Тихо в лесу.

- Никогда не видел, чтобы мои сказки так ребенка усыпляли. Меня в свое время от историй на ночь пожизненно отстранили, потому что.. ну, ты знаешь. Слезы, сопли, кошмары. Бледные дети, злые вожатые, - Андрей хмыкнул, пеленая Влада покрывалом. Малой раскинулся по кровати коловратом (коленки к северу, пятки – на юг), и задача усложнилась в разы. Понаблюдав некоторое время за его мучениями, Горшок, все же, сделал к постели Влада широкий шаг, склонился над ним и мягко, едва ощутимо погладил по плечу, обтянутому плотной тканью ночнухи. Технически, это была рубашка Миши, доходившая малому до колен, но кому какое дело, ей богу. - Владос, дай поправлю. Мальчик нахмурился во сне. Не просыпаясь, он пробормотал что-то, в чем даже Князь не обнаружил смысла, дернул ногами и вскинул брови. Удивился просьбе – не иначе. А затем, словно по команде, развернулся на бок, поджал колени и сложил ладошки под головой. Андрей впечатленно кивнул. - Любой другой ребенок и правда усрался бы, - сказал Миха негромко и погасил настольную лампу, - но Владос – особый случай, понимаешь, да? Он двинулся из комнаты на цыпочках, и выглядело это так комично, что Андрей пообещал себе его зарисовать. Неясно, в габаритах Миши было дело, в его когтистой зубастости или в чем-то еще, но картина обещала быть что надо. Тяжелая дверь со скрипом встала на место, Горшок расслабился и перевел взгляд на Князя. Тот выжидающе смотрел на него. - Да ёпт, - Миха почесал горло, - ну.. дело в обращении, короче. Он ведь мертвым был, от этого не отмахнешься, это.. следы оставляет, блин. Вот.. типа как в твоей сказке с чернотой. То же самое. Лицо Андрея вдруг переменилось. Он приоткрыл рот, нахмурился и схватил Миху за руку, чуть выше локтя. Горшок агрессией это не посчитал – что Андрей вообще ему сделать может? – но все равно поднапрягся. Князев горячо зашептал, - ты.. правда ведь, ты же.. тоже мертвым был, правильно я понял? Мих, я так говорю? - Ну, так, - Миша скривился, - и че? - Ну-у, - Князь нетерпеливо переступил с ноги на ногу и крепче сжал пальцы на Михиной руке. Тот снова не стал возражать, - что там? За пеленой, за завесой, мать её, Мих? Что ты видел? Князев ожидал лицезреть что угодно: задумчивый взгляд в потолок, нахмуренные брови, пелену отрешенности в темных глазах; он ожидал, что Миха ощетинится, не желая вспоминать внетелесный опыт, что отмахнется, отстранится, притворится глухим. Чего он не ожидал – увидеть абсолютное, сухое, скрипящее на зубах безразличие. Горшок повел плечом. - Да нечего мне тебе сказать, Андрюх, - произнес он, - если честно, про тоннели эти, про Рай, про Ад, про миры какие-то – всё херня. Сперва темно, ну как если бы ты уснул. Потом – птички как будто и голос такой.. да бесполый, блин, ни за что не поймешь: девчонка или мужик говорит. И.. ты вот только не гогочи давай, но.. – Миша помялся, потирая шею, но в конце концов, произнес, - стихи. - Стихи?.. – Андрей вскинул брови, но гоготать не стал. Горшок говорил так ровно и спокойно, что у него по телу бежала холодная, колкая дрожь. Словом, было не до смеха. - Ну, - Миха опустил задумчивый взгляд на руку Князя – его пальцы все еще держались за опасно острый локоть. Сам владелец оного не возражал; его больше тревожил частый пульс и беспокойное течение крови под смуглой кожей. Она казалась Мише раскаленной, дикой, она оплела Андрея бесконечным корневищем и питала его, пожирая. Он так хотел принадлежать этой системе.. - Миш? – Князь осторожно потянул Горшка к себе. Тот перевел взгляд на его лицо – резко, хищно, отчего у Андрея взмок лоб и заныло в.. спине. Он едва не отшатнулся. Миша, в то же время, вывернул собственную кисть и ткнул пальцем в сплетение вен под Андрюхиной кожей. Словно повинуясь его воле, и вопреки всякому здравому смыслу, пульс под его большим пальцем затих. Князя накрыло волной абсолютного покоя, он сморгнул, не понимая собственное тело, улыбнулся краем губ и кивнул. Так лучше. - Я не видел ничего нового, - сказал Горшок, когда тишина стала осязаемой и тяжелой, - тот