Зелёный свитер

      Следующие несколько вылазок ожидаемо прошли без Вадима: тот отлёживался, залечивал ранение и встречал новеньких, коих оказалось всего двое. Парни были толковыми, но, как и Олег в самом начале, не имели никакого боевого опыта, так что сразу в самое пекло их с собой не брали, дали немного времени на адаптацию и подготовку.       После очередной сложной миссии Волков отрубился раньше остальных и, как и предполагал, на утро проснулся позже всех. Парни уже и позавтракать успели, и узнать, что в ближайшие пару дней они точно больше никуда не высунутся.       Волков же первым делом умывается, курит и идёт готовить себе омлет. Глаза всё ещё слипаются, мозг после сна плохо соображает, но вкусно готовить это не мешает.       Из соседнего помещения доносится громогласный хохот — мужики, как всегда, веселятся и что-то бурно обсуждают. Собственно, а хули ещё делать?       За окном ничего не видать: всё замело песком, даже окна позакрывали, а то и здесь была бы песочница. На улицу курить выходить тоже не было резона, песка нажраться, да из трусов потом выметать. Олег уже однажды попадал в песчаную бурю, правда несильную, но приятного тоже мало. Песок потом вымываешь из всех щелей.       Садясь за стол, он обходит стороной то место, где всего неделю назад побывала его жопа. Усмехается и садится подальше, первым делом хлюпая свой крепкий сладкий чай с лимоном. Божественный напиток.       Костров на кухню заходит, совсем не ожидая встретить там Олега. Он, вообще-то, хотел покурить и спереть немного хлеба, но, видать, не судьба.       — Здорова. Только проснулся?       Хотя, чё это не судьба, когда очень даже судьба?       Вад нарезает хлеб, и, положив один кусок на другой, принимается за перекус. Готовить сегодняшняя смена на умела, а есть хотелось. Это не Волковская стряпня.       Всё ещё не проснувшийся Олег кротко кивает, зевая в ладонь. Глаза так и слипались, хотя поспал он прилично. Даже больше, чем ожидал.       — Что, совсем плохой завтрак был? — ухмыльнувшись, он бросил взгляд на уминаемый Вадиком хлеб. И даже не возмутился, что у них хлеба в ограниченном количестве. Какая нахрен разница, если всё равно зачерствеет от излишней экономии?!       — Ага, кашу переварили, недосолили, и умудрились сжечь. Бытовые инвалиды, чесслово, — бубнит Вадим, плюхаясь на скамейку.       Волков ложкой по тарелке молотит, набивая желудок вкуснейшим завтраком, а потом не спеша хлюпает свой чай, подумывая налить ещё. Вроде не бухал, солёного не ел, а какой-то дикий сушняк мучал.       Дошвыркав, именно этим и занимается. Чай он заварил свежий, чайник вскипятил, а лимона и сахара у них хоть жопой жуй. Всё-таки не зря они тогда склад обнесли, жизнь считай себе дважды спасли — когда ноги унесли и когда запасы спёрли. Олегу, кстати, за это приказ о повышении звания должен был со дня на день прилететь.       А вот на то, как Вадик доедает сухие два куска хлеба, Волков смотреть спокойно не может. Ну как можно так портить перекус?!       — Может я тебе бутеры лучше нормальные сделаю? А то у меня аж сердце кровью обливается от такого зрелища, — и он не преувеличивает. Олег бы и маслице намазал, и сырок построгал, да какую-нибудь зелень откопал. У них даже колбаса была! Сыро-копченая, твёрдая, конечно, на любителя, но всё же.       — Волков, это — инновационное изобретение армейской полевой кухни. Сэндвич с воздухом называется. Рецепт, короче, несложный: берёшь хлеб, отрезаешь два кусочка, кладёшь друг на друга, и вуаля! — готово.       Дракон запихивает в рот остатки «сэндвича с воздухом» и поднимает на Олега взгляд.       — Но ефли ты ховчеш мне шделать номаый утер, то я не поотив, — набив полный рот, невнятно вещает Вад, налив себе воды, запивая еду и проглатывая её. — Только смотри, чтоб тебе пизды потом из-за моих аппетитов не выписали.       Олег закатил глаза к потолку, когда Вадик представил ему «сэндвич с воздухом». Ничего более глупого он ещё не слышал, но других парней такое бы рассмешило. Волков же к еде относился серьёзно и, даже затратив минимум ингредиентов, мог приготовить что-нибудь съестное.       — Моя идея была склад обнести, так что если кому пизды и выпишут, так это тебе, — хрустя костяшками пальцев, отвечает он. Уже ножом пару кусков хлеба отрезает и достаёт сковородку.       Заморочился. Приготовил смесь из яйца, сметаны и подручных специй: паприки и молотого перца. Окунул хлеб в приготовленную смесь и выложил на смазанную маслом сковородку, а затем подготовил сыр и сосиски. Через какое-то время, когда одна сторона подрумянилась, он перевернул кусочки хлеба и выложил на них сосиски с сыром, накрыв крышкой.       В процессе готовки Олег спокойно мог не разговаривать — слишком увлекался делом, так что за всё время не проронил ни слова. На ходу прибирался за собой, выбрасывая мусор и убирая по местам продукты.       Когда всё было готово, он, налив Вадику ещё и чай, ставит всё это ему на стол, усаживаясь напротив. Себе вот он только чая с лимоном вторую кружку сварганил.       — Приятного, — подмигнув, свою чашку в руки берёт и хлюпает.       — Ну ничего себе, Ольга Батьковна, какие вы харчи мне состряпали, — Дракон смотрит на тарелку и тут же принимается за еду, переводя взгляд на Олега. — Слушай, Волчик, а ты где вообще готовить-то научился? Поваром что ли работал, или чё?       Волков чуть сдвигает брови на его «Ольгу Батьковну». То, что он умел и любил вкусно готовить, не делало его бабой, но огрызаться на эту тему он не стал, всё-таки знает, что у Вадика юмор такой. Грех обижаться.       — В детдоме на кухню пускала повариха наша, — спизданул, не подумав, а потом сделал длительную паузу, отпив ещё чая. Пути назад уже не было, да и что, собственно, такого в том, что он сирота? — Да, с восьми лет я рос в детдоме, — уточняет он (как будто Вадим давно не знает и совсем не читал его личное дело). — Там была повариха — тётя Галя, полностью не знаю как. Тётенька лет пятидесяти, работала у нас посменно. Ну вот, в её смену всегда было вкусно и сытно, ещё она могла тайком угостить всякими вкусняхами, а меня, за мой искренний интерес тонкостями кулинарии, даже пускала на кухню, по первой помогала, объясняла, что и как. А потом, подозреваю, ей было только в радость, чтобы помогал ей уже я.       Временами так и вовсе делал всё один Олег, в то время как она со своими больными суставами сидела в старом видавшем виде кресле и только без устали болтала, рассказывая о жизни своей тяжёлой. И с сердцем проблемы, и с суставами, что неудивительно с таким ожирением. Но все люди не без греха, тёти Галин грех — любовь к вкусной и жирной пище. Наверное, это тоже повлияло на Олега и готовить, и любить он научился не только канцерогенную пищу с обилием масла, жира, уксуса и другой прелести.       Ещё тёте Гале с сыном не повезло. Тот алкаш беспробудный: в долги влезал, нервы трепал. В общем, целый букет. И вот всё смотрела она на Олега и говорила, чтобы не спивался и не снюхивался. Такой хороший мальчик ведь. Но вся эта история только для Олега. Он даже Серому никогда не рассказывал о её жизни в подробностях — вряд ли ей бы такое понравилось. Да и кому это может быть интересно, если уж на то пошло?       — Она подворовывала, конечно. Что за повар не ворует? — Олег хмыкает. Он, в сравнении с другими поварами, просто ангел. Нимба только не хватает и крыльев для завершения святого лика. — Но это сущие мелочи, ведь на качество еды это никак не влияло.       