Полустрочники

Они завершили миссию в Бангкоке, упаковали очередного террориста-выскочку и передали в руки местным властям, которые даже не выкинули их из страны при первой же возможности, а позволили переночевать. Ласвэлл творит чудеса, не иначе. Вылет назначен на вечер, и раз у них на четверых из ран только синяки да пара потянутых связок, Прайс дает отмашку. Позволяет прошвырнуться по городу, воспользоваться редкой возможностью для передышки. Газ, как самый организованный из них, тут же начинает гуглить ближайшие к отелю достопримечательности и набрасывать маршрут. Джон предпочел бы пойти, куда глаза глядят, и найти приключений на пятую точку. Капитан будет счастлив прикупить новых сигар и пройтись по ярким местным рынкам, а старлей согласен на все, лишь бы у него ничего не спрашивали. В итоге они выбирают что-то среднее. Газ знает, где находятся красивые храмы и рынок, соглашается, что они могут дойти пешком и позволяет Джону вести их группку, петляя красивыми узкими улочками. А улочки эти захлестывает зелень. Куда ни глянь — густые кустарники и цветы — белые, малиновые, оранжевые и все оттенки между ними. Деревья с пышными кронами даруют тень — облегчение от влажной жары. И это местный январь. Джон косится на своего молчаливого лейтенанта, встречается с темным взглядом и подмигивает ему. Улыбается широко, когда тот закатывает глаза и сосредотачивается на видах вокруг. Он хотя бы сменил балаклаву на простую медицинскую маску и темные очки, но по своему обыкновению закутан до пяток во все черное. Джон в который раз восхищается его терморегуляцией. Или упорством. И тем, и другим, пожалуй. По крайней мере, старлей не сильно выделяется среди местных своей маской, здесь многие в них ходят. Но, конечно, он выделяется всем остальным. Джону бы смотреть на достопримечательности, а он не может отвести от Саймона глаз. Они прогуливаются по буддийскому храму с красивой красно-золотой черепицей и резными украшениями, которые оттеняются серым мрамором стен, колонн и ступеней. Газ сообщает им, что под золотой статуей Будды захоронены останки какого-то короля. Монахи в оранжевых одеяния семенят босоного в глубине помещений, лупоглазые туристы фотографируют все подряд. А в парке рядом поют птицы. Здесь мирно. Саймон снял очки, когда они зашли в прохладные стены храма, и теперь пристроился в углу, просто наблюдает за людьми. Он меняется среди гражданских. Теряет часть своих колючек. А может, вполне осознанно убирает их подальше? На редкие мгновения он становится мягче, расслабляется немного. И Джон ценит эти мгновения, бережет за ребрами. Не чувствует нужды нарушать спокойствие болтовней. Ему просто хорошо быть рядом. Тем более когда Саймон не прогоняет его из своего угла, а прикасается на мгновение плечом, словно в приветствии. Они прогуливаются по парку, вдоль канала с фонтанами, в котором качаются плавно кувшинки и даже нежно-розовый цветок лотоса. Бредут мимо статуй божеств, мимо раскидистых деревьев и по полукруглым ярким мостикам. Потом выходят снова на городские улицы, окунаются в поток людей, и Джон замечает, как Саймон снимает свои вечные перчатки и даже закатывает длинные рукава кофты. Джон подавляет в себе жгучее желание привлечь всеобщее внимание к этому. Он ведь так и знал! Ничто человеческое Саймону не чуждо. И тут же залипает на вязь выцветших татуировок на левом предплечье. Джон так редко видит бледную кожу, что сам уже готов достать телефон и начать фотографировать исподтишка. Словно турист, залюбовавшийся произведением искусства. Джон трясет головой в попытке прогнать наваждение. Обычно все не так плохо, но сегодня он конкретно плывет. Он сосредотачивается на разговоре Газа и Прайса, включается в обсуждение блюд национальной кухни, и специй, и войн за них. И тут они весьма вовремя доходят до рынка. Здесь раскинулись цветастые лавки, и продавцы зазывают покупателей, смешиваются аппетитные запахи с лотков, на которых представлены горы невиданной ранее еды, из магазинов звучит музыка, и под ногами снуют дети. Здесь шумно и оживленно, и Джон оглядывается на Саймона, оценивает его состояние бегло. Во время миссий лейтенант непоколебим, на базе чувствует себя, как дома, но вот среди скоплений народа, на гражданке, иногда… Иногда он не такой кремень, каким кажется. Сейчас, однако, он не теряет расслабленную покатость широких плечей, не хмурится, не сжимает кулаки. Осматривается с робким интересом, ловко уворачиваясь от прохожих и их сумок. Джон сам чуть не врезается в кого-то, пока пялится на него, ловит на себе прищуренный взгляд, пока извиняется. Негодяй еще и смеется над ним! Джон улучает момент и показывает ему средний палец, подтанцовывая под музыку. И Саймон выдыхает шумно, издает звук, который у него заменяет смех. Джон не может не улыбнуться в ответ. Они проходят мимо гигантского краба, растянутого над одной из лавок, размах его ног и клешней метра на полтора или больше. Джон сообщает всем, что в природе множество крабообразных созданий, потому что это эволюционно совершенная форма. — Представь, что у тебя ножи