же мир, понимаешь, да? Никакого света, блин, никаких неприкаянных душ или че там.. романтики пишут. Ты – и мир. И ниче тебе не надо. Ни пить, ни есть, ни говорить, ни срать – если уж тебе откровенно надо, ё-моё. Ты просто.. в наличии, ты есть. И с каждым днем тебе надо всё меньше. Детали, они.. да не знаю я, блин.. их просто становится меньше, потому что в них надобности нет. Вот.. че в твоем доме делает уют? Побрякушечки там, ё-моё, чашечки, хуяшечки.. а по ту сторону их нет. И так, помаленьку, пропадает всё, только ты не замечаешь, тебе похрен глубоко. Ты начинаешь видеть суть. Что на самом деле есть мир, понимаешь, да? Что есть люди, кто ты сам, но только.. башки у тебя тоже нет и обмозговывать нечем, так что знание это оно как бы.. и ни к чему. Вот спроси ты меня, каково там в два слова, я бы тебе сказал так: бессмысленно понятно. Ну и.. че? Сильно много тебе это знание дало? Сначала нихрена в невесомости, а потом – листва, земля и духота. Кокон. Он посмотрел на Андрея странным затравленным взглядом. Равнодушие исчезло, остались годы. Пыль. И прах. Сухо сглотнув, Князь шагнул к нему ближе. Шевелиться, находясь под пристальным вниманием Миши, было тяжело: ноги вязли в сырой земле по ту сторону крепких стен, утопали в расстоянии и вязли в мириадах беспокойных мыслей. Может, таков был его опыт? Может, у других он будет иным? Посеревшая кожа, впалые щеки, потухший взгляд. «Только не уходи», - захотелось сказать.. нет, крикнуть, не волнуясь о том, что разбудит Влада и ночных говорливых птиц, но Князь не стал. Он расставил руки, преодолел странно-вязкую преграду из слов и обнял Мишу, прижался лбом к его теплому свитеру и ледяным костям. - Всё нормально, Мих, - произнес он, когда за спиной у него сомкнулись цепкие, длинные руки. Когда прижали, укрыли и – странное дело – присвоили. Когда оставили затяжки на жилете и следы – на коже. Андрей закрыл глаза. Миша втянул носом воздух. - Я слышу твою кровь, - прохрипел он стыдливо, едва слышно. Князь почувствовал, как холодеют ноги и теплеет живот. Он скривил губы в усмешке. - Что говорит? - Что ты дохрена юморист, ё-моё. Князь беззвучно посмеялся и отшагнул назад. Рана на его шее зудела, не то заживая, не то привлекая внимание. Андрей похлопал по ней ладонью и добродушно сказал, - да брось ты, Мих. Все хмуришься и рожи корчишь, а я живой. Живой же, видишь? И ты живой. И Владик – тоже. Народу больше чем людей, а ты.. Он дернул плечами и беззлобно толкнул Мишу в бок, - хорош уже нагнетать. Его губы расчертила простая, добрая улыбка – искренность и теплота. В Мише Князь нашел настоящего, верного друга – всякому бы так везло. Да, непонятная лесная тварь в человеческой коже. Да, фактически мёртвая, да, кровопьющая, но разве мало таких он встречал среди каменных джунглей? Не пойми что, да неясно, зачем. Злобные, холодные.. живые - да, но что толку? Жрут мясо, пьют кровь («мне «экстра-raw», и чтоб текло»), да живут на камнях. А вот Миха – другой. Настоящий. С ним Андрею хотелось смеяться до икоты, радоваться абсолютной ерунде и погружаться в другой, незнакомый, чуждый человеку, и оттого - совершенно понятный мир. Хотелось грустить под горькую сигарету, сидя на скрипучем крыльце и глядя в небо, бесконечно близкое, совершенно черное. Он почти забыл, что значит «быть» - на самом деле, погрузившись в то, что тебя окружает, вовне. Андрей, как и многие до него, возводил внутри себя лабиринты, рыл шахты, скрывал обходные пути. Он сжимал в руке листья, и те становились корой. Место дерева занимал камень, а на смену ему приходила сталь. Солнечные блики на воде, среди зеленых крон, яркие соцветия звезд – умирали в удушливом фонарном свете, иссыхали и осыпались к босым ногам золотой, серебристой фольгой. Может, дело было в Горшковской упыриной сути, а может в том, что стихи, музыка и даже сказки – всё объединяло их гораздо глубже, чем кормежка кровью посреди холодных кафельных плит. И, если быть до конца откровенным, Андрей считал, что это – нехеровый шаг вперед. - Давай это.. в шахматы сыграем? – предложил