Волков чай свой допил и подошёл к окну, закурив. Форточку, конечно, не откроешь, но тут хотя бы была пепельница. Так что он закуривает, усевшись на подоконник.       — В общем, славная женщина была тётя Галя. Кормила вкусно, готовить научила. Жалко только, что прямо перед моим выпуском инфаркт её шарахнул. Не спасли.       Для Олега после потери отца и бабушки это уже не было прямо-таки душевной травмой. Закалённый сталью, так сказать, но всё равно чувство опустошённости это принесло.       — Ну, знаешь, кто из нас не без греха? К тому же, насколько мне известно, персонал в детских домах вообще не славится какой-то великой любовью к воспитанникам или своему делу, так что, считай, тебе повезло, что она тебе такая там попалась и что инфаркт её хватил перед выпуском, а не раньше.       Костров откидывается на стену, и ковыряет зубочисткой в зубах. По-хорошему, надо бы как-то в ответ что-то рассказать, но мгновенно встаёт вопрос: «А нужно ли?»       Впрочем, от Олега какой-то подляны ждать сложно, так что можно хотя бы частично рассказать что-то о себе. Если, конечно, ему это вообще нужно. Если нет, то вообще супер, но у обычных людей, кажется, принято обмениваться какими-то такими фактами о своей жизни. Это, вроде, у обычных людей доверием называется.       Дракону стоило бы подумать, откуда вдруг у него порыв быть как нормальный человек. Себя он оправдывает только тем, что если вдруг он не расскажет что-то в ответ, то Олега может и упустить, и тот опять как улитка спрячется в раковину, а там хуй его достанешь.       — Кстати... ты спрашивал, почему Дракон. Хочешь послушать полную историю?       Свою внезапную откровенность Олег никак не мог объяснить. Но подсознательно, видимо, Вадику начал доверять, потому что он первый, кому Олег приоткрыл хоть какую-то завесу своей жизни. Не то чтобы он скрывал от других, что детдомовский, скорее просто не считал нужным об этом говорить. А тут как-то само вышло.       Он делает тягу, выдыхая клубы дыма прямо в помещение. Песчаная буря за окном разбушевалась пуще прежнего, так что об открытии форточки можно было даже не мечтать. Вкупе с жарой закрытые окна — настоящая удушиловка: помещения толком не проветриваются, системы охлаждения никакой, даже сраного вентилятора днём с огнём не сыщешь. Последний сгорел ещё в том месяце, тарахтел дни и ночи напролёт почти без продыху, вот и результат. А новые, как обычно, обещали потом подвезти. Там же целое дело: акт составить, старое списать, заявление на выдачу нового написать, а дальше пока рассмотрят, пока ответ дадут, пока бюджет выделят… Зима наступит.       Бюрократическая система в деле.       — Ещё спрашиваешь, — он ухмыляется, продолжая устраивать на кухне дымоган. Но когда этот дым глаза стал застилать, он всё-таки потушил сигарету и, спрыгнув с подоконника, открыл дверь на кухню. Руками стал размахивать, продвигаясь обратно к столу и удобно усаживаясь напротив Вадика.       Эту историю ему и правда хотелось знать, потому что здешние парни такой кликухи ему не давали, Костров с ней уже тут оказался. Но никто так-то не спорил, Дракон и Дракон.       — Моя маман — воспитательница в детском саду. Женщина — интеллигентнее не сыщешь, святая вообще, — начинает немного издалека Вадим. В принципе, эту информацию вряд ли как-то против него использовать можно — Раиса Степановна, царствие ей небесное, уже как несколько лет была на том свете, так что и шантажировать Вадима этим было невозможно, поэтому рассказывать можно было без рисков. — Она ещё и культурологией, мифологией и литературой увлекалась, детишкам вечно какие-то прикольные мастер-классы придумывала... короче, она постоянно находила где-то сказки разных народов и читала мне, когда я был мелкий. Вместо книжек про утят и поросят у меня были книжки про чудищ и адаптации мифов разных народов. Особенно сильно я любил «Хрустальную гору», и даже попросил соседского алкаша выстругать мне меч — ходил и пиздил им траву, типа я Иван-Царевич и сражаюсь с двенадцатиголовым змеем. Потом малость подрос, и стал сам зачитываться мифологией и всей такой хуйнёй. И особенно мне нравились мифы и сказания, в которых были драконы. Мне не нравились сказки, где они были просто злые чучела, мне нравились истории, где драконы были мудрые, сильные, как в «Сигурд сражается с драконом». Тоже, кстати, адаптация... А потом стукнула перестройка, маман начала пахать на трёх работах, на меня времени не оставалось, и я прибился к дурным компашкам. Книжки всё ещё читал, но как-то смог ужиться среди гопарей, которые тебе сначала хук пробивают, а потом спрашивают, есть ли закурить. Меня сначала на смех поднимали за мои увлечения, а потом как-то раз я горелкой чуваку руку запалил до мяса. Пацаны решили, что раз я люблю драконов, то можно и такую кликуху дать, тем более, что огнём я знатно покалечил человека. С тех пор и прицепилось среди пары человек, а окончательно приросло ко мне, когда мы подожгли рюмочную. У нас в компашке было много нациков — ну, знаешь, таких бритоголовых ребяток в берцах, которые топят за чистоту нации. Так вот хозяин этой рюмочной, нерусский армянин, задолжал Славику денег, и Славик решил, что лучшим выходом будет сделать вот такую вот хуйню — ему не жалко было, хозяин же «чурка», — Вадик сгибает пальцы на манер кавычек. — Я вообще по юности тем ещё пиромантом был, постоянно с горелками всякими игрался, на пустырях поджигал всякие штуки, поэтому я и в поджоге тоже участвовал. Вот после него окончательно и присосалось прозвище «Дракон», и меня стали бояться, — Костров закидывает руки за голову, гоняя во рту зубочистку, и закрывает глаза.       Развал союза, перестройка и кризис пришлись как раз на его горячие и лихие подростковые годы. Неудивительно, что, будучи человеком умным — спасибо тонкому и серьёзному воспитанию матери, — Вадим быстро смог адаптироваться к новым реалиям. А увлечение, помимо прочего, психологией, и вовсе заставило загордиться собой, и с тех самых пор и начались его эксперименты. Подмять под себя быдло, в компании которого он находился, было не так уж и сложно, и достаточно быстро Вадим смог завоевать авторитет. Управлять людьми без мозга было весело, но очень просто, и тогда захотелось чего-то большего.       С тех пор он и начал изучать окружающих его homo sapiens, каждый раз ставя себе цель препарировать и влезть в душу. А как только это случилось, как правило, Дракон терял всякий интерес к собеседнику и уходил.       Настоящих друзей, а не марионеток из-за этого у него, как несложно догадаться, не было.       — Такие вот пироги с котятами... — заключает Вад, открыв глаза и взглянув на Олега. — Забавно, да? С таким-то прошлым, да почти учёную степень имею.       Наводящих вопросов Волков не задаёт, слушает внимательно, не перебивая. Ему искренне интересно знать хоть какую-то часть жизни Кострова, что странно, прежде Олег плевать хотел на то, что рассказывают ему сослуживцы. Что-то важное он, конечно, запоминал, но в основном пропускал лишнюю информацию мимо ушей. Сейчас же всё было иначе, хотя значения Олег этому по-прежнему не придаёт. Ну просто чуть-чуть обменялись фактами из жизни, что такого-то? Он и сам не замечает, что всё больше и больше доверяется Вадиму, вылезая из своей прочной улиточной раковины.       