растут из рук, — говорит Джон Саймону, рассматривая острые клешни. — Ты был бы таааак счастлив. — Я могу пырнуть тебя и без рук вовсе, — бормочет тот. — Обещаешь только, — вздыхает Джон мечтательно. Втроем вместе с Газом они начинают спорить про то, как скоро люди эволюционируют в крабов, а Прайс, который отказался участвовать в дискуссии, ведет их всех в глубины рынка в поисках новых сигар. Они выныривают оттуда с сувенирами наперевес: капитан с увесистым пакетиком из табачной лавки, Газ со статуэткой Будды и расписанной чашой из кокоса, Саймон с набором разноцветных чаев, а Джон в новой яркой рубашке и в шортах для тайского бокса, которые крайне выгодно подчеркивают его мускулистые ляжки. Джон еще очень хотел взять настойку с вытяжкой из змеи или гигантской сколопендры, но Прайс категорически запретил. Джон дулся пока не приметил баночку с мазью, которая обещает снять раздражение кожи и разгладить шрамы. Подкинет ее Саймону, когда они вернутся. Вещевой рынок снова сменяется лотками с едой, и с одной стороны продают вполне привычные роллы, а с другой — тараканов. Жирных и мясистых, в них наверняка много белка, но Джон привык их жрать лишь в крайних случаях и изменять этой привычке не собирается. Зато на следующем лотке гордо представлены нанизанные на палочки скорпионы. — О! — Джон присматривается к закуске, хочет рискнуть здоровьем. — Хмм, жареные наверное вкуснее сырых, — произносит Саймон задумчиво. И Джон… у него столько вопросов, но Прайс за спиной лейтенанта делает кислое лицо и качает головой. Значит, тема щекотливая, и Джон благоразумно оставляет вопросы при себе. Он сам расскажет, когда захочет, да? В итоге они с Газом покупают по скорпиону, чокаются ими и кусают одновременно. Твердый панцирь хрустит на зубах, во рту солоно, а в носу жжется специями. Особого мяса Джон там не находит, Газ плюется в салфетку клешнями и хитином, пока Джон упрямо пытается разжевать. Саймон смотрит на него словно на подопытного в эксперименте. Словно только и ждет, чтобы Джон начал биться в судорогах от яда. Но ничего такого драматичного не происходит. Они покупают на пробу пару экзотических фруктов и простой лимонад, чтобы сполоснуть рот от скорпионов, идут гулять дальше. Капитан говорит, что пора поесть, но на ходу он это делать отказывается, если есть возможность найти стол и стул. Газ принимается гуглить едальни вокруг и задает маршрут. Они выходят на более широкие улицы с современными многоэтажными зданиями, которые блестят стеклянными фасадами на солнце. И здесь почему-то уровень шума выше, чем на рынке. Тротуар при входе в торговый центр, куда они направляются, забит людьми, в парке напротив тоже не протолкнуться. И везде вокруг — цветы. На каждом прохожем надеты бусы и венки из белых цветов, и каждый вокруг норовит подбросить горсть из лепестков, и в воздухе стоит тонкий сладкий аромат. В парке то и дело раздаются то ли удары гонга, то ли колокола, и люди словно поют что-то или молятся? Джон притормаживает в попытках протиснуться через толпу, когда замечает один радужный флаг, второй. — Что, эээ? — он оборачивается на Газа, который уже принялся гуглить, и видит, как у того взлетают брови на лбу. — Сегодня в силу вступил закон о равных правах на заключение брака, — читает он. — В торговых центрах проводятся массовые свадьбы. И тут цветущая толпа наконец расступается, и видно, как из распахнутых дверей магазина выходят одна за одной пары широко улыбающихся людей, которых усеивают белоснежными лепестками. Женщины в нарядных платьях идут, держась за руки, молодые парни в военной форме останавливаются на мгновение, чтобы поцеловаться под одобряющие выкрики толпы, а за ними выходят два старичка, прижимая к груди по розовой бумажке. У Джона встает ком в горле. — Жасмин, — доносится прямо у него над затылком. Он оборачивается, вскидывая голову, встречается с теплым взглядом карих глаз. Вокруг них парят лепестки невесомо, медленно опускаются на землю, на широкие плечи, застревают в светлых с проседью кудрях. — Все пытался вспомнить, — бормочет Саймон, поднимая руку, и Джон замирает на месте, не смеет даже вдохнуть. Саймон проводит пальцами по его ирокезу и… достает оттуда нежный белый цветок. Смотрит на него мгновение, а потом кладет аккуратно Джону за ухо. Гладит чуть заметно по чувствительному хрящику. — Тебе идет, — произносит негромко, и уголки его глаз собираются морщинками. Джон чувствует, как к лицу приливает краска. — Ха-ха, очень смешно! — ворчит, отворачиваясь и срывая проклятый цветочек. Его щеки пылают, и сердце бьется в груди набатом, но бутон жасмина он не мнет, не бросает, а прячет в карман рубашки. Прячет как все свои глупые порывы и желания, и мечты. Прятал от самого себя все это время, считал, что это пройдет. Но один взгляд на влюбленных тайских старичков… Джон морщится, шмыгает носом, мужественно игнорирует боль в груди и идет вслед за Газом куда-то вглубь толпы. Знает, что Саймон последует за ним, буквально чувствует лопатками тяжелый взгляд. Но старлей с ним только шутит. И он не виноват, что для Джона все всерьез.