он, неверным движением плеч высвобождаясь из черной паутины собственных мыслей. Миха продолжал разглядывать его, будто пытался в голову пролезть через глазницы и вот-вот был готов преуспеть. Андрей слукавил, - я ж практиковался. В уме. Пока в бессознанке лежал и бредил. А ты поди, докажи, что я потому и выиграл. Миша смешливо хрюкнул. Тяжесть его взгляда уступила место азарту и веселью, он хлопнул в ладоши, а мгновение спустя – вжал голову в плечи. Кажется, Влад не услышал. По крайней мере, возмущений не последовало, а сам Горшок остался стоять, где стоял. Пришлось Андрею самому раскладывать доску, выставлять фигуры и решать: проиграет он в шесть ходов или в три; брать «черных» или «белых» в этот раз. Миха к выбору цветов подходил по остаточному принципу (что по жизни, что здесь), а потому возник за его спиной и терпеливо ждал. В конце концов, Князь накрыл ладонью черную пешку, Горшок опустился напротив него на диван и сделал первый обдуманный ход. Поросший щетиной подбородок угнездился в резкой выемке ладони, глаза уперлись в деревянно-черную клетку доски, а мысли утекли куда-то совсем далеко. В другую комнату, в другое время, к другому себе. Горшок искренне думал, что «инцидент» остался позади, но сухость во рту и жжение в груди быстро обернулись для него кошмарами наяву. Закрывая глаза, он видел Андрея. Видел дом, погруженный во тьму, видел черное дерево стен и узловатые тени. «Человек со знакомым лицом – под ним, хватается руками за половицы, пытается уползти, освободиться, но ему не хватает сил. Никому не хватило бы. Зверь смотрит на Андрея сверху и впивается клыками в его загривок. Кровь, теплая и пьяная, наполняет его рот, он стонет, Князь – тоже, их голоса будят Лес». Миша дернул головой, сосредоточившись на партии. Его быстрый взгляд скользил между фигур, огибая изящные мягкие формы, он просчитывал ходы и терялся, брал себя в руки и снова «плыл». Все, что он видел перед собой – движение нерасторопных, ловких пальцев. Все, что слышал – далекий прибой. Будто морскую ракушку прижал к голове и услышал – и понял – что это вовсе не море шумит. Горшок слышал кровь. Хуже того, ему казалось, что нет ничего проще: дотянись и попробуй, возьми и присвой. Он смотрел на шахматы, но видел Андрея, ничего и никого кроме него, и потому он – закономерно, но все же, впервые – проиграл. Князев изумленно вскинул брови. Он знал, где совершил ошибку, он перепутал эндшпиль с чем-то, что не удосужился даже запомнить, но белый король лежал на боку, а Миха по ту сторону доски казался потерянным и далеким. - Ты чего это? – наконец, спросил Андрей, - ты же гроссмейстер недоделанный, чего вдруг продул? Поддавался? Я ж не гордый, я и так порадуюсь, - он безобидно улыбнулся, не обижаясь, но и не пытаясь больше отгонять накатившее чувство тревоги и топкое беспокойство. Он стал волноваться за Мишу. - Грузишься чем-то, я вижу, Мих, - сказал он негромко и подался чуть вперед, протянул руку к Горшку, чтобы.. здесь он и сам не понял, чтобы «что?». Чтобы ощутить его присутствие, пожалуй, убедиться, что он все еще здесь. Миха поднял на него тяжелый, в расфокусе, взгляд. Упырь дышал монотонно, едва ли шевелясь, его руки застыли по обе стороны от шахматной доски. Губы Миши дрогнули, складываясь в неуверенную улыбку, он протянул: - Да ну, блин, - и голос его звучал хрипло, ниже привычного, - смысл поддаваться, Андрюха? Услугу человеку нихрена не окажешь, а себя можно и по-другому.. это.. по спине похлопать, ё-моё. Он больше не моргал. Он смотрел на Андрея неотрывно и даже не вздрогнул, когда Князев, наконец, коснулся его плеча. Пальцы человека обжигали, его заботливый взгляд пробирал до самого желудка, выгибал и скручивал, топил.. теперь Миша смотрел на собственные действия со стороны. Его рука схватила запястье Андрея – быстро, словно крошечного подранка – и поднесла ко рту. Губы разомкнулись, опуская пальцы Князева на язык, а тот ловко скользнул между ними. Андрей был вкусным. Бесподобным. Миху больше не волновали шахматы. Андрей хотел – и мог – возмутиться, обложить Горшка последними словами, вскинуться и опрокинуть доску, но он не сделал ничего. По ту сторону ребер, где-то в самой груди, внутри Андрея рванул муравейник. Он не смог бы описать это чувство иначе: миллионы, миллиарды крошечных ног заскреблись по телу, устремились вниз и разбрелись под кожей. Не обычные «мурашки», нет – что-то дикое, на грани ужаса и похоти, инстинкты, обретшие жизнь. Князь придавил длинный, гибкий язык Миши к его же зубам, продолжая неотрывно смотреть в черные, словно пропащее небо, глаза. В них плясали дьяволы и ведьмы, в них горел ледяной огонь. - Никто не услышит, - сказал Андрей. Миша не сразу понял смысл сказанного. Упырь даже одернул себя, вспоминая, что в доме они не одни, но затем – он разобрал и усвоил каждое слово. Резко подавшись вперед, он смахнул с дивана шахматную доску, обхватил ладонью шею Андрея и потянул его к себе, а сам – подался ему навстречу. - Я сожру тебя, - отозвался он чужим, исковерканным эхом и смял податливые, полные губы в поцелуе. Когда он целовался в последний раз, Миша уже и не помнил, но тело реагировало быстро и охотно. Его охватил жар. Андрей задохнулся, хватаясь руками за старый, растянутый свитер. Костяные шипы распороли ладони, кровь стала единой с холодной росой и липким потом, беспощадные лозы пробрались под кожу. Земля до отказа набила легкие. Он узнал, что значит быть желанным чем-то, что больше его самого. Будто сам Лес пытается залезть в твои штаны. И это было хорошо. Опьяняюще властно. Андрей, наконец, снова сумел вдохнуть. Под ладонью, что увязла в неширокой груди упыря, клокотала и дрожала душа. Князя оглушал жаркий низкий рык, он терялся и забывал, где кончается сам, а где начинается чужое тело. Мишины руки были везде: жадные, неловкие и неосторожные. Он рисовал отметины, следы и красные борозды, но остатков его самосознания хватало, чтобы не пускать Андрею кровь. Хищный нос отслеживал царапины, а горячий, длинный язык увлекал его все ниже, все дальше. Князев лежал на диване, вцепившись руками в обивку и глядя на черные, лохматые космы Горшка. Он дрожал, мысли хаотично сплетались в ощущения, он не мог соображать, но знал, что среди поглотивших его чувств нет ничего похожего на «похоть», на «жажду». Если попытаться дать название тому, что вытеснило воздух из его груди и подменило кальций на первичный бульон, Андрей выбрал бы слово «тоска». И она принадлежала не ему. Погорелая трава. Смола. Перепачканный в саже, брошенный хозяином дом. Андрей замер на пороге, под его ногами захрустела древесина. Тени залегли в искореженных, опустевших углах. Душный запах черной пыли пробрался в нос и осел глубоко внутри событиями прошлого. У разбитого окна, в золе, Андрей нашел можжевеловый лист. Крохотным пальцем на полу кто-то вывел разибтое сердце. - Мих.. – выдохнул Андрей, и не услышал сам себя, но Миша все равно вскинул голову, медленно, неотвратимо. Внимательные черные глаза, подернутые пеленой желания, блуждали взглядом по лицу напротив, высматривая в мягких чертах отторжение. Безразличие. Страх. Андрей потянул за крепкие шерстяные нити свитера и пробормотал, когда губы Горшка оказалось в одном вдохе от его собственных: - Я здесь, Мих. Я с тобой. И даже если сам он едва ли осознал причину сказанного, Миша понимающе кивнул. Потому что иначе и быть не могло. Горшок ткнулся лбом в ключицы Князя, пропустил руки под его спиной и глубоко, расслабленно вздохнул. Напряжение голодной, дикой лесной твари покинуло мышцы. Прикосновение губ к шее, у самой раны, было нежным и боязливым. Андрей кивнул. Он сморщился, когда когтистые Мишины пальцы подцепили пластырь на коже и потянули его вверх. Князев не видел, но чувствовал, как расходятся края еще не зажившей раны, слышал, как меняется дыхание Горшка. И это был отличный момент, чтобы испугаться. Сухие подушечки чужих пальцев скользнули по шее с другой стороны – Миша обхватил его горло, чтобы притянуть ближе. Андрей вздрогнул, но в этом движении не было ничего от страха, ничего – от неприязни; ожидание. Предвкушение. «Каким