Доверие — штука хрупкая, как хрусталь. Разобьёшь и уже не склеишь обратно, и обычно Олег сам опасался, что его предадут, обманут, бросят… Кто ж знал, что выйдет всё с точностью до наоборот?! Но предсказывать будущее никто из них не умеет, иначе бы не сидели сейчас вот так друг с другом, выворачивая (пусть и самую малость) душу наизнанку.       — Так ты не шутил, когда сказал, что был на стадии написания кандидатской? — он ухмыляется, облокачиваясь, почти ложась на стол. Уходить не хотелось, всё равно заняться больше нечем. А там везде парни галдят, более или менее тишина только на кухне. — Ладно, если серьёзно, то я был уверен, что ты вытворил какую-нибудь хуйню. Типа сливал бензин с машин, высасывая жидкость из шланга ртом, а потом решил закурить.       Со своей придурковатостью Костров вполне был на это способен, если уж на то пошло. А то, чем он занимался в суровые девяностые — не самое худшее, Олег слыхал о вещах пострашнее. Только вот сам Волков ни в чём таком замешан не был, возможно, потому что был малость помладше Вадика, а может просто повезло не связаться с дурной компанией.       — Ну, у меня нет каких-либо особых историй про кликуху. Всё банально до невозможности, — вздыхая, он кладёт подбородок на свои скрещенные на столе руки. — Да и самые страшные истории — это потасовки на районе, — которые на самом деле были не такими уж безобидными, — да бутылки с Серым в приёмный пункт сдавали.       Ещё как-то Волков в переходе на гитаре играл, собирая деньги на подарок другу. Он тогда ему раскраску редкую купил. В ответ Серый к его дню рождения тоже решил сделать особенный подарок. Пошёл картины свои продавать, чтобы деньжат подзаработать, а в итоге его какой-то сутенёр пытался завербовать в проститутки, приняв за рыжеволосую юную диву. Ещё голос резался, он еле доказал, что не девушка. Олег тогда ржал до слёз, а сейчас понимал, что не очень-то это смешно.       — Не шутил, — кивает Вадик. — Писал работу на тему социально-культурных особенностей общественного строя Рима в период существования Римской империи и хотел отследить взаимосвязь этих особенностей и особенностей правления императоров. Где-то одну четверть написал, а потом маму грохнули в переходе, и я сначала ушёл в запой, а потом призвался в армию по своей воле, и сразу, как только появилась возможность, умчал на горячие точки. Сначала, если честно, хотелось на мине подорваться, или типа того, но когда попадаешь в ситуации, где тебя могут убить, жажда жизни сама собой берётся, — Костров ковыряет зубочисткой между зубов, и вскоре откладывает её в грязную тарелку и достаёт новую, не пожёванную. — Маму, кстати, ёбнули из-за денег. Забавно, что в итоге-то у неё было рублей сто, а забили её жестоко — сначала пара ножевых, а потом пробили череп о бетонный пол. Хоронили в закрытом гробу — труп был изуродован. На похороны еле насобирали. Я тогда, кстати, как раз сливал бенз с тачек и действительно как-то подкурил и чуть не подорвался, но этого никто не знал, — Дракон смеётся, будто не о какой-то трагедии говорит, а о погоде.       Могло даже показаться, что ему плевать, но для себя он просто эту личную трагедию переварил, пускай всё ещё болело. Правда, виду он не подавал. Свою мать он искренне любил так сильно, как мог, и до конца пережить её потерю так и не мог.       Знать об этом было, правда, необязательно.       — Мы потом с мужиками тех ребяток нашли, кстати. Одного я лично забил насмерть, а с двумя остальными разбирались мои пацаны. То, что я кандидатскую писал и получил вышку, не мешало мне иметь связи и в маргинальных кругах.       