в смазке. Тьма внутри Кокона истончилась. Там, куда слепо глядел Миша, больше не было тугих лоз, там стояла деревянная стена. Её слабо освещал сиротливый огонек свечи. По ту сторону окна чернела ночь. Миша, ему было чуть меньше, чем теперь, собирался на охоту в лес. Его шаги утопали в ковре и тускнели, мелкий ворс пожирал их с небывалой жадностью и в охотку. Голые обтесанные доски скрипнули под ногой. Он обулся. Обитые войлоком сапоги бесшумно отсчитали ступени: две, шесть, девятая – и погрузились в траву. Лай соседских собак поглотил всякий шорох и тоже затих. Миша скрылся в темноте. Он шел по лесу, напрягая слух, обоняние и живот. Последнее – чтобы не выдать себя. Голод бурлил внутри, прожигал дыры в собственном теле и кряхтел, скулил, ворчал. Миша вот уже вторую неделю пропускал охоту – потому что дочь старосты пропала в лесу. Ушла среди ночи – сказали, ушла и не вернулась. Охотников снова и снова засылали в чащу. Первые три дня они действительно искали, на четвертый – ограничились привалом, на пятый – обустроили поляну, на шестой – заготовили силки и занялись охотой. Староста велел им снова и снова прочесывать лес, но все в деревне понимали: бесполезно. А Миша понимал побольше всех. Девочка не приходила в лес, она не покидала дом, а его темные срубы надежно хранили запах свежей крови. Миша никому ничего не сказал – не смог бы объяснить, не смог бы доказать, и не его это дело. Даже если сон покинул голову, а от запаха смерти впервые мутило и тянуло сбежать. Он затаился среди деревьев, но не услышал посторонних звуков: никого. Ему сильно мешал нарастающий голод. В голове шумело, от запахов слезились глаза, слюна капала прямо на одежду, а руки дрожали и невольно цепляли листву. Миша почуял оленя и двинулся на него. Он знал, как подобраться ближе, как не спугнуть, он умел выигрывать в лесные прятки. Он оскалился и сделал рывок. Олень не двинулся с места. Зубы нашли уязвимое место, пробили плоть, рот наполнился теплом, наполнился вкусом и блаженством. Миша закрыл глаза. Яркий свет ослепил его, он дернулся назад. Ноги запнулись о тугую веревку, он повалился на спину и вдруг понял: это конец. Он проиграл. Ноги оленя оплетали силки, из темноты на него смотрели перепуганные глаза, но перед Мишей стояли не жертвы. Палачи. Ружья, вскинутые наизготовку, серые лица, пена у рта. - Это он! - Душегуб! - Упырь! - Он Оксанку.. того! Миша никогда не желал вреда тем, чьи ряды оставил много лет назад и по собственной глупости. Он отступил, было, в лес, он попытался оправдать себя, но дробь оказалась быстрее слов. Грудь обожгло, прострелило жаркой болью, и Миша побежал прочь. Охотники бросились за ним. Он никогда не думал, что свинец может быть таким тяжелым. Теперь даже кирзовые сапоги казались ему неподъемной ношей, собственное тело – грудой камней, кости – чугунными прутьями. Колени гнулись и подгибались, его клонило к земле, но он бежал. Мелкую дробь сменила крупная, он упал. Что-то в шее Миши хрустнуло, и ноги перестали слушаться голову. Он схватился руками за корень белой березы и подтянулся ближе, соскользнул. Осел в молодых корнях бессмысленным грузом из плоти и пожалел, что не был осторожен. Или был. Голод, что пожрал его слух, его чутье и осторожность – он ли был всему виной? Он или страх? Страх остаться в одиночестве? Потребность жить среди людей? Среди тех, кто никогда не примет его таким – зверем о двух ногах. Порода не та. Не та стая. Миша повернул голову на громкие резкие голоса. Кровь, что вытекала из глубоких ран, казалось, обрела направление. Горячая, она стекала по его руке в землю, в корни молодого деревца. Он слышал, как поет ему береза, он понимал, что шепчет ему лес. Охотники открывали и закрывали рты, но в их словах больше не было смысла. Слезы, подступившие к глазам, просохли на ветру. «Отдохни немного. Здесь. Ты проснешься другим». Его оставили там, где нашли. Ни люди, ни звери не решились прикасаться к нему; лес с этих пор окрестили гиблым, а его дом – сожгли. Это ничего, он найдет другой. Он найдет даже больше. Над его головой взбухли, лопаясь, красные почки. Лес подарил ему новую жизнь. ** Внутри задрожало, засвербело, ноги дернулись, будто в прыжке, и Миша проснулся. Он потер глаза основанием ладони, оглядел темноту над собой и едва заметил, что в кроне Кокона истлел последний светлячок. Пора выбираться наружу. Горшок тронул пальцами горячую щеку мальчишки и склонился к его лицу, - Владос, нам пора вылезать. Мальчик, что совсем недавно крохой свернулся на его груди, вытянул длинные руки наверх и едва-едва не достал макушкой до Михиной бороды. Вспомнив, где они с Горшком заночевали, Влад обернулся к нему и закусил пересохшие губы. Миша засмеялся, - вырос-вырос. Отвечаю, ё-моё. Сам потом увидишь, а теперь – давай. А то выйдут отсюда деда Миха и дядя Влад. Он поднялся, ощущая незначительную тяжесть в прежде невесомых костях, размял шею и, взяв мальчика за руку, сделал к темным лозам Кокона широкий шаг. Лозы, распознав его желание, разошлись в стороны и явили взгляду Миши.. лицо. Тонкие брови – одна выше другой, большие светлые глаза и жесткие волосы торчком. Мужик выронил изо рта поджаренную на костре сосиску, расплылся в широкой улыбке и выдохнул, - ну нихера се!.. – когда Миха налетел на него хищной птицей и в мгновение ока завалил на лопатки, склоняясь носом к изумленному розовому лицу. - Ты еще что за хрен?! Мужик поперхнулся на вдохе, Влад отступил назад в Кокон, а Миша утробно всхрапнул. За его плечами догорало солнце третьего дня.