же нужно быть идиотом, чтобы дважды сунуть голову в медвежий капкан». Профессиональным – вот, каким. А может быть, влюбленным. Андрей набрал в легкие побольше воздуха и закрыл глаза. Неширокие острые клыки Горшка снова пропороли кожу, по шее потекло, за шиворот, под лопатки. Князь вздрогнул, Миша – бесконтрольно застонал. Его язык не поспевал за струйками крови, да упырь и не хотел поспевать – так дурманяще пахло, так сладко пленило; и чем больше крови он упускал – тем крепче становился аромат. Потом он разберется со следами на одежде, на диване, все это не важно. Это – пыль. Он крепче сжал рукой податливое тело Андрея, глубже вонзил клыки и сделал глоток. Еще один. И еще. Зверь внутри зарычал, заворочался, ожил. Еще. Дай еще. - Миш.. ЕЩЕ. «Пап.. Андрей не просыпается. То чёрное, на шее, помнишь? Съело его». Миша медленно выдохнул, выпуская из легких весь воздух, и подался немного назад. Провел языком по шее, собирая все, что прежде упустил, облизнулся и взглянул на Андрея. Бесконтрольное желание угасло, на его место пришло тепло. От взгляда на румяные щеки, на едва приоткрытые глаза и лукавую улыбку. - Ну вот. А ты боялся. Миха засмеялся резко, по-птичьи – не то каркнул, не то крякнул – и прижался к болтливому рту своими губами. Скользнул по языку - своим, похитил тяжкий вдох Андрея и едва не забыл вернуть пластырь на место. Чай, не в сказке живут. Пригодится. * Горшок проснулся, когда в доме за пределами дивана уже вовсю кипела жизнь. Приглушенные голоса Андрея и Влада наполняли комнату. Мальчик хихикал, зажимая рот руками, Князь в чем-то клялся и, почти наверняка, напропалую врал. Миша сел, потирая лохматый затылок, зевнул до щелчка в суставном мешке челюсти и неспешно поднялся. Тело показалось ему непривычно тяжелым, но в этом ощущении не было ничего плохого: так чувствует себя человек, распластавшийся вдоль шезлонга на песчаном пляже после целого дня купания в теплом, ласковом море. Не усталость, а сытость. Очень похоже на счастье. - Аа, ну вот, мы разбудили папу, - Влад виновато заглянул в лицо Миши, появившись откуда-то из-за дивана. В руках он сжимал кружку свежего чая. От напитка приятно пахло мятой и чем-то еще, что Горшок давно уже не брался вычленять из ведьмовских составов Владоса и его сложных, многокомпонентных блюд. Если однажды Влад сварит на их кухне зелье вечной жизни, Миха особо не удивится. Отругает только, что котел бессмертием провонял. - Ниче, Владос. Я сам проснулся, - Миша растрепал светлые волосы мальчишки рукой и обернулся. Андрей смотрел на них из-за стола, улыбаясь краем губ и стуча карандашом по разлинованным страницам. Он что-то писал, но теперь его пальцы сжимали в кулаке мятый лист. Теплые солнечные лучи из окна за его спиной очертили уверенный профиль, обняли ровные плечи и скользнули по спине. «Рисуется», - подумал Горшок и легко усмехнулся. Ему идет. Князь, тем временем, забросил в рот кусочек мяса из нехитрого завтрака, смахнул бумагу в рюкзак и поднялся. - Это очень хорошо, что ты встал, Мих, - сказал он, подходя ближе. Что-то в его взгляде не понравилось Горшку, он нахмурил брови, а Князь против воли засмеялся. - Так, стоп. Давай не драматизируй, я носом чую твой мыслительный процесс. Мыслительно-окислительный, блин. Короче, - Андрей приобнял подошедшего к нему мальчишку и дурашливо щелкнул того по мочке уха. Влад хихикнул, - мне ребята звонили с утра. Пора возвращаться домой, искусство нести в массы и вообще. «Голые коки» - достояние народа, нельзя их скрывать от людей. - Что за коки? – оживился Влад, а Горшок закатил глаза: ребенка ему испортил. Князь, не признавая вины, но сохраняя интригу, продолжил, - я Сашке сбросил пару песен, которые здесь написал и твою, про лес.. пацаны в восторге. Мих, - он вдруг замялся, потер шею рукой, и это зрелище показалось Мише таким странным, что он всмотрелся получше. Нет. Князев и правда смущался. Во дела. - Мих, а поехали со мной? – вдруг выпалил Андрей, - ты и Влад. Я вам город покажу, там.. много чего есть. На студию съездим, я