На этом он свою историю заканчивает. Раскрыл немного о себе, и хватит — пусть Олег переварит. В конце концов, Вадик был самым обычным человеком, у которого в жизни хватало потрясений, трагедий, и боли.       Просто так циниками не становятся.       — А ты, выходит, невинное, чудесное дитя полей, — усмехается Вад. — Оленьи глазки не видели пиздеца в худшем его проявлении, а сам ты чист и непорочен, аки дева Мария, мать Иисуса Христа, спасителя нашего... нет, Волков, я не обесцениваю твои проблемы. Житуха в детском доме — та ещё хуета, насколько я слышал от пацана из нашей компашки.       Некоторое время Олег молчит, и правда переваривая информацию. Как-то от обычно скрытого Вадика её сегодня было очень много, что вызвало некоторое зависание мозга у Волкова. Последние слова он даже не комментирует, делая вид, что в сравнении с Костровым он и правда мелко плавает. Достаточно на сегодня откровений. Не станет он рассказывать, как огребал от нациков за то, что он татарин, как батю потерял, а за ним и бабушку…       — У Арии есть песня Колизей, — как-то уж совсем не по теме начал он после длительного молчания. — А ещё салат Цезарь назван не в честь римского императора. Его изобрёл и назвал в честь себя американский повар итальянского происхождения.       На этом познания Волкова о Римской империи заканчивались.       — Я, кстати, на экзамене так и ответил. Мне тройку поставили, — и он не шутил. Олег хорошо запомнил ассоциацию с этой песней, потому что тогда грустил из-за ухода Кипелова из группы. И готовкой этого салата он тогда девичьи сердца покорял, а потом и Серый любил пожевать эти листья с курицей.       Но на экзамене Серый готов был сквозь землю от стыда провалиться. Хлопнул себя ладонью по лицу и едва не запищал.       В ответ на внезапные познания Олега Вадик не удерживается и смеётся. Коротко, но заливисто и громко — нечасто от него можно увидеть хоть какую-то искренность, а тут нате-здрасьте — хитиновый покров, который он сам на себя нацелил внезапно сползает, обнажает душу настоящего, живого Вадима без масок и притворства.       — Чудесно! Был бы я преподом, «отлично» влепил бы не задумываясь, охуенный ответ, — сквозь смех выдавливает из себя Вад и, чуть успокоившись, шумно выдыхает. — О-ох, блять, Волков, ну ты пиздадельный, конечно. У меня таких перлов во время учёбы, кстати, не было. Я был очень прилежным студнем, который на все пары ходил, всё зубрил и учил, а по интересным предметам сам даже копал инфу поверх того, что давали. Но на экзамене сказать про салат — это сильно, — снова посмеивается Костров, потирая глаза. — Ладно. Ты, короче, как хочешь, а я пойду в казармы. Хочу малость почитать, чё там было у ацтеков, а потом, может, поспать удастся пару часов, — поднимаясь из-за стола, говорит Вад.       Вспоминать такое Волкову тоже смешно. Он до сих пор уверен, что два ему не влепили только за уверенность в своих ответах, познания в кулинарии и красивые глазки. Вообще статная, видная внешность часто помогала Олегу по жизни. Ему свезло, что большая часть учителей в школе были женщинами. Как ни крути, а симпатичных мальчишек они жалели больше всех, а Волков так ещё тем золотом был. Курил, да, но дрался всегда по делу, на гитаре играл, готовил вкусно, деньжат заработать мог, шоколадки таскал. Жаль, что эти навыки ему в институте не помогли. Там было несколько ни в какую несговорчивых преподавателей-мужчин, которых шоколадками не задобришь. А большие деньги у Олега не водились — всё уходило на съём однушки в Москве, оплату коммуналки и жрачку. Но что есть, то есть. Всё равно по специальности работать он бы не смог.       — Давай. Я пока обедом займусь, — а там и до ужина недалеко. Олег когда увлекался готовкой, не замечал, как пролетает время.