тебя с ребятами познакомлю. Может, пару песен запишем. У тебя голосище, Мих.. ну вот как надо. Да и Владу интересно будет, я уверен. Давно ты в городе был-то? Я.. Князь осекся, заметив, что хрупкие плечи под его рукой сильно напряглись. Кружка в руках Влада дрожала, а сам он не сводил взгляда с Миши. Тот помрачнел. - Плохая идея, Андрюха. Огонек надежды в глазах мальчишки вспыхнул, и тут же погас. Он опустил взгляд в кружку, с преувеличенным интересом разглядывая темные чаинки и ягоды. Его губы едва заметно дрожали, но Влад, конечно, не подавал вида, что расстроен. Острые маленькие клыки уперлись в нижнюю губу, стараясь сдержать ее, обиду и недоверие к решениям отца. Князь почувствовал себя сволочью, но так до конца и не понял, почему. Да. - Почему? Темный, тяжелый взгляд Михи скользнул по крохотной фигуре мальчика по правую руку. Он повернулся к сыну и, неловко улыбнувшись, попросил: «Владос, будь другом, принеси Андрюхины вещи из комнаты, а?». Влад ненавидел такое: когда отец считал его слишком маленьким для слов, для дел и для зрелищ. Он знал, что Миша никогда не станет скрывать от него правду, но запретить тянуться в её сторону Горшок все еще мог. Изобразив на лице подчеркнутое неудовольствие, мальчик шумно опустил кружку на стол и, как можно сильнее шаркая по полу босыми ступнями, подчинился просьбе отца. Андрей пронаблюдал метаморфозы Михиного лица. Сперва расслабленный, а затем – донельзя напряженный, упырь проводил Влада несчастным, полным сострадания взглядом. Его брови надломились, осанка окончательно испортилась, он обнажил клыки, но в этом мимическом жесте не было агрессии - разве что презрение к самому себе. Наконец, Миша сделал легкое движение вперед и склонился к Андрею; низкий голос хрипло зашептал: - Владу нельзя покидать корневище. Не сейчас. Кокон, Андро, держит его при себе. Не в смысле при Коконе, блин, а.. ё-моё. Как объяснить-то? – Горшок скривился от избыточной мозговой активности. Он поднял глаза к потолку, что-то забормотал, будто пытаясь разложить по полочкам ситуацию, и в первую очередь – для себя самого, а потом, наконец, вернулся вниманием к Андрею. - Его ум, его тело, его жизнь, Андрюх – я взял их взаймы. У Леса забрал, понимаешь, да? У земли, - слова Миши, простое сочетание звуков и слогов, заставляло Князя содрогаться от обилия мурашек. В основании шеи. В пояснице. Внутри. Он почесал плечо, чтобы отвлечь себя же от ощущений, а Горшок продолжал: - Кокон его держит. Он не.. не просто так дает нам время, понимаешь, да? И если я еще могу «растянуть» эти.. нити, ё-моё, между мной и Лесом, то малой не сумеет. Кокон утащит его назад. А если я не успею следом – заберет. Проглотит, свяжет, похоронит внутри и.. знаешь, че такое «избыток», Андрюх? Настоящий избыток, когда в тебе самом слишком много жизни, крови, ощущений, понимания, блин, в конце концов, но совсем нет места для.. ну.. – он ткнул длинными когтистыми пальцами в грудь Андрея, отчего последний тяжело сглотнул. - Не заслужил он этого, - подытожил Миша, - никто не заслужил. - Откуда ты знаешь, что так будет? – спросил Князев, и сам не узнал свой пришибленный голос. Слова давались ему с трудом, они царапали горло и обжигали грудь. Он не был уверен, что хочет знать ответ, но он так его жаждал, что едва ли мог устоять на месте. Он потянулся к Михе точно так же, как упырь тянулся к нему, и от сказанного последним всё, что было Андреем и носило его имя, вмерзло в собственную плоть. Казалось, сама кровь в его венах загустела и перестала течь, обратилась в крошечные кристаллы. - Я пытался сбежать – и не смог. Еще до Влада, - Мишино лицо исказилось болью, - когда жажда стала невыносимой, понимаешь, да? Я думал.. что плохого, если я поеду в город, скажем, если я найду кровь – настоящую, блин, которая помогает? Не обязательно в людях, я ж не тупой, Андрюх, и не маньяк какой. Я знаю, что больницы там есть, а при больницах есть банки крови, ё-моё. Таков живой ум, Князь, ты ж сам понимаешь: до тех пор, пока в тебе живо людское, всегда можно что-нибудь придумать, блин.. так, чтоб не во вред. Я ж от Леса многое взял, я выживать умею.. только.. когда я за границу деревьев шагнул.. – Миша теперь говорил совсем тихо, большинство слов Князю приходилось считывать по его пересохшим, обескровленным губам, - все внутри начало выворачивать нахрен, как если бы.. как если бы крючки в меня понапихали. В каждую клетку, понимаешь, да? В каждый кусочек, блин. И у каждого из сраных крючьев – леска. Пока болтается в коленях – ты о ней и не знаешь, но стоит сильно потянуть.. Горшок затих. Его безумный взгляд метался по комнате, по полу, по лицу онемевшего Князя – словно он на мгновение вернулся в тот злополучный час, когда решил, что свободен от своих долгов. - Короче, меня утащило назад. Сперва так, с-сука, легко повело. Предупреждающе даже, как мамка за рубаху тянет, чтобы в лужу ботинком не лез, а потом.. так больно. Так сильно тащило, Андрюх, что я когтями землю драл, зубами за корни цеплялся – и не смог, - он просунул кончик длинного языка в провал между передними клыками и невесело хмыкнул. Его глаза вновь обрели способность наблюдать настоящее, он облизнулся. В голос возвратилась сила. - Когда сам лезешь в Кокон, там хорошо. Спокойно. Будто в утробе, блин, за неимением сравнения получше, потому что даже постель после длинного заебистого дня такого чувства не дает. Принадлежности, что ли.. сопричастности, блин. А когда силком внутрь швыряет, Андро.. тогда случается «избыток». Я собственные кишки в руках держал, понимаешь, да? Я их держу, а они распадаются нахрен. Сквозь пальцы текут. Потому что они – не мои, все это, - он с силой и бессильной злобой ткнул себя кулаком в ключицы, - не мое. Мое сгнило, Андрюх. А когда все это – не моё, че у меня остается-то? Че я могу-то, сам, без всего этого? Чужое брать – вот, что. И Кокон толкает, толкает, блядь, и еще толкает, внутрь тебя – тебя настоящего, потому что кто ты такой, мать твою, чтобы злоупотреблять доверием? Кто ты такой, чтобы права качать, а? Крепкие Мишины пальцы сжались на плечах Андрея. Тот, словно вросший в пол и утративший контроль над собственным телом, от резкой боли, наконец, пришел в себя. Незаметно скривившись – рана в шее вновь дала о себе знать – Князь шагнул вперед, преодолевая немыслимое давление чужих рук, и обнял Миху. Одревеневшего, разъяренного, утонувшего в отсутствие воды. - Ты – это ты, Мих, а мясо – это просто мясо. Кончится твое – я своим поделюсь, идет? У меня, вон, на троих его с головой хватит. Может, пацаны заодно перестанут надо мной обидно ржать за то, что пухлый такой. Услуга за услугу, Мих. Он едва заметно выдохнул, когда Горшок в его руках обмяк. Стальные мышцы ослабли, грудь распрямилась, а лишний воздух покинул тело. Он, покрытая плесенью боль и, совсем немного – едкое одиночество. Миша сжал Андрея в ответ; не обнял – именно сжал, как игрушку с крупой, ткнулся лбом в его плечо и засмеялся. Тихо, хрипло и устало. Андрей, плотно сжав губы, погладил его по спине. - Спасибо, Андрюх, - теплое дыхание Горшка прошлось по шее, и Князь незаметно вздрогнул, - когда Влад станет старше, мы найдем способ, а сейчас.. сейчас, блин.. - А.. можно, мы Андрея проводим? Миха резко распрямился, глядя на стоящего в дверях комнаты сына. Мальчик прижимал к груди тетрадь Князя, позабытую в его комнате, и неловко переминался с ноги на ногу. Миша был уверен: он ничего не слышал – чутье никогда не подводило старшего из упырей, но не сомневался в том, что Влад все понял. Если бы Миша мог, если бы они оба могли – он бы не отказал Андрею. Значит, причина должна быть веской, и значит, однажды папа ему расскажет. Просто не сейчас. «Так надо». Папа никогда не врет. - Ну че нет-то, - Миха улыбнулся, похлопав Андрея по плечам и плотной рубахе, под которой теперь наверняка алели следы от его пальцев, - гитару не забудь, Андро. - Пусть у тебя будет, - Князь потер тыльной стороной руки горящую щеку, взвалил на плечо рюкзак и вздохнул полной грудью, - у меня дома еще есть, да и хрен я эту теперь настрою по-человечески. Навязал из струн макраме упырьское – нет уж, спасибо.. А ты это, если вдруг шедевр напишешь, скинь мне его – Владик научит. Я ему зарядку оставил, чтобы не терялись, ну и вообще. Не навсегда прощаемся, Мих. У меня такого отпуска насыщенного в жизни еще не случалось. И слава богу, пойми меня правильно, я человек впечатлительный, - он посмеялся, - но.. честно, я бы повторил. Пару раз. Да че там – до победного, м? Андрей подмигнул подошедшему Владу, взял у него из рук тетрадь и удивленно охнул, когда тонкие мальчишечьи руки сомкнулись за его спиной. - Обещаешь? – пробубнил мальчик, вжимаясь щекой в жесткую князеву жилетку. - Слово пирата даю. Андрей согнулся, стараясь игнорировать вес рюкзака на плечах, растрепал светлые волосы Влада и обнял его, погладил теплыми ладонями по плечам, - я тебе сказку недорассказал еще. Так что жди звонка. Он поднял голову, встретившись взглядом с Михой, улыбнулся ему и решил, что обязательно вернется. С альбомом. Может, с ребятами. И если Горшок кого-нибудь схарчит под картошку, он даже не расстроится особо. Может даже пальцем ткнуть в того, кто заслужил. Путь до стоянки Андрея и Кокона, на который Князь теперь глядел без былого восторга, занял едва ли больше двух часов. Влад, что прежний путь, до дома, весело вышагивал впереди, размахивая гибкой веткой и сбивая ей пожухлые листы, теперь едва переставлял ноги и держался рядом. Он слушал, как папа и Андрей обсуждают музыку и стихи, как первый возмущается, что Князь оставил ему всего один портрет и даже не нарисовал Владоса, а второй говорит, что за творчество надо платить, и за еду он перестал работать в нулевых. Ему было тепло, и в то же время, очень грустно. Влад старался идти так медленно, как это физически возможно, но очень быстро взрослые перестали подстраиваться под его шаг, и пришлось догонять. Ветер шелестел в поредевших кронах, Лес шептал свои напутствия мальчику и его отцу, недоверчиво качая ветвями в направлении незваного гостя. «Пусть бы шел», - шептала трава. «Пусть бы навечно», - отзывались кусты. Влад незаметно, зло провел кулаком по глазам и сглотнул тяжелый ком в пересохшем горле. Миша замер на месте, а Князь больше не стоял рядом с ним – он устроился напротив. Влад понял, что не любит такую расстановку тел в пространстве, она означает прощание. Он знал, что Андрей вернется – он дал слово пирата! – и даже скоро позвонит. Но так же хорошо он знал, что будет плакать, вернувшись домой или, может, по пути. А Миша не будет – он уйдет на охоту завтра, на день или на два, и вернется с пустыми руками. - Ну бывай, Андро. Ждем тебя в гости, ё-моё. Миша пожал руку Андрея, и это, наверное, было самое долгое рукопожатие из всех, что Владу доводилось видеть прежде. А, может, он помнил неправильно. - Влад, - Андрей сделал вид, что снимает невидимую шляпу, и мальчик улыбнулся. Против воли, вцепившись пальцами в свитер отца. - Пока, - пробормотал он чужим, незнакомым голосом. Князь кивнул. Он сгрузил рюкзак в погребенную под листвой машину, завел ее и, держа одну руку на руле, вторую выставил ладонью перед собой. Миша сделал то же самое, а Влад уткнулся носом в шерстяную ткань. Тихий шум двигателя вскоре стих, оставив позади себя лишь торжествующий ветер. ** Андрей припарковал машину недалеко от подъезда, выбрался наружу и размял затекшую спину. Рана под небрежной повязкой на шее зудела, будто ветряночный прыщ, глаза слипались от долгой дороги, а ноги слушались голову с большой задержкой. Князь бросил уставший взгляд на рюкзак, махнул рукой и направился в дом, совершенно не заметив, что бредущий по двору человек в черном пальто сбавил шаг у его машины. Поднимаясь по ступеням в подъезд, Князь не обратил никакого внимания на то, что человек, провожая его поворотом крупной головы, втянул носом воздух и провел языком по неестественно белым, острым зубам. - Значит, не показалось, - прохрипел неприятный, скрежещущий голос. Исчерченные шрамами губы растянулись в улыбке, а руки с неестественно острыми когтями погрузились в карманы пальто. - Не зря, стал-быть, бежал.